Братство

Однажды вечером Ава возвращался домой и увидел его у подъезда. Дядя Миша стоял, покачиваясь, и громко, с хриплой злостью, матерился — при детях, женщинах и старушках на лавке. Дети замерли, развесив уши. Женщины негодовали, но ничего не могли с этим поделать.

Долг мужчины был призвать хулигана к порядку, и Ава вмешался.

— Дядя Миша, — сказал он, стараясь говорить уверенно. — Здесь же дети. Посмотрите на себя!

Дядя Миша огрызнулся. Что-то грубое. Пренебрежительное. Может быть, даже матерное, но слов было уже не разобрать.

Ава продолжил. Что нельзя так унижать себя и других. Что дети смотрят. Что ведь вы взрослый человек. И что это стыдно.

И тут Ава увидел.

Дядя Миша перестал качаться. Лицо его дрогнуло и распустилось в плачущей гримасе. Рука, только что агрессивно размахивавшая, повисла. Он медленно опустился на корточки у стены подъезда. И заплакал. Тихо. Закрыв лицо ладонями. Аве стало неловко.

На следующий день дядю Мишу увидели трезвым. Через месяц — аккуратно одетым. Он устроился на работу — дворником в соседний двор. Перестал пить. Совсем. Никто больше не видел его с бутылкой. И каждый раз, встречая Аву, он неизменно здоровался первым.

Этот случай был особенным не только потому, что дар коснулся взрослого. После него Ава понял окончательно — он ничем не управляет. Этот дар вообще ему не принадлежит. Он не источник. Он только проводник. Как почтальон, который не сочиняет письма и не знает их содержания, но приносит в нужный момент.

За три года он так и не нашёл закономерностей. Дар сам выбирал время. Дар сам выбирал адресата. Готов Ава или не готов, хочет помочь или не хочет — не имело значения. Ава в конце концов принял и это. Быть инструментом — не унижение. Унижение — пытаться присвоить себе то, что тебе не принадлежит.

За три года Ава стал в школе местной знаменитостью. Подростков иногда приводили из других школ. Приводили мамы, папы и даже бабушки. Слава расходилась кругами по воде.

— Наш ресурс, — шутил директор школы.

Жизнь шла своим чередом.

Но однажды всё оборвалось.

Девочка — десятый класс. Переход в одиннадцатый. Запущенная химия. Несколько пересдач. Учительница химии — аккуратная, строгая, чопорная женщина с идеально выглаженными воротниками — сначала терпела. Потом раздражалась. Потом обиделась.

— Ты меня что, совсем не уважаешь? — Сказала в сердцах она на последней пересдаче.

— Нет. — тихо ответила девочка, с дерзостью подростка.

Фраза прозвучала как пощёчина. Через неделю вопрос об отчислении был вынесен на педсовет.

Когда все собрались в учительской, стало понятно — решение принято.

Учительница химии говорила сдержанно, но в голосе слышалась обида, не остывшая, а только подсушенная официальной обстановкой:

— Это вопрос дисциплины. Это вопрос принципа. Если мы позволим такое отношение к педагогу — завтра будет хаос.

Все сидели молча. Это была пустая формальность. С одной стороны — девочка, с другой — отношения в коллективе. Спорить и ссориться никому не хотелось. Тем более что учительница была заслуженной и очень уважаемой.

И тут Ава взорвался. Несколько секунд он просто смотрел на стол, на папки с бумагами, на аккуратно сложенные руки учителей, а потом…

— Я хочу сказать, — начал Ава.

Голос его сначала был спокоен. Они даже не сразу поняли, что он против.

— Если ученик не уважает учителя, то, на мой взгляд, это поражение учителя. В первую очередь. Уважение нельзя потребовать. Его можно только заслужить. Если ребёнок говорит взрослому «я вас не уважаю» — это приговор. Но это приговор нам. Разве мы их не учим говорить правду? Быть искренними? А когда правда задевает нас — мы отвечаем исключением? Мы даже не обсуждаем возможность перевода её к другому учителю. Мы не ищем решения. Мы не пытаемся спасти. Мы просто наказываем. Фактически мы караем её за слово. За честно сказанное, кстати, слово.

— И главное. Вам не кажется, что мы слишком много на себя берём? Мы пастухи, — говорит Ава. — Мы пасём детей, как овец. Следим, чтобы не разбежались, чтобы не упали в овраг. Но не забыли ли мы главное? Это не наши овцы! Не нам решать их судьбы. Перечёркивать одним решением. Как вы можете выгнать ребёнка из школы — вырвать её из круга друзей, из привычной среды, из последнего года учёбы — за вырвавшееся слово?

Ава умоляюще посмотрел на учительницу химии.

— Вам больно. Я понимаю. Но боль — не основание ломать человеку жизнь. Иначе мы просто защищаем своё самомнение за счёт ребёнка.

Не помогло. Девочку исключили. С единственным голосом против. И на следующий день Ава не смог пойти в школу. В первый день — позвонил и сказал что-то короткое, формальное. Болен. На второй день уже не притворялся. Он отчетливо понял, что больше не сможет там работать, не выдержит этого спокойного, делового продолжения жизни, из которой вычеркнули ребенка. Он не мог жить в книге с таким финалом.

На третий день пришло другое чувство — ещё тяжелее. Ава метался по квартире, садился, вставал, подходил к окну. Он осознал, что бросил не только коллег, он предал дело всей жизни. Свое предназначение. Отступил, не выдержал, выбрал бегство. И теперь мучился. Ведь если вернуться, это будет означать согласие с их решением, если не вернуться — значит предать себя. К вечеру третьего дня боль стала почти физической. Ава сел на пол, прислонившись к дивану и закрыл лицо руками. А потом опустился на колени, и заговорил:

— Я никогда Тебе не молился. Я никогда не был верующим, но и неверующим меня тоже назвать нельзя. — Он запнулся.

— Если то, что со мной происходит, не от меня… значит, не я это придумал. Меня определил к этому Ты. Помоги мне, потому что я сбился с пути. Я не знаю, что делать. — слова давались трудно, будто Ава учился говорить заново.

— Я пытался делать всё сам. Быть сильным и правильным. Не помогло. Я уже не знаю, что правильно, а что нет. Поэтому прошу Тебя только об одном — укажи мне путь. Не дай мне ошибиться из слабости. Не дай мне отвергнуть то, что я должен принять. Потому что теперь я могу надеяться только на Тебя.

На следующий день Ава проснулся поздно. На часах было почти одиннадцать. Он, не торопясь, встал и занялся домашними делами, когда раздался звонок в дверь.

Ава открыл. На пороге стоял Паша, однокурсник и верный друг. Они не виделись с выпуска. Рядом с Пашкой стоял незнакомый мужчина в аккуратном костюме.

— Привет! — Пашка улыбнулся как будто они расстались вчера.

Ава несколько секунд оторопело смотрел на гостей.

— Паша? Ты… откуда?

— Из жизни, — пожал плечами Пашка. — Можно войти? Или ты всё тот же отшельник?

Они прошли в квартиру. Мужчина в костюме вежливо кивнул.

— Это Артём Сергеевич, — сказал Пашка. — Партнёр. А я… я, в общем, по делу.

Он неловко потер шею.

— Мы школу открыли. Частную. Работаем в том числе с трудными подростками. С теми, от кого обычные школы устали.

Ава замер. Пашка быстро продолжил, будто боясь, что его прогонят.

— Я, если честно, был против, того, чтобы идти к тебе. Говорил, объяснял, что это бесполезно. Но уж больно ты сейчас известен в городе Ава. Прямо чудеса какие-то про тебя рассказывают. Вот Артём Сергеевич и загорелся идеей тебя к нам переманить.

Хотя же знаю тебя. Тебя деньгами не соблазнить. Если бы это был кто-то другой, я бы сейчас красиво уговаривал — достойная зарплата, отличные условия, свобода, поддержка… Но ты же бессеребренник. Чего с тебя взять?

Пашка посмотрел Аве прямо в глаза.

— Поэтому я сразу сказал, что ты не согласишься. — он усмехнулся. — И пошёл просто потому что хотел тебя увидеть. Так что привет, Ава! Ну и пока. Потому что ты сейчас откажешься.

Повисла пауза. Ава смотрел на Пашку — и видел не только друга. Он видел ответ.

— Заткнись, дурак.

Пашка моргнул. Ава обнял его — крепко, неожиданно, как обнимают друзей после долгой разлуки.

— Я согласен, — сказал Ава.

Можно было списать это на случайность. На простое совпадение. Но Ава знал —помощь пришла. Простым звонком в дверь. И с тех пор его никогда не покидало чувство будто рядом, всегда есть чья-то тёплая и заботливая рука. Рука, которая всегда поддержит.

В новой школе дела шли так, что Ава иногда ловил себя на почти детской радости. Молодая команда, азарт, разговоры о новых методиках, о свободе и дисциплине. Он снова вёл историю, а по вечерам, когда обычные уроки заканчивались, к нему снова приводили детей. Были среди них и те, кто прошёл через ад. Алкоголь, наркотики, домогательства. Некоторые из них были как маленькие запуганные зверята. Не всегда с первого раза, но в конце концов беседы стирали с их лиц и из их душ перенесенную боль. Для этих бесед в новой школе даже отвели отдельный кабинет. Дар работал, как и прежде. Неуправляемо, но надежно, подчиняясь своей собственной неясной логике. И каждый раз Аве казалось, что он держит в ладонях что-то живое, что может в любой момент улететь.

Возвращаться домой приходилось поздно. В тот вечер он шёл через ночной двор. Еле-еле горели редкие фонари. Арка дома была темной, — длинный каменный коридор с облупившейся штукатуркой и запахом осенней сырости.

Сначала он услышал глухое рычание, а потом увидел их. У стены, прижатая к холодному камню, стояла девушка в лёгком осеннем пальто. Перед ней — огромный ротвейлер. Чёрный, с блестящей шерстью, и массивной шеей. Он стоял напряжённо, чуть присев на передние лапы, и рычал, оголяя зубы. Глаза его были сосредоточены на ней, как на добыче. Всё выглядело так, будто до прыжка — один миг. Ава не был героем. Он не умел драться с собаками. Но пройти мимо было решительно невозможно.

— Эй! — крикнул Ава.

Пёс резко повернул голову. Ава сделал шаг вперёд. Сердце билось гулко, в ушах стучало.

— Ты что устраиваешь? — продолжил Ава. — Ты кем себя возомнил? Волком? Ты вообще-то собака. Твои предки много тысячелетий служили человеку. Ты должен защищать, а не нападать. Ты почему напугал бедную девушку? Ты видишь, она боится? Ты почему себя так ведёшь?

Собака замерла. Девушка не двигалась — только глаза её были широко распахнуты.

Ротвейлер перестал рычать. В арке стало тихо. Теперь пёс пристально смотрел на Аву. Потом закрыл пасть. Выражение глаз изменились — исчезла сосредоточенность. Он опустил голову и медленно подошёл к Аве. Огромный, тяжёлый, он казался уже не опасным, а растерянным. Потом ротвейлер ткнулся лбом Аве в руку — осторожно, как будто проверяя. Повернулся, и не оглядываясь, побрел прочь, исчезнув в темноте двора. Ава стоял, не дыша.

— Так, даже собака, — мелькнула мысль. — А ведь собака не понимает человеческой речи. Здесь не было ни разума, ни логики. Было что-то глубже. Оно пришло, а потом ушло.

Ава повернулся к девушке. Только тогда он увидел её по-настоящему. Она была мучительно красива. В тот момент, когда взгляды встретились, Аве показалось, что перед глазами вспыхнула жёлтая молния. Короткий, почти болезненный всплеск света.

— Почему мне никогда не получить такой женщины? — подумал Ава с тоской.

— Вы в порядке? — спросил он, поразившись каким уродливым был его голос по сравнению с её красотой.

Девушка кивнула.

— Спасибо вам, — сказала она тихо.

Ава хотел сказать что-то ещё — что-то правильное, спокойное. Но слова рассыпались. Он чувствовал странное смущение, оказавшись в непривычной роли. Просто мужчина перед женщиной.

— Может быть, вас проводить?

Девушка улыбнулась.

— Да, пожалуйста, я очень боюсь, что он опять на меня нападет. Я живу здесь недалеко.

Они познакомились. Её звали Виктория и имя показалось Аве прозвеневшим в ночи колокольчиком. Всю дорогу Ава готовился пригласить её на свидание. И только перед подъездом понял, что отступать некуда. К изумлению Авы, она согласилась. Волна восторга накрыла его с такой силой что он чуть не убежал счастливый, не оговорив ни места, ни времени. А через три месяца сделал предложение.

Глава шестая

Следующим летом Вика сказала Аве, что беременна. Ава привыкал к мысли, что станет отцом. То, что для нее было просто и естественно, стало для Авы откровением. Семейная жизнь с самого начала казалась чудом. Тихим, но от этого ещё более удивительным. Ужин. Её смех из кухни. Разговоры перед сном, когда слова уже не имели значения, а важны были лишь интонации, взгляды и едва уловимые прикосновения. Он постоянно ловил себя на мысли, что смотрит на неё и не верит, что всё это происходит наяву.

Физическая близость почти оглушала. В возможности коснуться её — так, как он не касался никого и никогда, — таилась какая‑то непостижимая тайна. Каждое движение, каждый вздох становились откровением. Он запоминал линии её тела, как запоминают строки любимого стихотворения, — на ощупь, на вкус и запах. Её кожа пахла домом, теплом, безопасностью.

Иногда по утрам он просыпался первым и лежал, наблюдая, как солнце рисует на её лице причудливые узоры. В эти мгновения мир сужался до размера их спальни, а всё остальное — работа, тревоги, прошлое — отступало, теряло значение. Он думал о том, как это странно — вот она, рядом, дышит, и это не сон, не фантазия, а реальность, которую можно потрогать, обнять и прижать к себе.

Она была совершенна во всём. Он восхищался тем, как она морщит нос, когда смеётся, как щиплет нижнюю губу, задумавшись; как на секунду закрывает глаза, вдыхая аромат цветов. Эти детали складывались в картину счастья — драгоценной тайны, которая теперь принадлежала только им.

Он понимал, что это и есть то самое «долго и счастливо», о котором пишут в его любимых книгах. Рука в его руке, прогулка по улице, когда она, весело смеясь, взбивала в воздух опавшую листву. Вика называла это «пошуршать листьями».

Теперь во всём этом появилось что-то новое и неожиданное. Ребёнка он пока ощущал смутно. Тёплое движение под ладонью, снимки УЗИ, осторожные разговоры о сроках — всё это было реальным, но не до конца осознаваемым. Зато Вика — новая Вика — была рядом, живая, изменившаяся, чуть более уязвимая. Её он воспринимал особенно остро.

Беременность будто придала ей другой статус в его глазах. В его личной системе координат. Она стала центром, вокруг которого всё выстраивалось иначе. Это был почти инстинкт.

Они идут по улице — он уже автоматически чуть впереди, взгляд скользит по тротуару, отмечает выбоины, ледяные пятна, слишком быстрых прохожих. В магазине он подсознательно выбирает место, где меньше толчеи. В транспорте его тело само становится между ней и толпой.

Внутри включился древний механизм. Не рассудочный, не моральный — биологический. Что-то очень старое, появившееся до слов. Охранять. Беречь. Следить. Постоянно держать её в поле зрения. Даже дома, если она переходила из комнаты в комнату, он невольно вслушивался: не споткнулась ли, не ударилась ли. Если она задерживалась в ванной дольше обычного — он начинал тихо волноваться. Если выходила на улицу без него, просил написать, когда дойдёт.

Он привыкал к мысли об отцовстве через неё.

Он был уже почти одет и собирался выйти на кухню и поставить чайник, когда из спальни услышал громкий плач Вики. Испуганный Ава побежал к жене. В висках стучало — успокоить, защитить, спасти. Вика сидела на кровати и смотрела на свои ладони. Её глаза были широко раскрыты — беспомощные, испуганные. Ладони были в крови. На белой простыне расплывалось тёмное пятно, постепенно проступая сквозь ткань — тревожное, неумолимое свидетельство беды. Дрожащими пальцами Ава набрал номер скорой.

Больница. Коридоры. Запах антисептика. Каталка. Закрытая дверь. Его оставили ждать. Ава сидел на жёстком пластиковом стуле и тихо молился. Время распалось. Он не знал, сколько прошло — двадцать минут или два часа. Внутри — пустота. Когда его наконец позвали, он встал так резко, что закружилась голова. Пухлый, усталый врач говорил успокаивающе, как будто старался убаюкать.

— Не убивайтесь вы так, — сказал он, положив руку Аве на плечо. — Такое бывает. Я понимаю, сейчас вам тяжело. Но как врач могу сказать — всё обошлось достаточно неплохо. Осложнений нет. У вас ещё будут дети. Всё хорошо. Всё у вас ещё в жизни будет.

Ава уговорил пропустить его в палату. Вообще-то это было не положено, но он был настолько растерян и измучен, что врач сжалился. Она лежала бледная, с закрытыми глазами. Ава подошёл и сел рядом. Вика открыла глаза и посмотрела на него. И тогда Ава впервые увидел её новый взгляд. Он был другим.

Дом встретил их прежней тишиной. Та же прихожая. Та же кухня. Те же чашки на столе. Только простыни в спальне были другие.

С этого дня между ними появилась тонкая трещинка. Она была не видна, но ощутима. Внешне всё было почти так же. Но раньше между ними было живое тепло, которое не требовало усилий. Теперь ему казалось, что он касается стекла. Тонкого, прозрачного. Ава пытался поговорить. Вика настаивала, что всё хорошо, она просто устала. Но в голосе не было прежней любви. Она словно аккуратно, но настойчиво держала дистанцию, которую сама же и отрицала. Прошли недели. Он пытался быть терпеливым. Не давить. Не лезть. Но внутри росло напряжение.

Однажды Ава не выдержал.

— Вика, — сказал он тихо, — что происходит?

Она помолчала.

— Ничего.

— Нет. Происходит. Я чувствую.

— Я правда устала. — Вика отвела взгляд.

— Скажи мне. Я выдержу. Ты меня разлюбила?

Она закрыла лицо руками. Потом опустила их.

— Нет, но что-то сломалось, — сказала Вика.

Ава замер.

— В каком смысле?

— Внутри оборвалось что-то важное. Ты по-прежнему главный мужчина в моей жизни. Я хочу прожить жизнь только с тобой. Своих детей я хочу только от тебя.

Она долго искала слова.

— Но я сейчас не такая, как раньше. Это не значит, что всё закончилось. Просто… то, что было, невозможно вернуть. Это можно только возродить заново. Я хочу вернуться к началу. Хочу успокоиться.

Это для Авы было немыслимо. С первой встречи, с первого поцелуя, она стала для него всем. Всё в его жизни теперь соизмерялось с ней. Он не представлял себя без неё. Отдалиться — означало вырвать часть себя. Как вынуть из груди сердце и оставить его лежать, пока пытаешься вернуть любовь.

Он понимал, что она хочет, но не принимал это. И всё же ради неё он решил терпеть. Это было трудно. Очень. Он согласился на медленное, осторожное сближение. На свидания, как будто они не живут вместе. На лёгкость в разговорах, где нельзя касаться боли. Он улыбался. Шутил. Старался быть внимательным, но ненавязчивым.

А внутри его душу затопила туча. Постоянная. Тяжёлая. Она не уходила ни утром, ни днём, ни ночью. Он шёл на работу — и чувствовал её над собой. Разговаривал с коллегами — и слышал собственный голос, как будто издалека. Всё потеряло свою ценность. Успехи, привычные разговоры. Он не жил, а ждал.

С утра всё было как обычно — работа, короткие фразы, попытка держать лицо. Обычный тяжёлый день его привычной жизни. Вика ушла спать рано. Он остался на кухне один, сидел в полутьме, не включая верхний свет. Чашка давно остыла. За окном медленно опускался вечер, и в отражении стекла он видел своё лицо — постаревшее за эти месяцы. Вытянутое ожиданием.

В дверь позвонили. Звук был неожиданным в этой вязкой вечерней тишине. Сердце ударило быстрее — без причины, от внезапности. Ава поднялся, прошёл по коридору и открыл.

На пороге стоял Кай. Высокий, в тёмном пальто, которое делало его фигуру ещё более вытянутой. Лицо — знакомое, но изменившееся, резкое, с чёткой линией скул. Его ореховые глаза в полумраке подъезда казались почти янтарными. Повисла пауза.

Кай чуть заметно склонил голову и сказал:

— Ну, привет, брат…

Часть вторая

Кай

Глава седьмая

Спал Кай тяжело. Сон был беспокойным, обрывочным. Не отдых, а продол