Мифы о вампирах. От упырей и осинового кола до железных зубов и ван Хельсинга

Клод Лекутё

Мифы о вампирах. От упырей и осинового кола до железных зубов и Ван Хельсинга

Информация от издательства

Оригинальное название:

Histoire des Vampires: Autopsie d’un mythe

На русском языке публикуется впервые

Книга не пропагандирует употребление алкоголя и табака. Употребление алкоголя и табака вредит вашему здоровью.

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Éditions Imago, 1999, Published by permission of the Proprietor and literary agents, Cristina Prepelita Chiarasini (France) via Igor Korzhenevskiy of Alexander Korzhenevski Agency (Russia)

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «МИФ», 2026

* * *

Введение

Но меня из тесноты могильнойНекий рок к живущим шлет назад…Я нашла того, кого любила,И его я высосала кровь!Гёте. Коринфская невеста (1797)[1]

Мертвецы способны восставать из могил, чтобы досаждать и вредить живым, – такое верование укоренилось еще в незапамятные времена, ибо ревенанты – восставшие мертвецы, пришельцы из потустороннего мира – редко когда движимы добрыми намерениями. На этой почве людское воображение породило множество разных образов, малоизвестных нам по той причине, что в начале XVIII в. их решительно вытеснил вампир, образ которого мало-помалу обретал форму благодаря знаменитому Дракуле, получившему бессмертие с легкой руки Брэма Стокера (1847–1912), чей одноименный роман выдержал множество изданий и до сих пор выпускается[2]. Известно, что произведение Стокера по-прежнему служит источником вдохновения для писателей и кинематографистов. В 1993 г. Фред Саберхаген и Джеймс Харт[3] даже адаптировали историю графа Дракулы для сценической постановки.

В глазах широкой публики вампир – кровопийца, тот, кто по ночам является к спящим и, высасывая из них жизненные соки, обрекает их на медленную смерть. Благодаря книгам и фильмам нам хорошо знаком этот господин, который, как нас уверяют, жутко боится чеснока и креста, этот оживший мертвец, которого страшит дневной свет. При ясной солнечной погоде он таится в своем гробу или в деревянном ящике с землей из его могилы. Он спит там с широко открытыми глазами, меж тем как крысы охраняют его от всякого, кому случится оказаться поблизости. У вампира, как это положено истинному живому мертвецу, очень бледная кожа, неестественно длинные и заостренные, точно собачьи клыки, зубы, ярко-алые губы и чрезмерно отросшие ногти. Руки у него всегда ледяные и обладают стальной хваткой. Свое прибежище он покидает под аккомпанемент неистово завывающих собак или волков, а проникая в чей-нибудь дом, погружает его обитателей в неотвратимое оцепенение. Некоторые утверждают, что вампир умеет обращаться в муху, в крысу или в летучую мышь и в этом обличье подслушивать разговоры своих преследователей, что он способен общаться с собратьями-вампирами посредством телепатии. И что он может ловко, как ящерица, спускаться на землю с отвесных стен своего замка.

Вампир. Иллюстрация из книги Коллена де Планси «Истории вампиров и злых духов, дополненной исследованием проблемы вампиризма», 1820.

Collin de Plancy, J. Histoire des vampires et des spectres malfaisants, avec un examen du vampirisme. Paris: Masson et fils, 1820 / Harvard college library

Все эти подробности проистекают из народных преданий, пришедших к нам из далекого прошлого. Стокер собрал их воедино и наделил ими своего персонажа, что впоследствии и породило миф о вампире. Стокер определенно вдохновлялся произведениями авторов более ранней поры, хотя ни один из них никогда не создавал образа столь же сочного и убедительного, как его вампир Дракула. Путь проторил Дж. Уильям Полидори, написавший в 1819 г. повесть, которая так и называлась – «Вампир».

Произведениями на вампирскую тему отметились немало известных писателей, в их числе – Проспер Мериме со сборником «Гусли» (1827), а также Шарль Бодлер, Джордж Байрон, Сэмюэл Тейлор Кольридж, Феликс Л. Ю. Дан[4], Александр Дюма, Ганс Гейнц Эверс[5] и Теофиль Готье[6]. Кинематографическая история вампиров началась в 1913 г. с картины итало-американского режиссера Роберта Виньолы «Вампир», а «жалованную грамоту» на признание вампирской теме принес немой фильм ужасов немецкого режиссера Фридриха Вильгельма Мурнау «Носферату. Симфония ужаса» (1922), где жертва отважно удерживает вампира до рассвета и тот погибает в жгучих лучах солнца. В 1930–1940-е гг. выходит как минимум семь кинокартин про вампиров – по картине чуть ли не каждый год! С 1943 г. фильмы на вампирскую тему идут нескончаемым потоком, а начиная с 1958 г. каждый из ныне живущих имел хотя бы одну возможность полюбоваться на вампира в исполнении Кристофера Ли. Представленная в серьезном драматическом ключе или в жанре комедийного хоррора – как у Романа Полански в его фильме 1967 г., названном в американском прокате «Бесстрашные убийцы вампиров. Извините, но ваши зубы застряли в моей шее» (другое название – «Бал вампиров») – вампирская тема[7] пользовалась неимоверным успехом[8]. Это ли не доказательство, что она затрагивает животрепещущий вопрос и предмет наших неизбывных мучительных размышлений, а именно: что происходит с человеком после смерти? В 1992 г. кинотеатры начали прокат «Дракулы» Френсиса Форда Копполы, и с того времени желающие могли приобрести видеокопию этого фильма и содрогаться от киношных ужасов в уюте домашней обстановки. Не далее как двумя годами позже Нейл Джордан адаптировал для кинопостановки серию бестселлеров Энн Райс «Вампирские хроники» с героем-вампиром по имени Лестат, выпустив мистическую драму «Интервью с вампиром»[9]. Судя по всему, вампирская тема неисчерпаема, что доказывает кинематограф, в изобилии производя как блестящие образчики фильмов о вампирах, так и убогие поделки. В 1965 г. мы наблюдали, как вампира ввели в традиционный жанр вестерна (лента «Билли Кид знакомится с Дракулой»). А еще раньше, в 1962 г., вампира подмешали в историю Древнего Рима («Геркулес и вампиры»). В 1961 г. вампирская тема вылилась в противоборство между знаменитым силачом времен немого кино и вампиром в киноленте «Мацист[10] против вампира»[11]. И кто бы стал отрицать, что вампирская тема занимает важное место в нашем воображении?

По мнению социологов, пышный расцвет литературных и кинопроизведений на вампирскую тематику обусловлен тем, что они затрагивают сразу несколько из таких «значимых» вопросов, как болезнь, смерть, сексуальность и религиозное чувство. Более того, эти произведения показали, что образ вампира вполне пригоден для политической рекуперации, т. е. его можно интерпретировать в нужном смысловом ключе и приспособить под текущие политические цели. С 1741 г. понятие «вампир» приобрело новое значение: «тиран, высасывающий из народа жизненные соки»; вот и Вольтер писал, что «настоящие вампиры – это монахи, которые пируют за счет и королей, и народа»[12]. Карл Маркс считал кровопийцами капиталистов. Немецкий кинорежиссер и продюсер Ганс Гайссендёрфер уподобил графу Дракуле торжествующего Гитлера в художественном фильме 1970 г. «Джонатан» (оригинальное название Jonathan или нем. Vampire sterben nicht, «Вампиры не умирают»), давая понять зрителю, что идеи национал-социализма столь же живучи, как и кошмарные вампиры, – тогда как Ганс Гейнц Эверс в романе «Вампир» 1921 г. объединил восставших мертвецов с евреями. Клаус Шмидт справедливо замечает, что «в силу самой своей природы Дракула, антихрист, властен вызывать бесчисленное множество негативных и позитивных ассоциаций»[13].

Именно этой силе вампиры обязаны своим успехом, и это неизменно выигрышное качество: быстрый поиск в интернете выдает более двух с половиной сотен веб-страниц о вампирах, причем с дискуссионными форумами и чатами![14] А посмотрите, какие изысканные адреса у этих сайтов: тут и «Вампирский сад», и «Вселенная вампиров», «Логовище вампира», «Вампирские хляби» и прочее в том же духе. Из интернета мы узнаём, что существует Трансильванское общество Дракулы, которое издает ежеквартальный бюллетень под названием Internet Vampire Tribune Quarterly и держит тематические вампирские ночные клубы. Словом, поклонникам макабрических диковин есть чем утолить свое любопытство.

Иллюстрация к роману Брэма Стокера «Дракула». Эдгар Альфред Холлоуэй, 1897.

Stoker, B. Dracula. Westminster: Archibald Constable and Company, 1897

Вампир, эта зловещая в силу своих сверхъестественных качеств фигура, на протяжении веков будоражил воображение людей, а ученые мужи призвали всю свою проницательность для выработки удовлетворительных объяснений, почему этот мертвец после смерти расхаживает среди живых. Еще в 1679 г. лейпцигский теолог Филипп Рор написал историко-философское рассуждение о мертвецах, жующих в своих могилах, каковую тему в 1732 г. подхватил Отто, а следом, в 1734 г. – пастор Михаэль Ранфт. Последний разглядел связи между вампиризмом и ночными кошмарами, причем считал и то и другое иллюзиями, порожденными богатым воображением. Другие ученые продолжили этот нескончаемый спор: Готтлоб Хайнрих Фогт, Кристоф Пол и некий анонимус, подписывавший свои труды псевдонимом «доктор Веймар», посвятили себя обсуждению гипотетической нетленности тел вампиров. Из-за этого возникла некоторая богословская неувязка, поскольку в теории не подвергались разложению только тела отлученных от церкви. В 1733 г. Йоганн Кристоф Харенберг с ног на голову перевернул ситуацию своим трактатом о вампирах, а в 1738 г. Жан-Батист де Буайе, маркиз д’Аржан уже анализировал примеры вампиризма в своем романе[15].

Но если что и дало существенные основания для веры в вампиров, а также для бесчисленных научных трактатов, так это официальные отчеты властей, в том числе опубликованный в 1732 г. в Белграде оберст-лейтенантом Бюттенером и И. Х. фон Линденфельсом протокол о вампирах в сербской деревне Медведжа (Медвегиа)[16], равно как и доклад, обнародованный в том же году в Берлине Прусским королевским научным обществом. Из такого рода документов ученые черпали сведения и бесконечно анализировали их, а в 1746 г. аббат-бенедиктинец Сеньонского аббатства Огюстен Кальме (религиозное имя – Дом Кальме) обобщил все эти исследования в трактате «Рассуждения о явлениях духов, а также о привидениях и вампирах в Венгрии, Моравии» (Dissertation sur les apparitions des esprits et sur les vampires ou les revenants de Hongrie, de Moravie…), который в 1751 г. был переведен на немецкий язык и с тех пор неоднократно переиздавался[17]. Кальме считал, что балканские народы предрасполагают себя к вампиризму под влиянием грубой пищи и суеверного воображения. Основанные на рационализме и позитивизме, объяснения Кальме побудили Вольтера вставить в «Философский словарь» (ок. 1770) отдельную статью о вампирах. Одним словом, начиная с XVIII в. Европу наводняли беспрерывные потоки сведений о вампирах, в том числе прямые свидетельства их существования, которые мы находим в местных хрониках. Этому валу информации мы и обязаны, не говоря уже об упомянутых научных трактатах, несколькими выдающимися литературными произведениями, в том числе поэмой Гёте «Коринфская невеста»[18].

Внушительный массив сочинений на вампирскую тему питал воображение современников, но при этом искажал и извращал первоначальные верования, формировал общепринятые представления о вампирах, но самое главное – одним махом низвел целый ряд покойных злодеев и грешников до уровня всего лишь вампиров. Книги об этих кровопийцах выходили десятилетиями, однако за все это время так и не сподобились восстановить их истинный облик. Скорее, они создавались на потребу широкой публике – той самой публике, что поспешает в кинотеатры, чтобы пощекотать себе нервы комфортными экранными ужасами. Эти сочинения в той или иной степени придавали содержательность устоявшимся представлениям о вампирах, но среди них слишком редко встречаются объективные исследования, которые представили бы и грамотно проанализировали этот феномен, не впадая в абсурд и не призывая в помощь парапсихологию с психиатрией.

В настоящем исследовании я вижу свою цель в том, чтобы, опираясь на свидетельства из первых рук, очистить образ вампира от мифологических наслоений, заново разобраться, во что именно верили наши предки, и раскрыть образ мышления, из которого проистекает вера в вампиров. На мой взгляд, опора на реальность – пусть она давно уже не наша и нам неимоверно трудно прояснить мотивы в основе мировоззрения наших предков – фактор наиважнейший, хотя бы ввиду его антропологического значения. Вампир – это часть неправильно понятой истории человечества. Вампиру предназначены некая роль и некая функция – не мог же он взять да и возникнуть ниоткуда в XVII–XVIII вв.! Напротив, он вписывается в сложный комплекс сохраняющихся до наших дней представлений о жизни и смерти, хотя явно обедненный по сравнению с далеким прошлым, тем прошлым, которое часто путают с Темными веками, временами невежества и отсталости, которым положили конец восторжествовавший разум и эпоха Просвещения.

И все же не устаешь поражаться, что именно в эпоху Просвещения вампиры, точно эпидемия, распространились везде и повсюду. Любопытнейший факт, верно? По всей видимости, для просвещения умов потребовалось снова вытащить на свет божий старинные поверья, проанализировать их и разобрать по косточкам, чтобы изобличить всю их бессмысленность. Ну конечно! Вот только эффект это возымело лишь частичный, и доводы разума убедили только тех, кто и так считал старинные поверья плодами воспаленных чувств, оптических иллюзий или расстроенного воображения. Однако вампиры не перестают завораживать умы живущих по той несомненной причине, что «являют собой пробел в ткани научных убеждений, настолько прочно и органично сплетенных, что, думается, они никогда не пострадают от натиска со стороны невозможного», как заметил Роже Кайуа[19].

Не будите мертвых. Иллюстрация для книги «Легенды ужаса». Роберт Сеймур, 1826.

Seymour, R. Legends of Terror! and Tales of the Wonderful and Wild. London: Sherwood, Gilbert, and Piper, 1826 / University of Minnesota

Вампир, этот символ смерти и потустороннего, которые тайными тропами, но грубо и свирепо вторгаются в мир, откуда их выместили, есть не что иное, как беспокойство, порожденное разрушением порядка, расколом, несходством взглядов или противоречием. Леон Гозлан, серийный беллетрист[20] и автор ряда готических романов, в 1861 г. как нельзя удачно выразил эту мысль: «Но вампиры не вписываются ни в один порядок, класс или определение божьих тварей. Они – не мертвецы, но и не живые, они – смерть в обличье жизни; точнее, они – ужасающая гримаса того и другого. Мертвецы в страхе отвергают тьму, живых она пугает не меньше»[21]. Словом, вампиры – это парии, отверженцы, и нам впору бы скорбеть над их горькой участью. Поль Феваль[22] имел что высказать об этом устами героини своего рассказа «Графиня-вампир»: «Убей меня, убей же меня, молю тебя во имя Отца и Сына и Святого Духа! Нет пытки мучительней, чем проживать эту смерть и умирать в этой жизни»[23]. В романе 1875 г. «Город вампиров» Феваль отзывается об этих отталкивающих созданиях как о «…чудесном народе, который гнев Божий рассеял по окраинам нашей земли. Сыны этого народа, наполовину демоны, наполовину призраки, живы и мертвы в одно и то же время; они способны размножаться, но лишены благословенного дара смерти»[24].

Считаю своей обязанностью добавить несколько слов о своих источниках. Помимо трактатов XVIII в., где анализируются истории о вампирах, я углубился в первоисточники, давшие фактуру для этих трактатов, и некоторые из них вы найдете в приложениях. В сущности, это выжимки из местных хроник, газет и рассказов, ошибочно называемых преданиями. На самом деле уместнее называть их не преданиями, а меморатами; меморат – это устный рассказ-воспоминание, воспроизводящий личные впечатления о событии, которое, по мнению повествователя, достойно того, чтобы передать его потомкам; поскольку это событие из ряда вон выходящее, непонятное, оно приводит в замешательство, тревожит и пугает. Оно может послужить примером опасностей, коими грозят живым зловещие мертвецы, или перечислять все меры, которые следует предпринять местной общине перед лицом этого бедствия, чтобы избавиться от него. Предание – не сказка и не вымысел, рассказчик воспринимает упоминаемые события прошлого или настоящего как достоверные и, невзирая на отчетливый привкус сверхъестественного, прочно укорененные в повседневной жизни[25]. Предание неизменно отсылает к лежащей в его основе системе верований. Особенным богатством отличаются верования относительно мертвых, поскольку они все еще живучи, а некоторые народы Восточной Европы и сегодня бережно хранят унаследованные предания.

Поскольку Дракуле, этой инкарнации современного мифа о вампире, посвящено множество исследований, я представлю вам всех прочих личностей, кого принято обозначать собирательным термином «вампир», и возвращу их в контекст мировоззрения их времени, тем самым произведя своего рода археологическое изыскание вызревавшего в XIX в. мифа[26], с этапами становления которого мы познакомимся[27]. И перед вами откроется удивительный мир, на фоне которого романы покажутся вам лишь бледным его отражением, несмотря на все очарование героев с их побудительными мотивами и психологическими особенностями, напряженность сюжета и интерпретацию, когда в философском, а когда в религиозном ключе.

Глава 1. Миф о вампире

Мозг из моих костей сосала чаровница,Как будто бы постель – уютная гробница;И потянулся я к любимой, но со мнойЛежал раздувшийся бурдюк, в котором гной.Шарль Бодлер. Метаморфозы вампира[28]Авторы-основоположники

Отцами современного мифа о вампире считаются трое британских писателей: Джон Уильям Полидори (1795–1821), Джозеф Шеридан Ле Фаню (1814–1873) и Брэм Стокер. Заслуга первых двоих в том, что они в известной степени подогревали интерес к вампирам, зато третий, Брэм Стокер, в самом прямом смысле задал современный образ вампира. Почву подготовил готический литературный жанр, начало которому положил роман английского писателя Хораса Уолпола «Замок Отранто» (1764) и попутно вернул в литературную моду атрибуты зловещего пейзажа, так часто встречающиеся нам в произведениях о вампирах: развалины старинных замков, ветшающие часовни, заброшенные кладбища…

Джон Уильям Полидори

В 1819 г. Полидори в своей повести «Вампир» вывел образ жутковатого незнакомца, который объявляется на балу в разгар зимних увеселений лондонского высшего света: лорд Рутвен, примечательный мертвенной бледностью лица, безучастно взирает на окружающее его веселье, словно сам не в силах разделить его, а ледяной взгляд его серых глаз наполняет внезапным страхом сердца́, только что предававшиеся беспечной радости. Он обладает нечеловеческой силой, а умирая от гангрены, просит после смерти положить его тело на вершине горы, чтобы его омывали холодные лучи луны. Его предсмертное желание исполняют, но, когда за телом приходят, чтобы похоронить, выясняется, что оно бесследно исчезло. Позже он снова появляется среди живых и губит богатого молодого джентльмена Обри, который раньше водил с ним дружбу и успел понять, что лорд Рутвен, вступивший в брак с его сестрой, на самом деле вампир. Повесть заканчивается такими словами: «…но было уже поздно. Лорд Рутвен исчез, но сестра Обри уже утолила кровавую жажду ВАМПИРА». Созданная в повести обстановка причудливо-фантастична, щедро сдобрена разного рода жуткими подробностями, как будто автор больше старался разжечь воображение читателей, нежели снабдить их конкретными описаниями, из которых можно вывести типологические особенности вампира. Полидори отказал своей повести в счастливой концовке, поскольку лорд Рутвен все еще жив и продолжает сосать кровь у несчастных, кого выбирает себе в жертвы.

Такую же мрачную обреченность мы видим в романе Леона Гозлана «Вампир в больнице Валь-де-Грас» (1861), по сюжету которого персонажи не потрудились вбить кол в грудь вампира Брэма Стромбольда, «каковая оплошность им очень дорого обошлась. Бруколака[29] снова и снова возвращался в мир живых, причиняя горе и страдания многим семействам»[30]. В романе у Ричарда Мэтисона «Я легенда» (1954) вампиры пошли вразнос и высосали кровь чуть ли не у всего человечества, от которого осталась лишь горстка людей.

Повесть «Вампир» Джона Полидори дала начало вампирскому жанру в английской литературе. Ее сразу же перевели на французский язык, а годом позже Шарль Нодье написал на ее сюжет новеллу под названием «Лорд Рутвен, или Вампиры». В 1825 г. в свет вышел новый французский перевод повести Полидори. Вампиры пользовались оглушительным успехом. Как справедливо отметил один немецкий критик, «Созданный Полидори лорд Рутвен сделался кем-то вроде Дракулы XIX века». В 1820 г. Театр Порт-Сен-Мартен поставил на своей сцене мелодраму «Вампир», переделанную из повести Полидори тем же Нодье в содружестве с Пьером Франсуа Кармушем и Ашилем де Жоффруа. Вот как отозвалась на вампирскую моду французская пресса: «Нет ни одного парижского театра, который не мог бы похвастаться собственным вампиром! На сцене Порт-Сен-Мартен идет “Вампир”, в варьете – “Вампиресса”, а в мюзик-холле – “Три вампира, или Лучи лунного света”». Кровососы вторглись даже в чертоги оперы. Самая известная из них, романтическая опера немецкого композитора Генриха Маршнера на либретто Вильгельма Вольбрюка, была впервые исполнена в 1828 г. в Лейпциге.

Джозеф Шеридан Ле Фаню

В 1872 г. Шеридан Ле Фаню вывел в повести «Кармилла» вампира в женском обличье – вампиршу, избиравшую в жертвы исключительно женщин[31], которую поместил в длинный ряд нечисти из верований и преданий, восходящих к гулям, злобным духам и эмпусам[32] классической античности. Подобного персонажа можно встретить у Теофиля Готье в новелле «Любовь мертвой красавицы», а также в готическом рассказе «Семья вурдалака» А. К. Толстого, троюродного брата знаменитого писателя Льва Толстого. У Шеридана Ле Фаню молодая женщина по имени Кармилла однажды появляется в одном уединенном замке в Штирии и представляется Миркаллой, графиней Карнштайнской, которая умерла более ста лет назад, а ее могила находится в какой-то полулиге от замка. Далее начинается череда подозрительных смертей среди девушек округи. Потом происходит нападение на главную героиню Лору, от чьего лица ведется рассказ, и говорится, что в окрестных лесах, наводя ужас на их обитателей, водится упырь. Сведения о таинственной графине Шеридан Ле Фаню по крупицам и кусочкам рассыпают по всему тексту произведения: Кармилла, чье имя является анаграммой имени Миркалла, отказывается раскрыть приютившим ее хозяевам замка свое родовое имя, название своего поместья и даже страну, откуда она родом; никто в замке никогда не видел, чтобы Кармилла притрагивалась к пище; она никогда не молится; она не выносит ни похоронных, ни церковных песнопений; она способна покидать свою комнату, не раскрыв при этом ни двери, ни окна; у нее регулярно случаются приступы изнеможения; зубы у нее заострены, как клыки хищника; и она умеет обращаться в монструозную кошку, напоминающую Мару[33] с картины живописца Иоганна Генриха Фюсли «Кошмар», у которой много общих черт с вампиром[34]. Вот как Ле Фаню описывает первое нападение Кармиллы на Лору:

Ночной кошмар. Иоганн Генрих Фюсли, 1781.

Detroit Institute of Arts

Той ночью мне приснился сон, положивший начало долгой изнурительной болезни… Вряд ли это можно назвать бредом, потому что я хорошо сознавала, что сплю. Но я видела, что нахожусь у себя в комнате и лежу в постели. Обстановка была такой же, как вечером, когда я ложилась в постель, за исключением единственной детали: в спальне стояла непроглядная тьма. В ногах моей постели по полу двигалась какая-то смутная тень. Сначала я никак не могла ее разглядеть, но затем глаза мои различили зверя, черного, как сажа, похожего на чудовищную кошку. Вступив на коврик у камина, она полностью накрыла его своим телом, и значит, в ней было не меньше четырех-пяти футов длины. Исполненная дикой грации, она беспокойно кружила по комнате, как дикий зверь в клетке. Как вы догадываетесь, я похолодела от ужаса, но крик застрял у меня в горле. Кошка заметалась быстрее, в комнате стало совсем темно. Теперь я не различала ничего, кроме ее горящих глаз. Тут я почувствовала, что она легко вспрыгнула на мою кровать. Два широко распахнутых глаза надвигались на меня, приблизились к самому лицу… и вдруг грудь мою пронзила острая боль, как будто в кожу на расстоянии дюйма друг от друга глубоко вонзились две большие иглы. Я завизжала и проснулась. В комнате по-прежнему горела свеча. Ее свет выхватывал из темноты женскую фигуру, стоявшую у изножья кровати. На ней было просторное темное платье, густые волосы облаком окутывали плечи. Она стояла неподвижно, как каменная статуя. Казалось, она даже не дышит. Под моим взглядом женщина чуть переместилась, потом еще, приближаясь к двери. Дверь распахнулась, и незнакомка исчезла.