Шуты гороховые. Картинки с натуры

На скамейке приютился молодой человек. Он сидит затылком к пешеходам и рассматривает катающуюся публику. К нему подсаживается небритая личность в холодненьком линючем пальтишке. Отек лица, измятый цилиндр набекрень, пестрые брюки с бахромой и в пятнах, хриплый голос, развязные манеры – вот вам его портрет.

– Дозвольте, благородный милорд, цигарочку закурить… – говорит он. – Мерси. Вы отодвигаетесь от меня? Напрасно. У меня тело грязно, но душа чиста. Один мудрец в одном месте сказал… Ну, да черт с ним! Это вы на катающихся любуетесь? Отлично! Много поучительного, особливо кто вот праведное житие знает сих волкодавов…

Измятый цилиндр поднимает руку и прямо указывает на проезжающего в коляске купца с купчихой.

– Верьте совести, что это торговое чрево и моими динариями начинено, – продолжает он. – Вы на меня смотрите, когда-то и я с регалией в зубу в трех колясках разъезжал, а теперь вот вместо регалии копеечную сильву дубинозу курю. Пардон, что махоркой беспокою…

– Ничего, мне очень приятно, – отвечает молодой человек.

– Приятно? Шарме. Честь имею представиться. Пьер из купеческих оболтусов! А на фамилию мою вам наплевать! Три каменных дома и четыре лавки с лесным двором на одном шампанском пропоил. Все сии рысачники знают меня чудесно, прогуливали со мной, и ни одна шельма не кланяется. Желаете для сокращения времени, я вам и их биографии расскажу?

– Пожалуйста.

– Авек плезир. Вот эта шельма в коляске когда-то в Красном Селе в лагерях фруктами торговал, а теперь два каменных дома имеет. Пароль донер! Расторговался и стал молоденьких джентльменов деньгами ссужать. Сто рублей даст, на двести расписку возьмет, потом на векселек перепишет и так далее и далее – смотришь, радужная-то в тысячерублевое достоинство и превратилась. А потом с вексельком-то к папеньке или к бабушке: «Так, мол, и так, а хотя мы и люди махонькие, но все-таки вашего сродственничка и в долговом покормить можем». В Сибири места мало! Побывал у него в когтях и аз многогрешный. А уж что он этих самых купеческих оболтусов запутал – про то лишь осетровские да вьюшенские кабинеты знают! Пардон! Вот еще экземплярчик! Алхимик, доложу вам! Из меди золото делает. Медиум, даже можно сказать, был, ибо вес золотого браслета, например, мог увеличить до бесконечности единственно одним прикосновением собственных перстов с легкой примесью растопленного свинца. Алхимическая тайна его унесена в могилу его безвременно погибшим приказчиком, и теперь он спокоен. Пожалуйте, одно к одному. Березова бумажную фабрику знаете? Так это вот на стоялом рысачке-то его бывший артельщик. Обделал на левую ногу и скромнешенько фабрику бумажных картузов открыл да, прикрываясь сим ремеслом, и давай по дисконтной дорожке ходить! Десяточек векселишек мелкеньких учтет, смотришь – через полгодика их уже полтора десятка сделается. Крупных векселишек не брал, растут плохо, да и векселедатель об них хорошо помнит, а сторублевеньких да побольше, побольше! И уж какой же мастер насчет каллиграфии – беда! Усача в коляске видите? Военным писарьком когда-то бегал, потом у нотариуса служил, подтибрил векселишечков крупного домовладельца Сорокина, из копейки их в полтину обратил, домик купил каменный, сыт по горло, а суньтесь теперь к нему, так коли можно рубашку с вас снять, снимет! Ну, надоел я вам! Пожалуй, и ассе! Прежде всего, адье, а потом не одолжите ли келькшоз пур буар? Ей-богу, холодно, да к тому же и ливрея-то моя ветром подбита.

Линючее пальто встает с места и делает под козырек. Молодой человек дает ему гривенник.

У гор

Кишмя кишит народ около масленичных гор и балаганов на Марсовом поле. Все слои публики слились воедино. Костюмы поражают пестротой. Какой-то гул стоит в воздухе от звука шарманок, гармоний, завываний трубных оркестров, балаганной пальбы, говора и выкрика разносчиков; французская речь гувернантки, сопровождающей разряженных в пух и прах детей, перемешалась с ласковой руганью мастерового. Трещат орехи на зубах пригородных румяных красавиц в шугаях и «пальтичках», приехавших погулять под горами. Ласково летит им в затылок ореховая скорлупа, брошенная ловеласом в новой чуйке и в картузе с заломом. Мерно выступает жирный купец в еноте, надменно расхаживает рослый ливрейный гайдук среди мастерового плебса. Пахнет угаром самоваров, махоркой… Больше всего привлекают к себе «старики»-балагуры на каруселях; немало собирает около себя народа и живой медведь, прогуливающийся на балконе зверинца.

– А жалко вот этого зверя мучить, – рассказывает нагольный тулуп, – потому между ними зачастую и оборотни попадаются. У нас в деревне один мужик три года в медведях жил под скрытием.

– Это для чего же? – задает кто-то вопрос.

– А мать прокляла за непочтение. Уж после и спохватилась, молебны начала петь, кутью по дороге бросала – ничего не помогло, пока положенных годов не выжил.

– Да ты не врешь?

– Спроси Митрофана-плотника. Он ему шурин приходится.

Около балагана с вывеской «Американка огнеетка 10 лет и геркулеска» стоит купец с ребятишками в лисьих тулупчиках. Ребятишки так и разинули рты, глядя на вывеску, на которой изображена лежащая на воздухе женщина, черт, скелет и две отрезанных человечьих головы. Балаганщик зазывает публику:

– Пожалуйте, господа, сейчас начинается! С кого за кресло полтину, а с ребят и солдат половину.

– Все ли, как на вывеске обозначено, представлено будет? – спрашивает купец.

– Все до капельки. Пожалуйте!

– И головы резать будут?

– Отрежут в лучшем виде.

– А ну-ка побожись.

– Зачем же божиться, а только без обману. Пожалуйте, ваше степенство. Только вашу честь и дожидаем. Сейчас начинается.

– А игра будет настоящая или только одни разговоры без действия?

– Хорошая, самая нильская игра. Пожалуйте!

– Ну что же, пострелята, хотите нильскую игру посмотреть? – спрашивает купец ребятишек.

– Хотим, тятенька, хотим.

Купец распахивает шубу, лезет в карман за бумажником и подходит к кассе.

Тут же у кассы и двое мастеровых в синих кафтанах поверх тулупов. Они уже взяли билеты и мотают ими в воздухе.

– Постой, погоди! Прежде справка! – восклицает один. – Послушайте, земляк, у живых людей головы-то резать будут? – спрашивает он у зазывающего балаганщика.

– Зачем у живых? За это в Сибирь попадешь, а тут одно представление.

– Ну, коли так, давай деньги обратно, потому это обман.

У кассы спор.

– А как же у Берга-то настоящего арлекина пополам режут? – спрашивает кто-то.

– Так же и будут тебе настоящего резать! Отвод глаз и больше ничего! Потому у них машины. Машинами и штаны в виде невидимой силы снимают, машинами и по воздуху летают. Так, третьего года через машины эти самые и петух несся, машинами же у нашего хозяина и бумажник вытащили.

На балкон выходят музыканты в красных фесках. Лица у них вымазаны сажей.

– Спиридонов! Ты как сюда попал? Господи! И арапом вымазался! – кричит одному из них снизу солдат.

– Четырнадцать человек здесь из нашей роты, – откликается с балкона вымазанный.

– Можешь нас задарма провести?

– Коли бы ты был женской нации – с удовольствием. А мужчин – ни-ни! От хозяина воспрещено.

– Иди сюда вниз! Сходи! Мы попотчуем.

– Воспрещено актерам в костюмах по улице бегать. Да мы и хозяйским добром довольны.

– Ну, коли так, прощай! Кланяйся Анне Микитишне. Голенища-то продал?

– Продал.

Солдат отходит.

Вывеска с изображением толстой женщины, на груди у которой гиря с надписью: «16 пуд». Внизу толпа.

– Вот силища-то, братцы! Шестнадцать пудов на персях держит? Эдакую и не потреплешь, коли ежели в жены попадется! – раздается возглас.

– Где потрепать! Сама сдачи даст! Так звезданет, что кверху тормашками полетишь!

– А у нас на Калашниковой был один крючник, так одной рукой восьмипудовый куль держал, а другой двухпудовой гирей крестился.

– И с этой самой бабой, сказывают, один купец в Москве кулачное состязание имел, – вмешивается в разговор бараний тулуп.

– Ну?

– Обхватила его одной рукой, смяла под себя, наступила коленкой и говорит: смерти или живота?

– Что же купец?

– Сначала сто рублев ей отдал, чтобы помиловала, а потом затосковал, затосковал, что его баба обидеть могла, пить стал, повихнулся в уме, а теперь на цепи сидит. И ведь какой купец-то! Никому спуску не давал. Домашние все в синяках ходили и по чуланам от него прятались. Вот поди ж ты! На медведя один ходил, а тут от бабы сгинул.

– Мороженое хорошее! Господа посадские! Кто взопрел? Подходите! Угощу прохладительным! – выкрикивает мороженщик.

Около него стоят два мастеровых мальчика и лакомятся, слегка подувая на стакан с мороженым.

На балконе каруселей старик с льняной бородой свистит на рукавице под звуки оркестра. Против него пляшет молоденькая нарумяненная девушка в тирольском костюме и в серых шерстяных перчатках. Внизу опять гогочущая толпа. Меломаны поощряют танцорку, кидая в нее ореховой скорлупой и огрызками пряников.

– Эх, девушку-то жалко! – сострадает внизу сердобольная душа. – Такая из себя любовная и вдруг в эдакое ремесло пошла!

– Известно, подпивают! С трезвых глаз актеркой никто не сделается! – откликается другой. – Как хмель мало-мало отойдет, ей опять на каменку поддадут. Вот она и не может опомниться.

– А есть иные из ихней сестры и в люди выходят!

– Редко. А впрочем, года два назад тут одна черномазенькая ломалась. Из лица, что херувим. Пришел мясник один богатеющий на каруселях покататься. Увидал ее – тут ему смерть пришла! Сейчас это ее в свою шубу лисью завернул и домой. Теперь на конях катается. Дом ей каменный за Нарвской заставой подписал!

– Блины с пылу! Блины с жару!

– Сбитень горяч! С молочком, с перечком угощу! Господа нагольные купцы, поддержите коммерцию! – выкрикивает сбитенщик.

– Братцы, смотрите, драка! – раздается возглас.

– Где? Где?

Толпа отхлынивает от представления и бежит созерцать любимое русское зрелище.

В биржевом сквере

В биржевом сквере выставлены на продажу попугаи инсепарабли, канарейки. Есть обезьяны и морские свинки. Тут же в числе привозных зверей русская белка в колесе, чиж в клетке, подтаскивающий себе пищу в маленькой тележечке. В будках лают барбосы самой обыкновенной дворовой породы, выдаваемые, впрочем, за иностранных собак. На столах разложены раковины всех величин; тут же в банках золотые рыбки, ящерицы. Около столов и клеток бродят голландцы, немцы в куртках, из-под которых виднеются шерстяные вязаные фуфайки. Важно, заложив руки в карманы своих брюк и покуривая коротенькие трубки, они, как-то стиснув зубы и нехотя, говорят с покупателями только по-немецки, отзываясь незнанием русского языка, но, сцепившись с какой-нибудь чуйкой, ругаются по-русски так отчетливо, хорошо и сочно, что любой ломовой извозчик признал бы за ними полнейший авторитет в этом деле. День ясный, но гуляющих в сквере очень немного. Выдаются купец с купчихой, барыня с компаньонкой и ливрейным лакеем, двое ребятишек в сопровождении няньки, голова которой покрыта набивным платком с изображением карты Европейской Турции, и двое не то мастеровых, не то артельщиков.