Этюд в багровых штанах

Жена должна сидеть дома и штопать мужу носки, в перерывах – помешивать суп и подтирать сопли детям, даже если у них нет насморка. Муж в это время находится в засаде. Беспокоить его нельзя ни под каким предлогом. Засада – это святое. По выходным он тоже в засаде, только уж не знаю, в какой. И по праздникам общественный порядок бережет, пока дома салат «Оливье» в тазике подкисает. И не дай тебе бог, нарушить установленный порядок. Будет кричать, возмущаться, осуждать твое недостойное поведение. А после соберет вещи и уйдет в неизвестность. К другой дуре, у которой салат еще не прокис.

– Дура – это я, так надо понимать?

– Дура – это собирательный образ. А ты, Эфа, живой человек. И что-то мне подсказывает, что ты не особо рвешься замуж. Еще вопрос, кто из вас с Федоровым выйдет в дамки. По крайней мере, я не представляю, как ты режешь колбасу для «Оливье». В крайнем случае, если совсем гиря до полу дойдет, пойдешь в супермаркет и купишь готовый, и не с колбасой, а с бужениной. Потому что так вкусней и проще. Да и маникюр не пострадает. У меня все было иначе. Я покорно сидела дома и штопала федоровские носки, пока не поняла, что их проще покупать. От всех дырок все равно не избавишься. Иногда мне казалось, что он их специально делал. Больно аккуратные получались и всегда одного диаметра. Надо же чем-то заниматься в засаде. – Она поморщилась от нахлынувших воспоминаний:

– Потом взглянула на себя в зеркало и ужаснулась: за год замужества превратилась в толстую неопрятную тетку, от которой постоянно пахло щами. Ненавижу этот запах! А Федоров обожает кислые щи. Ты когда-нибудь мыла кастрюлю после этого блюда? Ужас! Пришлось выпросить у мужа противогаз, меня мутило от кислой капусты, грязных кастрюль и собственного вида. Про оргазм и не вспоминала: какой оргазм, когда крутишься с утра до вечера, а вечером засыпаешь, не дождавшись любимого, единственного и пока что законного. Он ведь в засаде. Любимый город может спать спокойно… А жене не грех и поволноваться.

– И?

– И решила взяться за себя. Первым делом отправила в мусорное ведро все носки мужа и вылила только что сваренные щи в унитаз. Кастрюлю, по-моему, тоже мыть не стала. Выбросила. Дальше было проще: нашла работу, записалась в фитнес-клуб, потратила деньги на новый гардероб и хорошего косметолога. Думала, вот Федя обрадуется: жена опять красавицей стала. Но нет: собрал вещи и ушел. Куда – сказать забыл. Просто ушел. Но перед уходом все-таки высказал ряд претензий: и к моему внешнему виду, и к внезапному отсутствию денег в семейной казне. Оказывается, он копил нам на летний отдых. Хорошая байдарка, палатка, рюкзаки и айда на Карельский перешеек против течения, навстречу приключениям.

– Переживала? – Новый образ сожителя мне нравился все меньше и меньше. Дай только домой вернуться, мигом всю спесь из него выбью. Шовинист! Женоненавистник! Сатрап! Тиран и деспот! – Плакала, наверное. Все-таки муж.

– Честно? Первые дни ревела белугой, а потом ничего, даже особый кайф нашла в своем женском одиночестве. Никто не указывает, всюду порядок, да и мужским вниманием не обделена. Я Федю не осуждаю. Просто мы разные. Он хотел получить домостроевскую жену, а я… Видимо, не умею быть женой. Размер роли не тот. По мне амплуа любовницы плачет. Ну, за любовниц!

– За любовниц! – Мы чокнулись и выпили.

– И все-таки Федоров мужик рассудительный, – вдруг сказала Анна, закусив коньяк хорошим куском шоколада. – Я ведь действительно по делу пришла. В такую передрягу, Эфа, попала, страшно признаться. Врагу не пожелаю. И главное, влипла по собственной глупости. Предупреждали ведь: не лезь, куда не надо. Но я же всех умнее и хитрее. Полезла, дура такая. Теперь вот каждое утро просыпаюсь и боюсь, что этот день станет последним в жизни. Каждый вечер ложусь спать и благодарю Бога, за то, что он мне еще несколько часов пожить дал.

– Ты заболела? – испугалась я.

Анна отмахнулась:

– Тьфу-тьфу. Тут другое, – она немного помялась, словно раздумывала, говорить или нет, но потом решилась: – Все равно поговорить не с кем. Иногда хоть волком вой. В общем, так… Все дело в моей работе.

– То есть? – Я уткнулась в бокал с вином, раздумывая, как бы поскорее закончить разговор, который вдруг стал в тягость. Проблемы на работе – не повод благодарить Бога за каждый прожитый день.

– Не офис, а морг какой-то. Люди мрут, как мухи. На двери даже можно табличку повесить: «Опасно для жизни».

– Нашла чем удивить, в любом офисе сейчас опасно для жизни. Боссы корпоративную культуру осваивают, работнички план перевыполняют и ждут, когда им повысят зарплату. При этом условия труда оставляют желать лучшего: духота, стрессы, компьютерное излучение и прочие гадости жизни. По собственному опыту знаю. Побывала по обе стороны баррикад: и как работник, и как начальник.

– Тогда скажи мне, и как работник, и как начальник, что делать человеку, которому ежедневно угрожают убийством?

Я поперхнулась. Вопрос, как говорится, на засыпку:

– Надо полагать, что счастливица – это ты?

Анна невесело кивнула. Хотя откуда взяться веселью при таком раскладе?

– И как тебя угораздило?

– Случайно. Работаю в крупном рекламном агентстве. «Эдем». Может, слышала? Оно сейчас у всех на слуху. Деньги платят хорошие, люди замечательные, клиенты сплошь состоятельные. В общем, полный креатив. Но есть одно «но»: сотрудников убивают либо шантажируют. Только за последние полгода погибли две девушки – менеджеры по спецпроектам.

– Несчастный случай?

– Вряд ли удавку на шее и нож под лопатку можно назвать несчастным случаем, – грустно усмехнулась Анна. – Расследование зашло в тупик. Положа руку на сердце, расследованием этих убийств никто особо и не занимался. Отнесли в разряд глухарей и дело с концом. Девчонки были хорошие. Лена – душа компании, умница и красавица. У Дины двое ребят сиротами остались. Теперь их бабушка воспитывает, по слухам, мегера еще та. Я пришла в агентство через неделю после ее гибели. Случайно, по объявлению. И как ты догадываешься, заняла вакантное место – менеджера по спецпроектам, – Анна сделала добрый глоток коньяка и нервно продолжила: – Через два месяца мне на электронный адрес стали приходить угрожающие письма, потом начались звонки. Мужской голос, хриплый такой, регулярно сообщает, как именно он меня убьет. Только не говорит за что и когда. Вчера я нашла на своем рабочем столе пеньковую веревку и мыло. Ничего шуточки, а? Неделю назад мне подбросили картонный ножик со следами красной краски.

Я боюсь выходить на улицу, боюсь одна возвращаться домой. Любовников сменила – тьму. Когда кто-то есть под боком, немного спокойнее. Уткнусь в мужское плечо, глаза закрою и молюсь. Спаси и помоги. Только где гарантия, что среди них не скрывается убийца… Убийца, судя по всему, входит в мое окружение. Он прекрасно знает распорядок дня, привычки, даже цвет нижнего белья для него не составляет секрета. Несколько раз он был у меня дома.

– Как ты об этом узнала?

– Следы. Мокрые следы. Он их оставил на белом ковре. И в туалете, пардон, конечно, не спустил за собой воду. Рылся в ящиках с бельем и одеждой, разлил духи и шампуни. Я несколько раз меняла замок. Не помогло. Наверняка брал ключи из сумочки.

– И ты не настояла, чтобы Федоров тебя выслушал? – возмутилась я. – Сейчас ему позвоню, вызову сюда, благо недалеко идти, и вы все обсудите. Тебе нужна охрана. Поживешь у нас, пока ситуация не разрешится. Может, Федоров как мужик не очень, но как опер, поверь мне, он сто очков вперед даст.

– Он все равно не поверит, – вздохнула Анна. – Решит, что я специально все придумала, чтобы вернуть его внимание. Из ревности.

– Какая к бесу ревность, если речь идет о жизни и смерти? – крикнула я и только после поняла, что на нас стали оглядываться. И чуть тише добавила: – Аня, это не шутки. Речь идет о твоей жизни, как ни пафосно это звучит. Не понимаю, чего ты ждешь?

– Не кричи, Эфа, – тихо попросила Анна. – Криком делу не поможешь. Когда я поняла, что все очень серьезно, сама начала расследование. Вряд ли гибель моих предшественниц была случайной. Пусть я была и плохой женой опера, но все-таки я была женой опера. Знаешь, сколько книжек по криминалистике в свободное время прочитала? Сначала думала, что дело в одном из клиентов. Есть у нас такой банкир. Каримов. В депутаты рвется. Даром что до выборов еще палкой не добросишь, но он уже сейчас почву начал готовить. Первое время я на него и грешила. Девочки вели одни и те же спецпроекты, в большинстве своем занимались политическим пиаром. А где политика, там и грязные деньги. Это тебе любой обыватель скажет. Но когда лично познакомилась с политической кухней, поняла: деньги там, может, большие и грязные, но никто не будет убирать серую мышку-исполнительницу. Масштаб не тот. Мы – пешки и в большой политической игре никакой роли не играем. Получается, что искать нужно в ином направлении. Но в каком? Общих интересов у Дины и Лены не было. Дина – скромная мать-одиночка, Лена – разбитная девчонка, любительница выпить и погулять на славу. Как ни пыталась, я так и не смогла найти никаких точек пересечения. Кроме одной – агентства. А уж когда в своем столе нашла их фотографии, сделанные после убийства, поняла: убивает кто-то из «Эдема». Причем жертвой является только тот, кто занимает должность менеджера по спецпроектам. Теперь я на очереди. Я ведь тоже веду спецпроекты, будь они неладны.

– Аня, надо что-то делать! – воскликнула я.

– А что? В милиции уже была. Там виртуозно послали. Мол, когда найдем ваш труп, тогда и поможем, чем сможем. Думала, Федя посоветует что-нибудь дельное, но видишь, как все повернулась. Не судьба. И потом, Эфа, устала я бояться. Ты вот спросила, чего сижу и жду. Смерти, наверное. Я ее чувствую. По пятам ходит, с целым мешком инструментов. Дай бог, чтобы она была быстрой и безболезненной. Когда страшно, все остальное становится неважным. Страх пожирает тебя, оставляя одну оболочку. И потом я фаталистка – от судьбы не уйдешь. – В этот момент у моей собеседницы ожил телефон, проиграв знакомую мелодию из фильма «От заката до расссвета», странный выбор, однако, для такой женщины, как Анна: – Алло! Слушаю! Кто это? А, узнала… И что ты хочешь? Встретиться? Когда?

Она бросила обеспокоенный взгляд позади меня. Я рефлекторно обернулась, поскольку сидела спиной к окну. На улице давно стемнело, во влажных бликах фонарей отражались беглые тени. Показалось, или действительно от окна кто-то отпрянул, заметив мой взгляд? Анна тем временем уже закончила разговаривать и спешно подкрашивала губы.

– Эфа, я, пожалуй, пойду. Неожиданное свидание, надеюсь, ты меня извинишь за бегство? Но вполне возможно, сегодня моя жизнь изменится. Надеюсь, что к лучшему. Мне обещали защиту. Скорей всего, я даже уеду. – Она тараторила, стараясь заглушить внутреннюю тревогу: – Очень рада была с тобой познакомиться, надеюсь, что мы еще встретимся, не так ли? В спокойной обстановке. Можешь даже Федорова с собой привезти, обещаю, что не буду над ним издеваться, как сегодня. Обещаешь?

Я кивнула. Анна явно торопилась. И только придвинув стул к столику и взяв нарядную сумочку, вдруг нерешительно замерла:

– Эфа, обещай мне еще одну вещь: если со мной что-нибудь случится, ты обо всем расскажешь Феде. Хорошо? Результаты моих расследований лежат в квартире – голубая папка за собранием сочинений Достоевского. Ключи от квартиры у Федорова есть. Передай ему, что я его очень люблю. И о многом жалею. В том числе и о вылитых щах.

Она криво улыбнулась и побежала к выходу. Так обычно бегут либо навстречу любви, либо смерти. В данном случае верным оказалось второе предположение. Я не знала, что менее чем через час Анны Федоровой уже не будет в живых. Ближе к утру ее тело найдут около кафе, в котором мы так уютно посидели. Не знала я, что именно меня обвинят в убийстве Федоровой. Мой сожитель, помешавшийся от горя и угрызений совести, соберет свои немудреные пожитки и уйдет на свою холостяцкую квартиру. Не догадывалась я и о том, что уже через две недели начну работать в рекламном агентстве «Эдем», а еще через месяц получу первое угрожающее письмо и шелковую удавку в подарок. И бороться за собственную жизнь мне придется самой… Все это было впереди, а пока я сидела за столиком, пила вино и вглядывалась в дождливую темноту за окном, где притаилась смерть.

Глава 2

– Теперь ты понимаешь, почему я должен уйти, – Федоров умоляюще взглянул на меня (вот только не надо сцен, дорогая). – В сложившейся ситуации я просто не могу остаться.

Ну-ну, какие мы нежные и удивительные! В сложившейся ситуации… Я не могу остаться… Просто петровская ассамблея, да и только. Еще немного, и сделает книксен, сложив тощие кривые ножки в замысловатую фигуру. Пусть. Против ухода сожителя я не возражала: если мужик что-то решил сделать, он это сделает, сколько на нем не висни и не причитай. Виснуть на мужике я разучилась после потери невинности в десятом классе. Как правильно причитать, забыла после развода с Ивановым. Не повезло Федорову. Баба я закаленная, жизнью выдрессированная похлеще льва на боксерском ринге. Как там, в песне поется? Без меня тебе туда, любимый мой. В смысле туда тебе и дорога. Хочешь пешком, хочешь на троллейбусе. Подвезти не подвезу – извини, бензин кончился.

Впрочем, Федоров явно был согласен и на трамвай. В первый раз вижу, чтобы любовник так торопился оставить ложе любви и прочие удовольствия, которые нам приносит адюльтер. Даже вещи в кое-то веки сам собрал: из чемодана виновато торчали синий носок и рукав белой рубашки. Все! Клиент готов. Провожающих просьба выйти из вагонов. Пожелаем ему счастливого пути и попутного ветра! «Он улетел, но обещал вернуться», – сказала баронесса Мюнхгаузен вслед просвистевшему ядру. Федоров ничего не обещал. По крайней мере, в данный момент. Но так и норовил усвистать куда подальше. Скатертью дорога!

– Почему ты молчишь? – Федоров топтался на пороге, не решаясь закрыть за собой дверь. Чемодан притулился у его ног, как большой, побитый молью щенок.

– А разве нужно что-то говорить? – вялый вопрос так и повис в воздухе. Говорить действительно не хотелось, впрочем, как и устраивать шумные скандалы и кричать «Вернись! Я все прощу!». Я мечтала, чтобы он поскорее ушел. Господи, да уйдешь ты, наконец, вместе с этим дурацким чемоданом?! Видеть не могу. Слышать не могу. Помнить не хочу. Ничего не хочу. Милый. Хороший. Любимый. Единственный… Пошел вон!

Мечта исполнилась: хлопнула дверь, и наступила долгожданная тишина.

Так плохо, как сейчас, мне не было никогда. И дело не в том, что последние несколько часов пришлось провести в обществе двух малосимпатичных оперов, играющих в «плохого и хорошего полицейских». Играли они бездарно и неинтересно. Вдобавок от одного пахло чесноком и водочным перегаром, от другого хорошим французским парфюмом. Непереносимый симбиоз! В общем, ничего конструктивного, кроме дикой головной боли из этой беседы я так и не почерпнула: «За что ты ее убила?» – «Я ее не убивала!» – «Мы знаем, что ты ее не убивала, но все-таки за что?» – «Не убивала я!» – «А где алиби?» – «Алиби нет». – «Ага! А говоришь, не убивала». И так далее, до муторной бесконечности, плавно переходящей в физическую тошноту и усталость. Я им про Фому, они мне про Ерему. Спасибо Федорову, отмазал. Пришел. Ткнул в меня пальцем: «Она не убивала. Алиби есть. Я – ее алиби». Опера было ощетинились, как голодные волчата: мол, еще подозреваемый нашелся. Но вовремя опомнились – с Федоровым в таком состоянии лучше не шутить. С ним вообще разговаривать невозможно.

Так что из милиции мы вернулись в гробовом молчании. Только дома я поняла: он уверен, что Анна погибла из-за меня. Пусть я ее и пальцем не тронула, но ведь могла, теоретически?! Могла же… И о чем это мы с ней так долго говорили? Косточки муженьку и любовничку перемывали? Так-так… Значит, за спиной смеемся, а как беда пришла, на шею бросаемся: Федя, родненький, спаси. Он – герой. Хоть одну, да спас. А мы ему косточки…

Мой спаситель собирал вещи. Я также молча наблюдала за ним, свернувшись калачиком в уголке дивана. В чемодан летели носки, трусы, бритвенные принадлежности, тапочки и рубашки, в меня – умные и правильные слова. Как ни крути, погибла его жена, пусть и без пяти минут бывшая. Жалко? Жалко! Ко всему прочему, любовницу (без пяти минут будущую жену) обвинили в убийстве. Жалко? Еще как жалко! Что остается настоящему мужчине? Уйти! Идеальное решение. Он уйдет, и любовный треугольник превратился в параллельные линии, которые, как известно, не пересекаются. Ни вашим, ни нашим. Впрочем, и треугольника как такового не было: мы с Анной встретились один раз в жизни, поговорили и разошлись. Мне она понравилась. Я ей, судя по всему, тоже. В чем проблема? Проблема в стереотипе. Никто не поверит, что жена и любовница могут друг другу искренне симпатизировать и что муж и любовник способен довести ситуацию до подобного абсурда. Вот если бы Аня мне вцепилась в волосы, а я, к примеру, расцарапала ей лицо, то тогда и вопросов бы не возникло. Все правильно. Все так и должно быть. Теперь представим наш вариант. Любовница, то есть я, неожиданно узнает о существовании жены. Идет с женой в кафе и о чем-то с ней беседует. Затем жену убивают. Кто виноват? Тут и к гадалке не ходи – все указывает на разлучницу проклятую. Она и мужа увела из семейного гнездышка, и жену грохнуть решила. Причем весьма удачно, надо сказать. В смысле грохнуть. На мой резонный вопрос, зачем убивать жену любовника, если он собрался с ней разводиться, у нашей доблестной полиции нашелся ответ: чтоб не мешала. Видимо, к такой же версии постепенно пришел и Федоров. Логика всегда была его сильным местом. Вот уж не думала, что у наших отношений будет столь пошлый финал – синий носок в чемодане и «не надо сцен, дорогая!».

Наконец-то одна. Теперь можно выплакаться всласть и пожаловаться Гене с жабиком на свои проблемы.

Господи, кто же знал, что после ухода сожителя будет так больно?!

И зачем ты, Господи, придумал зуб мудрости?!

Зачем женщине мудрость? Особенно такой, как я. Мне и со своим-то умишком не справиться, а ты мне новую порцию IQ отдарил. Да еще бесплатно. Так сказать, бонус от небесной канцелярии. Живи и радуйся! Ой-ой-ой! Больно! Господи, хочу быть дурой! Чем тебя не устраивало число тридцать два? Зачем мне тридцать третий зуб, твоя любимая цифра? Я разве о нем просила?

Мудрость прорывалась с неожиданной прытью: не прошло и пяти часов, как язык ощутил ее ребристую поверхность. Белый клык и челюсти в одном флаконе. Фильм ужасов. Нервных просим удалиться. Десна ныла и кровоточила, голова кружилась, тело ломило. Судя по всему, летальный конец мне обеспечен. Кривясь от боли и дурных предчувствий, я набрала номер неотложки.

– Ну? – спросила меня дама, зевнув в трубку.

– У меня зуб болит, – пожаловалась я и на всякий случай уточнила: – Мудрости.

– Нашла чем удивить. Они у всех болят, когда лезут. Годков-то тебе сколько?

– Тридцать.

– Поздновато проклюнулся, – без всякого интереса протянула она. – Теперь намаешься, может, даже резать придется.

– Что, зуб? – я представила, как проклюнувшийся клык пытаются распилить прямо во рту, и ужаснулась. Картина маслом: пилите, доктор, пилите! – Зуб не дам резать.

– Десну, дуреха! – фыркнула телефонная собеседница. – Кому нужен твой зуб, тем более мудрости?!

– А что сейчас делать?

– Я тебе справочное что ли? Иди к стоматологу! Не хочешь? Почему не хочешь? Ах, сил нет! Тогда выпей водки и спать ложись. Утро вечера мудренее.

Я бросила трубку. Гиппократка чертова! Одной ногой мы стоим в капитализме, другой – давно и безнадежно вляпались в социализм, с его человеческим лицом. Тьфу! Здоровый больному не товарищ, они стоят по разные стороны баррикад. С традиционной медициной разобрались, а что нам посоветуют народные эскулапы? Я открыла «Народный лечебник». Шалфей, водка, крепкий сон. Не густо. Зуб снова сделал рывок вперед. Крепкий сон, шалфей, водка. Я застонала. До утра точно не дотяну. Может, действительно к доктору? Э, нет, туда мы еще успеем. К тому же что он мне сможет предложить? Вырвать зуб? Полдесны снесет, как потом такая кривая ходить буду?! Я теперь девушка одинокая, мне новый поклонник нужен. Экстерьер придется беречь. Водки в моем доме точно нет, а вот насчет шалфея не знаю…

От полной безнадежности набрала телефон родичей. Ответила сонная Клара. Оно и понятно: на часах полпервого ночи.

– Клара, у вас шалфей в доме есть?

– Нет, конечно, – проворчала бабуля. – Зачем нам шалфей?

– Зуб мудрости лечить, – простонала я.

– А зачем нам зуб мудрости? – резонно спросила Клара. – Нам и без него хорошо.

– Тебе, может, и хорошо, а мне тошно, – слезы хлынули как Ниагарский водопад, красиво и шумно. – С меня опять подписку взяли, Федоров ушел, зуб болит, никто меня не любит, никто не пожалеет. Вот простужусь, заболею и умру. Тогда поплачете на моей могиле.

– Так бы сразу и сказала, – забеспокоилась старушка. – А то шалфей, зуб мудрости. Сейчас поможем. Жди.

Семейная «скорая помощь» не замедлила себя ждать. Не прошло и пяти минут, как все домочадцы собрались на моей половине. Соня деловито мешала зубную микстуру, Фима виртуозно ругал Федорова, Клара и Карл гладили меня по голове. Близнецы показывали фокусы. Даже Ольга, питавшая ко мне сложные и противоречивые чувства, снизошла до маленького комплимента:

– Если бы не круги под глазами, ты бы выглядела вполне. Где-то на троечку.

Я огрызнулась:

– Да хоть на единицу, только бы боль прошла.

– Это из тебя присуха выходит, – сообщила жена моего третьего мужа. Близнецы весело заверещали:

– У Эфки присуха, у Эфки присуха!

– Ольга, заткни детей. Мы начинаем! – Тетка зажала мне нос, я инстинктивно открыла рот. Язык ощутил вязкую непереносимую горечь. Горло содрогнулось, принимая горячую травяную лаву. Уф! Хорошо пошла. Лучше водки!

Удивительно, но микстура помогла в считанные секунды. Раскаленный огонь в десне в последний раз вспыхнул и погас. Правильно говорят: клин клином вышибают. Оказав помощь физическую, родичи принялись за душевные раны.

– Ты, Эфа, не расстраивайся. Федорова тоже понять можно. Подумать только, даже нас провел. Двоеженец! А мы его как родного приняли. Даже сынком пару раз назвали. – Праведный гнев Фимы поддержала Соня:

– Порядочный мужчина не уходит от любовницы, которую обвиняют в убийстве его жены. Это неправильно.

– А как правильно? – ревниво включилась в разговор Ольга. – Отправиться с Эфкой в ЗАГС? Забыть о том, что у тебя была жена? Кто ее просил на ночь глядя тащиться в кафе с будущей жертвой? Сидела бы дома. Мужика обихаживала. Он даже без массажа остался.

– Кого – ее? – переспросил Карл.

– Эфу, разумеется, – фыркнула Ольга.

– Откуда мне знать, что она жертва? На ней время убийства не написано, – парировала я. – И потом… дело не во мне, а в Федорове. Он меня бросил.

– Конечно, – возмутилась Ольга, имевшая виды на моего сожителя. – Во всем виноват Федоров. Может, это он жену родную и придушил, чтобы под ногами не путалась? А потом и тебя бросил до кучи. Какая из тебя жена опера, если все время трупы под ногами валяются.

– Хорошая жена! – встала на мою защиту Клара. – Она мужу план делает.

– План надо делать по раскрываемости, а не по трупам, – обиделась Ольга. – Конечно, вы сейчас Эфку начнете жалеть и Федорова поносить на чем свет стоит. Дескать, сам он убийство организовал и любимую женщину подвел.

– А что, резонно, – хмыкнула Клара. – Странно, что такая мысль до сих пор нам не пришла в голову. По закону детективного жанра именно он и должен стать убийцей. У него, кстати, алиби тоже нет.

– Бабуля, Федя здесь ни при чем, – в один голос выдохнули мы с Ольгой. – Он, конечно, подлец, но не убийца.

– Смотри-ка, а девчонки наконец нашли общий язык, – засмеялся дед. – Если так и дальше дело пойдет, то на почве Федорова вы станете закадычными подружками. Оно и правильно: мужик сбежал, делить больше нечего.

– Карлуша, перестань, – мягко одернула его Клара. – Девочки и так переживают. Эфочка, а тебя не посадят?

– В ближайшее время нет, – я мрачно оценила свои перспективы. – Но в принципе могут. С учетом прошлых заслуг.

Родственники переглянулись, видимо, вспомнив мои прошлые заслуги. Просто как в песне поется: четыре трупа возле Эфы. А теперь вот и пятый образовался. Кому понравятся такие перспективы?

– Мы тогда тебе адвоката наймем, хорошего, – горестно вздохнул Фима. – Будем приезжать в Саблино. А там, глядишь, и срок скостят за хорошее поведение. Ты платочки будешь шить – козликом.

Представив саблинские платочки, я снова зарыдала. Весь эффект пошел насмарку.

– Сеанс семейной психотерапии закончен, – правильно оценила ситуацию Соня. – Пошли, ребята. Женщина должна плакать в одиночестве, иначе ее трагедия превращается в общественный фарс.

Тетка, конечно, была права. Есть что-то неприличное, когда человек плачет на людях. Потом бывает мучительно стыдно за красные глаза, распухший нос. Поэтому родственники деликатно удалились, а я осталась с жабой и крокодилом. Подходящая компания для одинокой женщины, не правда ли?