Вдохни мою нежность

Когда калитка за ним закрылась, Анна выдохнула. Только сейчас она поняла, что всё это время почти не дышала.

— Ну и дела, Светлова, — пробормотала она себе под нос. — Ты только что заключила сделку с человеком, который вчера тебя чуть не убил взглядом. И теперь будешь кормить его завтраками.

Она вернулась к работе, но теперь всё пошло иначе. Движения стали легче, мысли — светлее. Она обрезала ветки и представляла, что приготовить завтра: омлет с зеленью? творожную запеканку? а может, тосты с авокадо, пока ещё не совсем осень и можно найти в магазинчике приличные овощи и фрукты? Ей давно не приходилось готовить для кого-то, кроме себя и бабушки. И это странное, забытое чувство — предвкушение чужого утра — было неожиданно приятным.

Остаток дня Анна посвятила расчистке. Она решила начать с самого проблемного места — старой яблони, которая действительно почти легла на забор. Дерево было огромным, старым, но ещё живым — кое-где на ветках виднелись мелкие, сморщенные яблоки, которые никто не собрал. Она спилила сухие ветки, убрала упавшие стволы, подвязала то, что ещё могло держаться. Руки ныли, спина болела, но результат уже был заметен — яблоня больше не давила на забор.

Вечером, когда она показала бабушке результаты, Лидия Петровна долго молчала. Потом сказала:

— Берг приходил. Я в окно видела.

— Приходил, — не стала отрицать Анна. — Предложил помочь с садом. В обмен на завтраки и ужины.

— И ты согласилась?

— Согласилась.

Бабушка покачала головой, но в её глазах Анна заметила что-то, похожее на одобрение.

— Ты всегда была упрямой, — сказала она. — Вся в меня. Только осторожнее, Ань. Этот человек — он как та яблоня. С виду сухой, но внутри ещё живой. Только вот сухие ветки иногда ломаются. И могут поранить.

— Я знаю, — Анна поцеловала бабушку в морщинистую щёку. — Я буду осторожна.

Ночью она снова лежала без сна. Но теперь мысли были другими — не мучительными, а какими-то взбудораженными, лёгкими. Она думала о том, что завтра увидит его. Что он придёт к восьми утра и сядет за её стол, и будет есть то, что она приготовила. А потом они пойдут в сад и будут работать — вместе.

«Может быть, повод выходить из дома», — сказал он.

Анна повернулась на бок и посмотрела на тёмный дом за забором. Сегодня там тоже не было света. Но теперь ей казалось, что тьма уже не такая плотная. Будто где-то внутри зажглась крошечная искра — маленькая, но достаточная, чтобы разогнать тени.

Она уснула с мыслью о том, что надо встать пораньше и успеть приготовить что-нибудь особенное. Что-то тёплое. Что-то, что пахнет домом.

И первый раз за долгое время ей снились не туманы. Ей снилась музыка. Та самая, ночная. Только теперь в ней слышались не только боль, но и надежда — тихая, как шёпот, как обещание, как первый аккорд новой мелодии, которая ещё не написана, но уже зарождается где-то на границе сна и яви.

Глава 5. Рецепт штруделя

Первая неделя их странной сделки прошла на удивление гладко.

Каждое утро, ровно в восемь, Даниил появлялся у калитки. Он никогда не опаздывал и никогда не приходил раньше — словно у него внутри был встроен какой-то безупречный метроном, отмеряющий минуты с той же точностью, с какой его пальцы когда-то отмеряли ноты. Анна встречала его на кухне, где уже дымился завтрак: то пышный омлет с зеленью и сыром, то творожные сырники со сметаной, то каша с карамелизированными яблоками и корицей. Он ел молча, сосредоточенно, иногда бросая короткое «спасибо» или «вкусно». Анна не навязывалась с разговорами — она чувствовала, что ему нужно время привыкнуть к чужому присутствию. Но иногда, поднимая глаза от тарелки, она ловила его взгляд: не холодный, не отстранённый, а скорее изучающий. Словно он пытался понять, что она за человек.

После завтрака они шли в сад.

Работать с Даниилом оказалось… странно. Иначе Анна не могла это описать. Он почти не разговаривал, но при этом не был угрюмым. Он двигался — методично, точно, без лишней суеты — и его присутствие создавало вокруг какую-то особую тишину. Не пустую, а наполненную. Как в библиотеке. Как в храме. Анна ловила себя на том, что ей не хочется нарушать эту тишину пустыми словами, и поэтому она тоже молчала, занимаясь своим делом. Иногда они работали на разных концах сада, иногда — совсем рядом, разделённые только кустом смородины или грядкой. И это молчание бок о бок было удивительно… удобным. Правильным. Как будто они знали друг друга сто лет и не нуждались в лишних звуках.

Он выкорчевал пни, которые торчали из земли со времён деда. Он починил забор, подлатал калитку, укрепил покосившуюся беседку. Он орудовал топором так же легко, как, должно быть, орудовал пальцами на клавишах, и Анна иногда ловила себя на том, что засматривается. На его руки — сильные, с длинными пальцами и выступающими венами. На его сосредоточенное лицо. На капельку пота, которая скатывалась по виску и исчезала за воротником рубашки.

Она отводила взгляд и ругала себя. Ей нельзя было засматриваться. Ей вообще не следовало думать о нём в этом ключе. Он был соседом. Сложным, травмированным, закрытым соседом, с которым у неё был деловой договор, не более.

Но тело не слушалось разума. Тело замечало всё: как ветер приносит его запах — не одеколона, а чего-то природного, как нагретая солнцем древесина. Как он иногда, забывшись, напевает что-то себе под нос — обрывки мелодий, тех самых, ночных. Как однажды, когда она порезала палец о колючий куст, он вдруг оказался рядом, взял её ладонь и осмотрел ранку так осторожно, словно она была сделана из тончайшего фарфора.

— Нужно промыть и заклеить пластырем, — сказал он тогда. — У вас есть аптечка?

— В доме, — ответила Анна, чувствуя, как от его прикосновения по коже бегут мурашки.

Он промыл, заклеил, а потом ещё и настоял, чтобы она посидела в тени, пока он сам закончит обрезать куст. И Анна сидела на старой скамейке, смотрела, как он работает, и думала о том, что её бывший никогда так не заботился о ней. Никогда. Даже когда она болела. Даже когда плакала.

К концу недели сад преобразился. Яблоня больше не давила на забор — её подвязали, укрепили, и теперь она стояла ровно, как старая королева, расправившая плечи. Сорняки были выполоты, кусты подстрижены, а малину загнали обратно в отведённые ей границы. Даже клумбы, которые Анна считала безнадёжно погибшими, обнажили усталую, но живую землю, готовую к новым посадкам.

— Весной тут можно будет разбить цветник, — сказал Даниил в пятницу, оглядывая дело их рук. — Многолетники. Пионы, флоксы, может быть, лаванду. Она хорошо приживается у моря.

— Вы… ты разбираешься в цветах? — Анна всё ещё иногда запиналась на «ты».

— Моя мама была ботаником, — ответил он коротко. И замолчал, давая понять, что тема закрыта.

Вечером пятницы Анна приготовила ужин, как обычно. Но в этот раз — впервые за неделю — Даниил задержался за столом. Он съел свою порцию запечённой рыбы с овощами, выпил чай, но не ушёл. Сидел, вертел в пальцах пустую чашку и смотрел в окно, где сгущались ранние осенние сумерки.

— Ты не торопишься? — спросила Анна.

— Нет. Сегодня не тороплюсь.

И тогда Анна решилась. Она принесла из своей комнаты старую, потрёпанную тетрадь в кожаной обложке и положила её на стол.

— Что это? — спросил Даниил.

— Мои сказки. Точнее, попытки сказок. Я подумала… ты музыкант. Ты понимаешь, что такое ритм, композиция, гармония. Может быть, ты посмотришь? Скажешь, что не так?

Он взял тетрадь. Долго смотрел на обложку, потом открыл первую страницу. Анна замерла, чувствуя, как сердце колотится где-то у горла. Это было страшнее, чем показывать свои тексты кому бы то ни было. Сказки были её тайной, её убежищем, её самым уязвимым местом. И она только что вручила это убежище человеку, который мог разнести его в пух и прах одним неосторожным словом.

Даниил читал молча. Перевернул страницу. Потом ещё одну. Его лицо оставалось непроницаемым. Анна уже пожалела о своей затее и хотела сказать «ладно, не надо, это глупость», когда он наконец поднял глаза.

— Здесь есть опечатка, — сказал он. — На третьей странице. «Салавей» вместо «соловей».

— И всё? — выдохнула Анна.

— Нет, не всё. — Он помолчал. — Это… хорошо. На самом деле хорошо. Не идеально, но в этом и прелесть. Сказки не должны быть идеальными. Они должны быть живыми. У тебя они живые.

Анна почувствовала, как к глазам подступают слёзы — неожиданно, горячо, неконтролируемо. Она часто заморгала, пытаясь их удержать, но одна всё равно скатилась по щеке.

— Прости, — пробормотала она. — Я не знаю, почему плачу. Это глупо.

— Не глупо, — сказал Даниил тихо. — Ты просто боишься, что тебя не оценят. Что твои слова никому не нужны. Я знаю этот страх.

Он смотрел на неё, и в его светлых глазах Анна увидела то, чего не видела раньше: отражение собственной боли. Той самой, которую она прятала под слоями «я в порядке» и «всё нормально». Той самой, которая заставляла её считать себя «пресной» и «недостаточно хорошей».

— Откуда ты знаешь? — прошептала она.

Даниил отвёл взгляд.

— Я три года не мог сесть за рояль, — сказал он. — Не потому, что не умел играть. А потому что боялся. Боялся, что звуки получатся пустыми. Что я больше не способен создать ничего настоящего. И когда ты в ту ночь аплодировала… я разозлился не на тебя. Я разозлился на свой страх. Ты просто оказалась рядом.

В кухне стало очень тихо. Где-то за стеной потрескивали дрова в печи, на улице шумел ветер. Анна смотрела на Даниила и чувствовала, как рушатся последние стены между ними. Он только что сказал ей то, чего, возможно, не говорил никому за эти три года. И сделал это так просто. Так доверительно.