Эхо ветров Часть 1

Алексей Рубан

Эхо ветров Часть 1

Предисловие

Она стояла на склоне холма, в самом сердце тихой долины, где время, казалось, текло медленнее, а мир дышал ровнее. Под шёпот ветра она наблюдала, как он ласково колышет ветви старой ивы — те едва заметно покачивались, словно вторя невидимому ритму, древнему и бесконечно мудрому.

Лёгкий порыв коснулся её волос, заиграл прядями, чуть приподнял подол платья. Она закрыла глаза и вдохнула полной грудью — воздух был свеж, напоён ароматами трав и едва уловимым привкусом далёких земель. И в этот миг её охватило странное чувство: не просто присутствие ветра, а его внимание.

Почему, задумалась она, в нашем мире такое почитание ветра? Почему ему поют песни, к нему обращаются за советом, ему доверяют самые сокровенные мечты? Почему старики шепчут, что ветер помнит всё — каждое слово, каждый вздох, каждую надежду, когда‑либо произнесённую вслух?

При этой мысли она почувствовала теплоту — мягкую, обволакивающую, почти материнскую. Ветер, словно услышав её вопрос, стал нежнее: он окутал её плечи, будто лёгким плащом, провёл невидимой ладонью по щеке, обнял бережно, успокаивающе. В этом объятии не было силы — только забота. Как будто мир сам ответил: «Потому что ветер — не просто движение воздуха. Он — дыхание жизни, хранитель памяти, связующая нить между прошлым и будущим. Он слышит. Он помнит. Он бережёт».

Она улыбнулась, открыла глаза и посмотрела вдаль, туда, где горизонт сливался с небом. Теперь она знала наверняка: ветер — больше чем стихия. Он — живой. И он всегда рядом.

Софир — её мир, древний и мудрый, впадающий в забвение каждые десять лет ждал того, кто прочтёт знаки, соберёт осколки памяти и восстановит связь времён.

Она сделала глубокий вдох, чувствуя, как ветер шепчет ей что‑то едва уловимое — не просто слова, а обещание. Он говорил о пути, о долге, о силе, что дремлет внутри неё. И в тот миг она поняла: её путь уже начался. Не по случайности, не по воле чужих указаний — по велению сердца и ветра, что веками хранил память Софира.

Так начинается история, что пойдёт по следам ветров, сквозь тайны, забытые временем, через испытания и открытия — история о том, как эхо ветров может изменить судьбу целого мира.

Глава 1. Последний вздох архивариуса

В старинной библиотеке, где пыльные лучи солнца пробивались сквозь высокие окна, оседая золотыми дорожками на пожелтевших страницах, сидела юная Эрин. Вокруг неё, до самых сводчатых потолков, высились стеллажи с книгами — древними, как само время, с корешками, потрескавшимися от веков. Пахло пергаментом, воском и чуть‑чуть — горьковатой магией, что таилась между строк.

Эрин провела пальцем по корешку одной из книг — та осыпалась мелкой серой крошкой, словно шептала: «Всё проходит, дитя. Всё превращается в пыль…»

Она обернулась к своему наставнику. Архивариус сидел в глубоком резном кресле у окна, и закатное солнце золотило седые пряди его волос, будто венчая его светом уходящего дня. Его глаза, прежде ясные и проницательные, теперь смотрели куда‑то вдаль — сквозь стены, сквозь годы, сквозь само дыхание времени.

— Эрин, — голос архивариуса звучал тише, чем шелест страниц, — подойди ближе. Время уходит, а мне нужно успеть сказать тебе самое важное.

Девочка бросилась к нему, опустилась на колени рядом с креслом и взяла его морщинистую руку в свои — такую хрупкую, словно высохший лист.

— Мастер, — прошептала она, — не говорите так. Вы поправитесь…

Архивариус улыбнулся — слабо, но тепло, и покачал головой:

— Нет, дитя моё. Часы моей жизни отсчитывают последние песчинки. Но прежде чем я уйду, ты должна узнать правду — ту, что я хранил, как самое драгоценное сокровище.

Он с усилием приподнялся и указал на самый дальний стеллаж:

— Третий ряд снизу, седьмая книга справа. Принеси её.

Эрин метнулась к стеллажу. Книга оказалась вовсе не книгой, а свитком, завёрнутым в потрескавшуюся кожу, будто спрятанным от чужих глаз. Когда она развернула его на столе, по комнате пронёсся едва уловимый шёпот — словно ветер принёс обрывки чьих‑то разговоров, забытых давным‑давно.

— Видишь эту карту? — архивариус ткнул дрожащим пальцем в извилистые линии гор и лесов. — Это древняя карта, которая поможет найти путь к Сердцу Ветра. Где‑то здесь, в стране Гун, за хребтом Эждарах, в недрах пустыни Иссох… Там, в самом сердце забытых песков, сокрыт артефакт, что может вернуть утраченную память человечества.

Эрин почувствовала, как по спине пробежал холодок:

— Но… разве память не возвращается сама после Дня Пустоты? Мы же восстанавливаемся по записям, дневникам…

— Иллюзия восстановления, — хрипло произнёс архивариус. — Мы помним лишь то, что записали. Но настоящая память — чувства, переживания, связь поколений — она исчезает навсегда, как тает утренний туман. А скоро наступит новый День Пустоты. На этот раз мы не должны позволить ему случиться.

Внезапно окно распахнулось от порыва ветра. Свиток затрепетал, а с улицы донёсся странный звук — будто миллионы голосов одновременно вздохнули, словно сама земля вздохнула в тревоге.

И тут Эрин услышала это. Не просто шум ветра, а слова — чёткие, ясные, произнесённые на незнакомом языке, но отчего‑то понятные ей: «Найди и сохрани…»

— Ты слышишь? — глаза архивариуса загорелись слабым, но живым огнём. — Твой дар пробуждается. Ты — Эхо Ветров. Только ты можешь услышать и расшифровать шёпот воспоминаний, что ветер несёт сквозь века.

В этот миг дверь библиотеки с грохотом распахнулась. На пороге стоял огромный попугай ара с переливающейся радужной окраской — сапфирово‑синей на крыльях и огненно‑красной на груди. Он взмахнул крыльями и вдруг произнёс голосом самого архивариуса:

— Найди Сердце Ветра, дитя… оно помнит то, что забыли все.

Эрин вздрогнула. Попугай перелетел через комнату и уселся на спинку кресла архивариуса, внимательно глядя на девушку большими чёрными глазами — мудрыми, словно он видел все рассветы и закаты этого мира.

— Ара… — слабо улыбнулся наставник. — Значит, он нашёл тебя. Хорошо. Этот попугай — последний свидетель предыдущих Дней Пустоты. Он помнит то, что не записано ни в одной книге, что живёт лишь в ветре и памяти звёзд.

Архивариус с трудом поднял руку и вложил в ладонь Эрин крошечный хрустальный флакон. Внутри клубился серебристо‑голубой туман, словно кусочек самого океана, принесённый северным ветром.

— Это — Океанский Туман, дитя, — прошептал архивариус. — Выпей его. И северный ветер станет твоим проводником. Он будет шептать тебе путь к Сердцу Ветра — так же, как шепчет волны океану. Но помни: ветер говорит лишь тем, кто умеет слушать сердцем. Чтобы восстановить память мира, сначала нужно вернуть собственную. Ты готова к этому пути?

Эрин сжала флакон. Он был холодным, как утренняя роса, но внутри него билась какая‑то неведомая жизнь. Она посмотрела на архивариуса, на попугая Ара, который склонил голову набок, будто ожидая её ответа. В груди её теснились вопросы — тысячи вопросов, которые копились годами, но оставались без ответа.

Немного поколебавшись, она тихо спросила:

— А разве есть у меня выбор?.. Кто мы? Кто мои родители? Сколько насчитывает наша история? Кто её пытается уничтожить? И что от нас скрывают ещё? Есть тысячи подобных вопросов… Но одно я знаю точно: память нужно вернуть. И если я — Эхо Ветров, значит, мой путь — идти и слушать. Я готова.

Архивариус глубоко вздохнул, улыбнулся в последний раз — так светло, словно увидел что‑то прекрасное за гранью — и закрыл глаза. Ветер за окном стих, но Эрин всё ещё слышала отдалённое эхо: «Найди и сохрани…» — оно звучало в её сердце, как обещание.

Попугай Ара перелетел на её плечо и тихо прошептал уже своим голосом — высоким и немного скрипучим, но добрым:

— Ну что, идём спасать мир? Только сначала давай найдём что‑нибудь блестящее — у меня предчувствие, что в дороге это пригодится.

В этот миг в ней сошлись все черты её натуры — те, что годами формировались под крылом архивариуса и в тишине древней библиотеки.

Смелость Эрин не была безрассудной бравадой. Она знала страх, чувствовала его ледяное прикосновение к спине — но умела сделать шаг вперёд, даже когда колени дрожали. Эта смелость рождалась не из отрицания опасности, а из понимания: есть вещи важнее личного спокойствия.

Чувственность её души проявлялась в способности остро воспринимать мир — не только глазами и ушами, но всем существом. Эрин чувствовала боль других, как свою, откликалась на чужую беду раньше, чем успевала обдумать действия. Её сердце не было бронировано равнодушием — оно открыто принимало и радость, и горе, позволяя ей по‑настоящему сопереживать.

Трепетность жила в ней как особая чуткость к хрупкости жизни. Она бережно обращалась с древними книгами, осторожно подбирала слова в разговоре с наставником, трепетно хранила воспоминания, которые считала ценными. Эта черта делала её уязвимой — но одновременно дарила способность ценить каждое мгновение, каждый добрый жест, каждую крупицу истины.

А над всем этим возвышался внутренний стержень — незримая опора, которая не позволяла сломаться под грузом ответственности. Он проявлялся в умении принимать решения, когда выбор был мучительно сложным; в способности стоять на своём, даже если весь мир говорил: «Отступись»; в верности однажды избранному пути. Этот стержень не был жёстким и негнущимся — он обладал гибкостью, позволяющей выстоять в бурю, не сломаться, а изогнуться и выпрямиться вновь.

Все эти качества сейчас слились воедино, превращая растерянную сироту в ту, кто готов бросить вызов самой природе забвения. Эрин глубоко вдохнула, ощущая, как в груди разгорается решимость. Она не знала, какие испытания ждут впереди, но точно понимала: она пойдёт до конца. Потому что память — не просто набор фактов. Это то, что делает людей людьми.

Глава 2. Ветер первых шагов

Рассвет застал Эрин в её маленькой комнатке над библиотекой. Она проплакала всю ночь — ведь архивариус был ей как отец. Она не понимала, кем он ей приходится по крови, но чувствовала ту особенную теплоту и глубокую привязанность, что рождается не из родства, а из общей судьбы. Последние 9 лет, 11 месяцев и 1 день они были рядом: он учил её читать древние знаки, разгадывать загадки пергаментов, слушать шёпот старых книг…

И теперь его не стало. Монахи горного улья предали его ветру, как это было принято в их части света. Эрин помнила торжественную церемонию: облачённые в серые плащи монахи вынесли тело на вершину холма за городом, где ветер монотонно облизывал утёс, прижимая к земле густую траву, будто убаюкивая её в вековом ритме. Они прочли древние слова прощания — не молитвы, а скорее песни, в которой каждая строка была похожа на вздох. Затем бережно расстелили тонкую льняную ткань, и порывы ветра подхватили пепел, развеяв его над лесами и долинами.

«Пусть его память станет частью ветра, — произнёс один из монахов, — а знания, что он хранил, найдут нового хранителя».

Эрин тогда стояла в стороне, сжимая в руках старую закладку, которую архивариус вырезал для неё из слоновой кости в тот день, когда она впервые самостоятельно расшифровала рунический текст. Слёзы текли по её щекам, но она не вытирала их — казалось, что если она пошевелится, то нарушит священную тишину этого момента.

Лучи солнца, пробившиеся сквозь витражное окно, рассыпались цветными пятнами по полу — словно кто‑то бросил горсть драгоценных камней. Но Эрин не замечала этой красоты. Она сидела на краю кровати, сжимая в ладони хрустальный флакон с Океанским Туманом. Внутри клубился серебристо‑голубой туман, будто кусочек самого неба, пойманный в ловушку стекла.

— Ну что, — проскрипел Ара, устраиваясь на спинке кровати, — будем пить эту туманную штуку или сначала позавтракаем? Лично я голосую за завтрак. В путешествиях, знаешь ли, блестящие предметы встречаются чаще после еды.

Эрин слабо улыбнулась. Попугай, казалось, совсем не ощущал тяжести того, что им предстояло. Он деловито чистил перья, то и дело поглядывая на флакон.

— А если это опасно? — тихо спросила Эрин. — Что, если я не смогу услышать ветер? Или… или услышу что‑то такое, что лучше бы не знать?

Ара перестал чистить перья и серьёзно посмотрел на неё:

— Знаешь, в чём разница между человеком и попугаем? Человек всегда думает о том, что может пойти не так. Попугай же думает о том, где найти что‑нибудь блестящее. И знаешь что? Попугаи счастливее. Давай, девочка. Доверься ветру. Он не станет лгать тебе.

Эрин глубоко вздохнула, открутила крошечную пробку и поднесла флакон к губам. Туман оказался прохладным и лёгким, как первый весенний бриз. Он скользнул внутрь, разливаясь по венам прохладной ясностью.

В тот же миг мир изменился. Шум города — скрип телег, голоса торговцев, лай собак — всё отошло на задний план. Теперь она слышала другое: шёпот ветра, который скользил по крышам, шептал в кронах старых деревьев у библиотеки, играл с пылью на мостовых. И среди этого шёпота выделялся один голос — низкий, ровный, древний, как сами горы: «На север… за хребет Эждарах… туда, где пески помнят забытое…»

— Ты слышишь? — прошептала Эрин.

— Конечно, слышу, — отозвался Ара. — Я же не глухой. Хотя, признаться, я ожидал чего‑то более… эпичного. Ну, там, гром, вспышки света… А тут просто ветер болтает.

Эрин встала, подошла к окну. Внизу, на площади, кипела обычная утренняя суета. Никто не знал, что через несколько часов она уйдёт из этого города — возможно, навсегда. Никто не знал, что от неё зависит судьба памяти всего человечества.

— Пора, — сказала она больше себе, чем попугаю.

Сборы были недолгими. В дорожный мешок отправились сушёные фрукты и лепёшки — запас на первые дни, старая карта архивариуса, аккуратно свёрнутая в тубус, огниво и кремень — на случай холодной ночи, маленький нож с костяной ручкой — подарок мастера столяра, у которого она жила до поступления к архивариусу, и, конечно, флакон с Океанским Туманом — теперь уже наполовину пустой.

Когда Эрин спускалась по скрипучей лестнице библиотеки, ей показалось, что книги провожают её взглядами — тысячи корешков, выстроившихся вдоль стен, словно молчаливые свидетели её детства.

На пороге она остановилась, обернулась.

— Прощай, дом, — прошептала она.

И ветер, подхватив эти слова, разнёс их по залам, где каждый уголок хранил эхо её шагов, смеха, вопросов, на которые теперь предстояло найти ответы.

— Ну наконец‑то! — Ара взлетел и уселся ей на плечо. — А теперь, вперёд! И помни: если увидишь что‑нибудь сверкающее — это знак судьбы.

Они вышли на улицу. Солнце поднималось всё выше, а путь лежал на север — туда, где за хребтом Эждарах, в недрах пустыни Иссох, сокрыто Сердце Ветра. Ветер шептал, подталкивал в спину, будто торопил: «Иди… найди… сохрани…»

Эрин сделала первый шаг. Дорога началась.

Глава 3. Тропа ветров

Путь манил, но каждый шаг по дороге давался Эрин как подвиг. Поворот улицы — воспоминание, знакомый дом — укол в сердце, шёпот ветра у стен библиотеки — будто голос наставника, затихающий вдали. Боль окутывала.

Эрин была стройной и изящной, с лёгкой, почти невесомой походкой. Длинные волосы цвета тёмного мёда свободно струились по плечам, иногда падая на лицо, когда ветер играл с прядями. Её глаза — большие, серо‑голубые, как утреннее море у скал, — хранили в себе глубину чувств: в них читались и боль утраты, и упрямая решимость идти до конца. Тонкие черты лица подчёркивали её юность, но во взгляде уже проступала несвойственная возрасту твёрдость.

По натуре Эрин была любознательной и чуткой: она замечала то, что ускользало от других, слышала не только слова, но и то, что оставалось между ними. В ней сочетались мягкость и стойкость — она умела сопереживать, но не позволяла горю сломить себя. Память о наставнике жгла сердце, но вместо того, чтобы остановиться, она сжимала крепче флакон с Океанским Туманом и делала следующий шаг. Вперёд. Всегда вперёд.

Воспоминания нахлынули волной — она отчётливо вспомнила, как оказалась здесь, у стен библиотеки, после Дня Пустоты. Буквально на пороге: будто кто‑то перенёс её сюда из ниоткуда. На руке блестел тонкий браслетик с выгравированным именем — «Эрин». Она не знала, откуда он взялся, но он был частью её, как и смутные обрывки памяти, что начали пробуждаться в этом месте.

Собравшись с духом, Эрин постучала в тяжёлые деревянные двери. Они почти сразу приоткрылись — на пороге стоял седой взволнованный человек с книгой в руках. Его глаза расширились от изумления, а губы беззвучно шевельнулись, словно он пытался вспомнить что‑то давно забытое.

— Девочка?.. — наконец выдохнул он, и в голосе его не было узнавания, лишь растерянность и смутное, почти интуитивное чувство, будто он должен впустить её.

Он замер на пороге, сжимая в руках книгу, — седые волосы растрёпаны, взгляд блуждает, словно пытается ухватить ускользающую мысль. Эрин заметила, как его пальцы слегка дрогнули: он не помнил её, не знал, кто она, но что‑то внутри подсказало — нельзя прогонять.

— Я… я могу помочь, — тихо сказала Эрин, глядя ему в глаза. — Мы могли бы вместе разобраться во всём этом. В том, что осталось.

Архивариус медленно отступил, пропуская её внутрь. В его взгляде читалась смесь недоверия и отчаянной надежды — будто он сам искал кого‑то, кто поможет вернуть хотя бы крупицы утраченного.

Так они и начали жить вместе. День за днём они изучали то, что уцелело после Дня Пустоты. В библиотеке хранились в основном художественная и техническая литература, учебники по биологии и географии Софира — их мира. Были трактаты по ремёслам, описания механизмов, атласы звёздного неба, руководства по навигации… Но исторических книг не оказалось вовсе. Ни хроник, ни летописей, ни древних сказаний — будто кто‑то намеренно истребил саму память о прошлом, оставив лишь практические знания и вымысел.

Эрин быстро схватывала новое. Она подмечала закономерности в языке, находила связи между словами и символами, интуитивно угадывала значения незнакомых терминов. Архивариус, хоть и был старше и опытнее, часто замирал в раздумьях, пытаясь осмыслить простейшие вещи. Тогда Эрин мягко направляла его:

— Смотрите, — говорила она, указывая на страницу, — вот это слово повторяется здесь и здесь. Оно, похоже, означает «путь». А рядом — «звезда». Значит, фраза может значить «звёздный путь»?

Он кивал, стараясь запомнить, записывал в потрёпанную тетрадь, хмурил брови, снова и снова перечитывая строки. Постепенно они научились читать уверенно, разбирать сложные тексты, сопоставлять факты из разных областей. Но каждый раз, когда речь заходила о прошлом — о том, что было до Дня Пустоты, — они натыкались на глухую стену. Никаких ответов. Только вопросы, множащиеся с каждым днём.

Однажды вечером, листая старый атлас Софира, архивариус вдруг поднял глаза и тихо произнёс:

— Почему так? Почему нет ничего о том, кто мы? Откуда пришли? Что случилось до… до этого?

Эрин закрыла книгу и посмотрела в окно, где угасал закат над забытым миром.

— Потому что кто‑то не хочет, чтобы мы помнили, — ответила она. — Но это не значит, что мы не сможем узнать. Мы начнём с того, что есть. И соберём правду по крупицам.

Архивариус молча кивнул. В этот момент между ними возникло негласное соглашение: они не просто выживут в мире без памяти — они вернут её. По буквам, по строкам, по картам и схемам. Шаг за шагом.

Ара, устроившись на плече, то и дело комментировал происходящее:

— Смотри, какие сапоги! — восхищённо воскликнул он, заметив торговца обувью. — Блестят, как утренняя роса на паутине!

— Ара, нам нужно идти, — мягко напомнила Эрин.

— Идём, идём, — согласился попугай. — Но если увидишь что‑то блестящее по дороге, не проходи мимо. Это может быть знак судьбы.

Эрин размышляла над двумя вопросами, которые никак не находили объяснения: откуда архивариус получил древнюю карту и кто сообщил ему о Сердце Ветра. В условиях, когда День Пустоты лишил воспоминаний всех без исключения, эти факты выглядели противоречиво и требовали разгадки.

За городской стеной дорога стала труднее. Ветер, который в городе лишь игриво теребил юбки прохожих, здесь превратился в настоящего путника — он то подталкивал в спину, то бросал в лицо горсти песка, то закручивал вихри у ног, словно проверяя решимость странников.

Спустя несколько часов Эрин остановилась, устало выдохнула и сказала:

— Ара, ты тяжёлый. Всю дорогу я тебя не понесу. Может, полетишь сам?

Попугай будто проигнорировал её слова. Он лишь удобнее устроился на плече, поправил пёрышки и важно заявил:

— Дорогая моя, попугаи не созданы для долгих пеших прогулок. Мы — создания свободного полёта. К тому же, кто будет напоминать тебе о самом главном? В дороге без блестящих находок никак нельзя!

Эрин лишь покачала головой, но не смогла сдержать улыбки. Она поправила мешок за спиной и сделала ещё несколько шагов. И тут она почувствовала нечто странное: ветер не вёл их, как слепых, — нет. Напротив, она просто как будто знала дорогу. Где повернуть, где замедлить шаг, где обойти глубокий овраг — всё это всплывало в сознании само собой, будто карта, которую она видела когда‑то давно и теперь вдруг вспомнила.

До хребта Эждарах было ещё далеко. Дорога петляла среди холмов, поросших вереском и можжевельником. Вдалеке виднелись тёмные силуэты одиноких скал, а над головой кружили хищные птицы, высматривая добычу.

— Ты это чувствуешь? — тихо спросила Эрин у Ара. — Я не следую за ветром — я просто знаю, куда идти.

— Ну конечно, — фыркнул попугай. — Это всё потому, что я вдохновляю тебя. Без меня ты бы уже заблудилась.

— Или просто шла бы быстрее, — усмехнулась Эрин, но в душе она была благодарна ему за эти нелепые шутки. Они помогали не думать о тяжести мешка, усталости в ногах и тревоге, что сжимала сердце при мысли о том, что ждёт впереди.

К вечеру небо затянуло тучами. Воздух стал густым и тяжёлым, предвестием скорого дождя. Эрин огляделась в поисках укрытия и почти сразу заметила небольшую пещеру, спрятанную за нагромождением валунов.

— Вот и ночлег, — сказала она, направляясь к ней.

— Наконец‑то! — обрадовался Ара. — А то я уже начал думать, что придётся спать под дождём, как какой‑нибудь воробей.

Внутри пещера оказалась сухой и просторной. Эрин разложила на земле плащ, чтобы не сидеть на холодном камне, и достала из мешка сушёные фрукты и лепёшку. Ара тут же подлетел к еде, выбрал самый крупный кусочек и с важным видом принялся его клевать.

Пока они ужинали, дождь наконец начался — сначала редкие капли, затем сплошной поток. Эрин смотрела, как вода стекает по склонам холмов, образуя тонкие ручейки, и прислушивалась к ветру. Он больше не был грозным и настойчивым — теперь он шептал что‑то успокаивающее, будто баюкал её перед сном.

Вдруг снаружи донёсся странный звук — не то ворчание, не то шёпот. Эрин насторожилась.

— Ара, ты слышал?

— Слышал, слышал, — пробурчал попугай. — И не хочу знать, что это. Может, это просто ветер?

Но звук повторился, и в проёме пещеры показалась странная фигура. Низенький, коренастый, с большими ушами и недовольным выражением лица — это был гоблин. В руках он держал свёрнутую карту и фонарь, который отбрасывал причудливые тени на стены.

— Эй, это моё укрытие! — проворчал он. — Я тут первый был, между прочим.

— Простите, — вежливо ответила Эрин. — Мы просто искали место для ночлега. Если хотите, можем уйти…

— Уйти? — гоблин фыркнул. — В такой ливень? Да вы что, с ума сошли? Ладно, оставайтесь. Но предупреждаю: я не люблю попугаев. И шум. И когда трогают мои карты.

— Очень приятно, — саркастично отозвался Ара. — А я не люблю ворчливых гоблинов. И дождь. И когда мне указывают, что делать.

— Тихо! — Эрин подняла руку. — Давайте познакомимся. Я — Эрин, а это Ара. А вас как зовут?

— Гримли, — буркнул гоблин, устраиваясь в углу пещеры. — Картограф. И слуга юного рыцаря Кая. Он где‑то там, — Гримли махнул в сторону гор, — ищет способ отменить День Пустоты. Считает это своим предназначением.

Эрин встрепенулась:

— Отменить День Пустоты? Вы знаете о нём?

— Конечно, знаю, — Гримли развернул карту и начал её разглаживать. — Кай считает, что если найти Сердце Ветра, можно изменить ход событий. Он тоже идёт к нему.

— Мы тоже! — воскликнула Эрин. — Может, объединим усилия?

Гримли вздохнул:

— Ладно. Но с одним условием: попугай не трогает мои карты. И не комментирует их. Они очень точные, между прочим!

— Договорились, — улыбнулась Эрин.