Сверхграждане

Сжать, дать разряд, разжать.

– Ты о чем вообще? В революционеры податься? К суперзлодеям? Большинство из них – это изгои и неудачники. Те, чьи способности или не тянут на геройские, или те, кто не хочет оставаться в роли вечного помощника героя. В редких случаях их силы кажутся откровенно опасными и разрушительными – таких общество тоже не принимает. Еще реже, как мой отец, злодеями становятся по личным причинам. Мой батя – сильнейший электрик. Уровень его способности намного превышает оценочный двенадцатый уровень – настолько, что его оружием стали не молнии и разряды, а мощнейшая плазма, которой он филигранно управляет. С его силой может посоперничать разве что Метеор – первый в рейтинге сверхграждан. Ты ведь сам мне говорил, что его способности впитали в себя силу огненного отца и каменной матери, помнишь? – уточняю я.

Коня кивает и пожимает плечами. Мой друг – ходячая энциклопедия по сверхгражданам. Я продолжаю упражняться с эспандером, но этот разговор изрядно нарушает мою концентрацию. Сжать, дать разряд… ну же! Дать разряд. Разря-ад. Есть! Теперь снова разжать.

– Действительно, подобные селекционные браки были весьма популярны поколение назад. Думаю, что именно поэтому Пожиратель душ взял в жены твою маму – пусть и пятиуровневую, но все же чистую огненную сверхгражданку. Но генетика – сложная наука. Это же не математика. Тут не всегда из суммы двух и трех получается пять, – подытоживает мой лучший друг.

– Ага. В этот раз получился я – самый заурядный электрик. Без грамма огненной примеси и не способный нормально использовать отцовские силы. Такими темпами, после института меня ждет какой-нибудь крошечный темный кабинет на заводской подстанции, где меня запрут как живую батарейку, – невесело заканчиваю я.

Сжать и больше ничего. Искры трещат вокруг эспандера, но по металлическим секциям бежать не спешат. Я отбрасываю бесполезное устройство в угол и сажусь на самый край кровати.

– Да я бы все отдал, чтобы иметь хоть какую-нибудь способность. Вообще любую. Даже самую убогую, – сокрушается Кондрат.

– Побойся своих желаний, Коня. Сегодня как раз наблюдал за такой же ситуацией. Цирюльники максимально далеки от десятки сильнейших в рейтинге гильдий. Именно поэтому их отправляют бороться с Удильщиком, который, если бы не подался в злодеи, едва ли на помощника потянул. Но даже если им удастся приподнять свой авторитет, то в их рядах тоже есть те «волосатики», которых на обложку советских афиш не поместишь. Например, у Огнеборода есть родной брат Арарат – он им всегда помогает, но в объективы камер не лезет. Все потому, что он – полноватый армянин, который управляет только волосами на своей спине. Длинные курчавые жгуты из области лопаток – это совсем не то, что хотят видеть порядочные граждане в вечернем эфире. Я много знаю о таких деталях. Хороший стример с места событий должен разбираться в таких вещах, – я вскакиваю на ноги и торжественно вскидываю руки к потолку.

Заряд уверенности передается в кончики моих пальцев, и кисти покрываются подобием искрящихся перчаток. Коня тяжело и завистливо вздыхает.

– Лучше бы тебя отец к себе взял, – мечтательно повторяет он и встает в центре комнаты рядом со мной. – Ты бы освоился там. Может, станешь важной частью революционного движения за справедливые права суперов. Особенно сейчас, когда Советский Союз на пороге новой реформы «Об обязательном контроле реестра сверхграждан». После такой массовой слежки Пакт «О цензуре и морали» покажется нам не страшнее книги рецептов моей бабушки.

– Ха-ха! Ты хочешь, чтобы я в политические распри полез? Совсем с ума сошел? Да и как они за нами следить собираются? В Союзе нет технологий, для того чтобы этот законопроект реализовали даже в ближайшую сотню лет. А про дело моего отца… Повторюсь, большинство сверхзлодеев – слабаки и неудачники. Их сил явно недостаточно для победы над героями Советского Союза. Им светит успех, только если кто-то из таких ученых, как ты, не придумает способ выключать способности по своему желанию. Профессор Каменев, к слову, в тебе души не чает – все равно оставит тебя работать на кафедре. Как раз что-нибудь придумаешь! – говорю я.

– А я как раз и придумал. Смотри! – отвечает Кондрат.

Коня достает странного вида прибор с массивными бабушкиными часами в середине и сложными механизмами по краям. Громоздкое и неказистое устройство кажется мертвым: стрелки не двигаются, а узкие черные экраны не горят.

– Я изобрел прибор управления временем! Но мне нужна твоя помощь, – внезапно очень серьезно смотрит на меня Коня.

Глава 5

– Что ты изобрел? Машину времени? – переспрашиваю я.

– Вот я так и знал, что ты так скажешь! Ты что, видишь здесь «машину»? – возмущается мой лучший и единственный друг.

Коня закатывает глаза так глубоко, словно пытается рассмотреть свои мозги внутри черепа. Я беру в руки свой эспандер и показываю его другу.

– Машина или не машина, а пока твой прибор мертвее, чем вот это бесполезное дерьмо из маркетплейса, – с нажимом уточняю я.

Эспандер впитывает в себя все молнии с «перчатки» и впервые послушно распрямляется – именно так, как было заявлено в рекламе.

– Вот видишь! А теперь сделай точно так же, но положив руки вот на эти рычаги, – просиял Коня.

Я качаю головой и осторожно кладу тугой металлический шар на тумбочку. Хочется запомнить это чувство, но Кондрат машет рукой перед моим лицом и с надеждой смотрит на меня. Я тяжело вздыхаю и беру его прибор в руки.

Неожиданно легкое приспособление оборудовано двумя скобами, которые удобно изогнуты для захвата. Стрелки на бабушкиных часах, прямиком из советского прошлого, замерли под острым углом и напоминают длинные усы.

– Выглядит не очень надежным. Оно хоть работает? – спрашиваю я.

– Конечно! Я прикурил его от дедушкиного «Москвича» последней модели… Эм. В общем, сжег ему всю проводку… да и всю машину вместе с ней. Но у меня получилось вернуться на день назад, где она все еще была цела. Правда, чтобы не нарушать правила путешествия во времени, мне пришлось повторить эксперимент на машине соседа. В итоге я вернулся назад, а сосед получил ценный урок: если будешь издеваться над нищебродами, то тебя постигнет карма. Он это заслужил! Ты же сам знаешь? – пожимает плечами Кондрат.

Я отбрасываю от себя прибор, и тот обиженно звякает о ножку кровати.

– Ты что творишь?! – кричит Кондратий.

– Что творю?! Совсем с ума сошел? Ты рассказываешь, что этой штуковиной сжег две машины, а потом спокойно даешь ее мне в руки. Ты нормальный вообще? – возмущаюсь я.

– Да не случится с тобой ничего! Не должно. Я доработал прибор, и теперь он стабилен. Поэтому мне и нужны были тесты. Я бы ни за что не подверг тебя опасности, поверь, – уверяет меня Коня.

– Нет, нет и еще раз нет! – отвечаю я и направляюсь прочь из комнаты.

Я уже берусь за дверную ручку, но Коня догоняет меня. Теперь мой лучший друг смотрит на меня с мольбой.

– Стой! Тогда давай так: сначала мы слетаем в мое прошлое и исправим там одно недоразумение, а потом отправимся в каждый из дней, в которых ты облажался прилюдно? В каждый! Столько раз, сколько захочешь. Далеко не у каждого есть шанс исправить свою репутацию. Но благодаря моему прибору – это сможешь сделать ты! Ну что, так согласен? – спрашивает Кондрат.

Тяжелый вздох. Еще один тяжелый вздох. Черт! Я запираю дверь на замок и оборачиваюсь на друга.

– Ну и куда хочешь полететь ты? – уточняю я.

Лицо Кони просияло, и он радостно заплясал по комнате. Выглядит это весьма комично, учитывая, что нескладный ботаник никогда не был звездой танцплощадок.

– Значит, смотри! Нам нужно вернуться в июль тысяча девятьсот девяносто первого года. Примерно через полгода после утверждения Закона о дискриминации. Дата неточная, но это не важно. Главное, в это время активно и успешно употребляли те самые БАДы. И, что важнее всего, – в это время их еще почти год препараты можно было просто купить в аптеке. Без талонов и всякой бюрократической волокиты! – торжественно заканчивает он, словно это должно было все объяснить.

Если честно, то половину из того, что он сказал, я благополучно пропускаю мимо ушей. Однако перспектива наладить жизнь, реабилитироваться в глазах отца и одногруппников кажется слишком соблазнительной. Руки сами собой заискрились молниями.

– Так чего же мы ждем? Давай свою «немашину времени» – я ее сейчас как твой дедовский «Москвич» спалю! – выпалил я.

– Вот это настрой! Погоди, я уже почти все настроил, – пальцы ботаника защелкали переключателями, и прибор мерно загудел. – Готово!

Он протягивает мне громоздкие часы, и я берусь за рукоятки. Коня забирается на широкий табурет и приглашает меня последовать его примеру.

– Это еще зачем? – недоумеваю я.

– Прибор буквально перемещает пространство вокруг себя, заменяя аналогичный невидимый шар радиусом около трех метров, но уже в точке времени, указанном на панели управления. Как в поездах говорят: «Во время поездки не высовывайте руки и ноги из вагона». Отрежет и не заметит – во время испытаний возле машин кратеры остались, так что сосед, наверное, на какую-нибудь ракету грешит, – усмехается Кондрат.

А мне что-то совсем не весело. Но раз уж решился. Я забираюсь на табурет и концентрируюсь на мечтах о своем исправленном будущем. Молнии уже превратились в полноценные рукава и наползают на спину, словно сияющий доспех.

– Ай! Током бьется. Должно хватить – не теряй настрой и жахни уже посильнее! – кричит Коня.

Смотреть на неказистый прибор страшновато – уверенности эта штуковина все равно не внушает. Я зажмуриваюсь и выпускаю разряд в ладони.

– А-а-а-а-а! – кричу я и дрожу всем телом.

Мой рев подхватывает завывание прибора и детский, почти девчачий, писк Кони. Я ожидал полет по воздушной трубе, яркий свет или хоть что-то необъяснимое. Однако прибор в моих руках уже затихает. Кондрат позади меня ерзает, пол под нами приходит в движение, и мы кубарем валимся на пол.

– Нет! – кричу я и уже жду, что нас сейчас разрежет на куски.

Я открываю глаза и смотрю на свои руки. Ладони, как и рукоятки, прибор испачканы в копоти, но вроде ничего не сгорело. Под циферблатом моргает зеленая лампочка, подсвечивая кривую надпись «Успех».

– Буахгырхар! – Коня корчится рядом со мной и извергает содержимое желудка на лакированный паркет.

Наш дешевый линолеум пропал, как и кровати со шкафами. Их заменяют какие-то тумбы, бюсты вождя коммунизма и пыльные вымпелы с лозунгами. Такое до нашего две тысячи тридцатого не дожило – все-таки в прогрессивной коммунистической стране живем! А вот табурет переместился с нами. Ножки стула срезало до половины, и именно поэтому устоять на нем нам вряд ли удастся.

– Получилось, – говорю я и первым поднимаюсь на ноги. – У нас получилось! Коня, ты слышишь? Твой прибор работает. Вот черт! Я такую молнию мощную выдал – никогда такая не получалась. Жалко, что папа не видел.

– Еще… кхе-кхе. Еще увидит, – обещает мне друг и тоже поднимается на ноги.

Я оборачиваюсь и восторженно смотрю на потрепанного ботаника. Его словно соседский бульдог пожевал и выплюнул. Интересно, а почему со мной не так?

– Ты в норме? И что нам теперь делать? – спрашиваю я.

– Нам, ничего! – отвечает он и лезет в свой рюкзак. – Дальше я сам. Переоденься и постарайся привлекать как можно меньше внимания.

Коня протягивает мне старомодные холщовые брюки и простую голубую рубашку. Затем, словно только сейчас вспомнив о чем-то важном, ботаник протягивает мне тонкую пачку денег.

– Откуда это у тебя? Ты что, музей ограбил? – спрашиваю я, глядя на бумажные купюры с профилем Ленина на одной из сторон.

– Почти – от тетки осталось. Можешь погулять по округе, съешь что-нибудь. С местными не болтай и ночевать возвращайся в эту комнату. В это время здесь, по всей вероятности, клубная комната оборудована. Если что-то случится, то жди меня за общагой – я сам тебя найду, – говорит Коня и первым переодевается в приготовленную одежду.

– Погоди! А ты-то сам чем будешь здесь заниматься? Может, тебе все-таки помощь нужна? – отвечаю я.

– Нет! – отрезает мой друг. – Ты уже мне очень помог. Дальше я один. Мы переместились в очень неспокойное время, поэтому важно действовать с максимальной осторожностью. Сколько это точно займет, я и сам не знаю. Может, пару дней, но я постараюсь побыстрее.

Все равно ничего не понятно. Мне становится страшно, что сейчас придется остаться одному. Молнии вокруг пальцев вновь очень неуверенно потрескивают, напоминая, что вообще-то я неудачник в мире сверхграждан.

Нужно взбодриться! Кондрат уже открывает дверь и направляется наружу. Я останавливаю его, выдавив из себя нечто невнятное.

– Что еще? – недовольно спрашивает мой лучший друг.

– У нас все получится. Мы с тобой больше не неудачники. Мы переместились на тридцать пять лет назад! Мотя и Коня – первые путешественники во времени! – торжественно объявляю я.

Кондрат наконец улыбается и снова дружелюбно смотрит на меня – впервые после перемещения.

– Круто звучит! Ну все, мне пора. Веди себя хорошо и будь осторожен, – просит Коня и захлопывает дверь.

Глава 6

Я бреду по непривычно пустынным коридорам своего «будущего» общежития и, как ни странно, вспоминаю папу. Отец канифолил мне мозги не только своими россказнями про высшее предназначение и превосходство суперов над простыми гражданами. Самые ранние воспоминания моего детства наполнены добрыми и теплыми историями об этом непростом времени. По крайней мере, я их помню именно такими.

Ох, если бы в институте почаще спрашивали об истории СССР времен его юности – я бы был круглым отличником! Однако даже на вступительных экзаменах мне достался билет с вопросами о причинах экономического роста Советского Союза в начале нулевых и его влиянии на законотворчество сверхграждан начала второго тысячелетия. Муть в овраге!

К слову, вот эти словечки и выражения в меня перекочевали вместе с воспоминаниями отца. Я даже не до конца понимаю, как именно что-то можно канифолить – особенно, зачем так поступать с мозгами!

Дверь отчаянно скрипит, солнце слепит глаза, но я все равно улыбаюсь, покидая стены опустевшего общежития. Середина июля – время каникул.

Так или иначе, сейчас этот дом стоит пустым. Матрасы и типовая мебель ждут возвращения жильцов, но, на наше счастье, не сегодня. Надеюсь, что Коня быстро справится со своими делами, и мы не успеем ни во что вляпаться.

Пять часов спустя.

– Коня, гад! Куда ты пропал вообще? – спрашиваю я, глядя в бесполезный экран телефона.

Вышки моего сотового оператора в начале девяностых не завезли даже в Москву, поэтому связи с другом у меня нет никакой. Сумерки над столицей сгущаются, и ночь скрывает часть окрестностей. Все-таки это не две тысячи двадцать шестой – в наше время в Москве почти не осталось плохо освещенных переулков.

Я полдня ищу знакомые заведения, но так ничего и не нахожу. Странно, отец вроде про них рассказывал. Желудок предательски урчит и заглушает внутренний голос, который уговаривает не уходить далеко от общежития.

– А и черт с тобой. Я целый день ждал, и ты подождешь если что, не переломишься! – бурчу я себе под нос и направляюсь в еще одно место, которое нахваливал батя.

Блинная на Таганке в девяностые работает круглосуточно. Именно за это едва совершеннолетний Драгомир любил засиживаться здесь на всю ночь. Он, как и другие молодые студенты, ценил это кафе за то, что здесь разрешалось устраивать ночные посиделки со своими напитками. А еще будущий Пожиратель душ непременно упоминал, что в блинную часто наведываются знаменитости – не могу не воспользоваться этой невероятной возможностью!

Только-только с трудом открываю тяжеленную входную дверь, как меня едва не сбивает с ног плотный аромат жареных блинов. Возле окна в облезлой рамке висит меню.

Цены какие-то совсем микроскопические – с тем количеством сотен и полтинников с Лениным, что дал мне Коня, я могу выкупить все это заведение. На стойке высится пузатый самовар, рядом баранки и целая кастрюля каких-то алюминиевых приборов. Знаменитостей нигде не видно – даже как-то грустно.

Зато в кафе оказывается довольно много милиционеров и таксистов. Даже не знаю, кого больше! В углу сидит стайка студентов, которые затравленно поглядывают на мужчин в погонах. Наверное, пришлось спрятать под столом бутылки с пивом.

Я улыбаюсь этой мысли и смотрю за стойку. За ней стоит миловидная брюнетка с острыми скулами и немного уставшими глазами. На ее лице ни грамма макияжа, и от этого ее брови, напоминающие крылья хищной птицы, выглядят такими эффектными. В мое время, за такими ходят в дорогие салоны, а в девяностые эта хрупкая девушка прячет свой образ за передником и фирменной шапочкой кафе на Таганской.

Кажется, девушка воспринимает мою улыбку на свой счет и поднимает узкую ладошку, подзывая покупателя.

– Добрый вечер, чего желаете? – вежливо спрашивает она.

– Э-эм, – запинаюсь я и оглядываю зал в надежде на ответ. – Точно! Если можно, то мне то, что пьют вон те ребята.

Я указываю на группу студентов, но девушка лишь сдавленно смеется.

– Эти, с позволения сказать, «ребята» пьют то, что принесли с собой. Но сейчас, скорее, просто ждут, когда милиционеры допьют свой компот и вернутся в отдел за углом, – отвечает девушка, и в ее глазах заплясали искры.

Мое лицо заливает краска, и от смущения по рукам тоже пробегает ток. Кажется, это не укрывается от взгляда продавщицы. Я никогда не был силен в покупательском флирте. А если честно – в любом виде общения с девушками.

– Тогда дайте мне, пожалуйста, тоже компот и пару блинов с мясом. Очень уж есть хочется, – вымученно улыбаюсь я.

Зачем я это сказал? Еще подумает, что я оборванец-попрошайка какой-нибудь. Чтобы девушка не подумала ничего такого, я вываливаю на стол ворох мятых купюр из кармана.

– Ст-т-только хватит? – заикаясь, спрашиваю я.

Обе ладони на мгновение полыхают голубыми искрами, и я спешу спрятать их за спиной. Девушка хмурит свои птичьи брови, но увиденное комментировать не спешит. Смерив меня тяжелым взглядом, она деловито выуживает из бумажной кучки один из полтинников и насыпает рядом с ними гору мелочи.

– Лучше убери их поскорее и иди вон за тот стол. Я позову, когда еда будет готова, – говорит девушка и передает заказ на кухню.

Я делаю, как она сказала, и поскорее прячусь за столиком в дальнем углу зала. Милиционеры коротко оглядывают меня, но, похоже, решают, что я все-таки веду себя недостаточно странно, чтобы прерывать вечерний перекус.

– Спасибо, Милочка! Все было как всегда вкусно, – прощаются мужчины в форме и выходят из кафе.

Девушка машет им на прощанье и скрывается на кухне. Наверное, пошла за моим заказом? Словно по команде студенты выходят из-за своего столика и направляются ко мне.

– Добрейший вечерочек, богатенький мальчик! Ты сынок какого-то дипломата? – усмехается самый рослый из подростков.

Долговязый парень явно считает редкие волосы под носом эффектными усами и очень ими гордится. Он пытается накрутить их двумя пальцами, словно Боярский в фильме про мушкетеров, но куцая поросль для этого категорически не подходит.

– Привет-т-т, – заикаюсь я в ответ. – Нет, что вы, ребята. У меня самые обычные родители, и я – самый-самый обычный.

Четверо парней обступают меня с двух сторон и опираются на стол. Я вижу, как парочка таксистов, болтавших у двери, спешат покинуть заведение. Что-то в их лицах мне говорит, что они не милиционеров на помощь пошли звать.

До меня сразу доходит: они тоже видели, как я вывалил деньги на прилавок. Наверное, с такой суммой сейчас только какой-нибудь директор овощебазы в день зарплаты ходит. За стойкой, как назло, тоже никого – я остаюсь совершенно один, наедине с четырьмя хулиганами. От страха и неуверенности на пальцах сейчас нет и намека на утреннюю молнию.

Глава 7

– О-о-о, это очень хорошо! Видишь ли, мы все тоже обычные. На, глотни! – усатый хулиган протягивает мне бутылку с темной мутной жидкостью.

Я не спешу отвечать на его жест. Нужно вспомнить то самое чувство – покалывание на кончиках пальцев. Уверен, что получится – теперь я знаю, что умею делать все как следует. С видом опытного шахматиста, продвигающего фигуры по доске, усач бьет донышком бутылки по столу и скользит им прямо ко мне.

– Эй, ты чего? Не уважаешь меня? – наигранно спрашивает долговязый парень.

– Нет-нет-т-т-т! – я поднимаю руки в примирительном жесте и делаю крошечный глоток из бутылки. – Вот, видишь – уже выпил!

Все четверо расплываются в кривых ухмылках. Это не к добру.

– Вот это по-нашему! Меня, кстати, Серегой зовут. А тебя? – уточняет усач.

– Мат-т-твей, – отвечаю я.

Все инстинкты буквально кричат, что меня загоняют в какую-то ловушку. Нужно успокоиться. Я опускаю одну руку под стол и встряхиваю ладонь – словно надеюсь, что внутренняя тревога сама утечет сквозь кончики пальцев. Мне бы подышать спокойно, но эти мордовороты обступают меня еще плотнее.

– Мотя! Хорошее имя для простого советского гражданина. Мы такие же! А ты знаешь, что простые люди должны друг с другом делиться? Я вот с тобой бухлом поделился, – Серега указывает на бутылку и упирается в столешницу кулаками.

Костяшки на них покрыты ссадинами, отчего кажется, что он сбил их о чье-то лицо не далее чем час назад. Ну же, ну же – сосредоточься! По кончикам моих пальцев наконец первые голубые искры.

– Ребят, мне не нужны проблемы. Я лучше пойду, – прошу я и пытаюсь встать.

– А ну-ка сел обратно! – словно бешеная собака, рявкает и брызжет слюной хулиган и указывает на меня пальцем. – Мне это надоело! Держите его, парни, а бабки я у него сам достану!

Двое хулиганов хватают меня за руки и практически вбивают в хлипкий стул. Серега протягивает руки и хлопает меня по нагрудным карманам рубашки. Оставшийся не удел низкорослый студент-хулиган тоже очень хочет принять участие в потасовке и разбивает свою бутылку о край стола. Брызги стекол и алкоголя разлетаются на всех нас. В его руке остается горлышко от бутылки, ощетинившееся острыми краями.

– Ты что творишь, крысеныш мелкий? Как знал, что не надо тебя с собой брать! В следующий раз дома останешься – и я не посмотрю, что ты мой троюродный брат, – возмущается Сергей и вновь оборачивается на меня.

Пора!

Мои руки оплетают сверкающие перчатки, и я растопыриваю пальцы. Гром, серия вспышек и разряды молний разбрасывают мальчишек в разные стороны. Мебель с грохотом приземляется на ошеломленных парней – двое корчатся от боли на полу, а у Сереги кровь на затылке. Только младший братишка хулигана так и остался стоять с «розочкой» в руках.

– А-а-а-а! – по-звериному ревет усач с пола. – Бей его, чего застыл?!

Стеклянное острие дрожит в руках низкорослого парня, но он все же шагает ко мне.

– Эй, не надо! Слышишь, тебе это не надо! – я поднимаю руки в примирительном жесте.

В его глазах слезы, но он щурится, набираясь решимости. За его плечом маячит один из деревянных стульев. Как это он так? Я выглядываю из-за плеча младшего братишки – стул буквально парит в воздухе! А за ним у прилавка стоит та самая девушка. Ее птичьи брови хищно сошлись на переносице, губы сжимаются в нитку, рука вытянута в направлении стула.

– Какого черта? – спрашиваю я, и в этот момент братишка наносит удар.

– А-а-а-и-и-и! – крик девушки срывается до визга.

Стул врезается в хулигана и отбрасывает его к стене. Осколок скользит по моей щеке и уносится вслед за троюродным братишкой. Новая порция стеклянной крошки взрывается брызгами, которые, впрочем, урона никому не причиняют.

– Бежим, – сквозь зубы шипит девушка и первой бросается к двери.

Я перепрыгиваю через тела поверженных хулиганов и устремляюсь следом. Куда она подевалась? На улице совсем никого. А вот отдел милиции теперь виден отлично.

– Бах! – дверь с грохотом захлопывается за моей спиной.

– Эй ты, быстрее давай! – раздается шепот из-за угла.