МёРТВЫЙ почерк

— Здесь всё, что удалось собрать по делу Чарли Рассела: фотографии, протоколы, заключения экспертов, допросы, биография. Пересмотри материалы заново. Не так, как это делали мы тогда. Ищи любую мелочь, которая могла показаться незначительной. В этом деле кроется какая-то деталь, ускользнувшая от нас.

Стив взял папку из дрожащих рук начальника, чувствуя, как внутри нарастает смесь тревоги и азарта. Он машинально пролистал несколько страниц.

— Я всё сделаю, шеф, — твёрдо ответил он.

Блэквуд вернулся к столу. Рука машинально потянулась к бутылке виски, но, немного помедлив, он вернул её обратно.

— И ещё одно, — добавил он жёстко. — Пока никому ни слова о Чарли Расселе. Если информация просочится раньше времени, город охватит паника, а убийца получит именно то, чего добивается. Мы должны найти его раньше, чем слухи выйдут за стены этого отдела.

Стив поднялся, собрал разлетевшиеся бумаги и аккуратно сложил их в папку.

— Понял. Всё останется между нами.

Блэквуд устало улыбнулся.

— Вот и хорошо. Иди работай. И будь осторожен. Кто бы ни стоял за этим, он всё тщательно продумал.

***

Стив Картер покинул кабинет шефа с ощущением, будто тот рассказал ему не всё. А может, и вовсе выдал лишь верхушку айсберга, оставив самую мерзкую часть под водой. Вопросов стало только больше, но сейчас было не время строить догадки. Эти тревожные мысли он пока отложил на задворки сознания: сейчас требовалось погрузиться в прошлое с чистым разумом.

Он бросил взгляд на пухлую папку в руках и направился по длинному коридору к своему кабинету. Комната встретила его привычным полумраком: тусклый свет настольной лампы с трудом пробивался сквозь плотные жалюзи, оставляя дальние углы в тени. Здесь никто не мешал ему думать, и именно это сейчас имело больше всего значения.

Опустившись в кресло, Стив глубоко вздохнул. Нужно отбросить эмоции и взглянуть на дело так, словно оно только что легло к нему на стол. Два года — не такой уж большой срок, однако его вполне достаточно, чтобы свидетели начали путаться в воспоминаниях, забывать важные детали, а часть улик затерялась. Время работало против него, а значит, медлить нельзя.

Первым делом — систематизировать все имеющиеся данные.

Он раскрыл папку и принялся внимательно изучать материалы.

«Ладно, Картер, — прошептал он про себя. — Не смотри на лица. Не смотри на то, как они лежат, будто просто уснули. Это тебя сломает. Смотри на детали. На то, что убийца не хотел показывать».

Он перевёл взгляд на первую жертву. Парк. Ночь. Трава, примятая не только телом, но и чем-то ещё — будто кто-то стоял рядом долго и неподвижно.

«Слишком аккуратно, — подумал Стив. — Как будто он не торопился. Как будто у него было столько времени, сколько нужно, чтобы сделать всё «правильно». А значит, он знал, что его не потревожат. Или ему было всё равно».

Ещё одна жертва. И снова парк, но уже другая часть города. И снова эта пугающая аккуратность: волосы уложены, поза почти изящна, если бы не отсутствие жизни.

«Он любит парки, — отметил Стив, делая мысленную пометку. — Открытые места, но в то же время уединённые. Где можно спрятаться за деревом, за кустом, за собственной тенью. Где никто не заметит, как ты растворяешься в сумерках».

Он перевернул страницу и замер, увидев фото третьей девушки. Её лицо на снимке было спокойным, почти улыбающимся.

Стив закрыл глаза на секунду, пытаясь стряхнуть с себя чувство вины, которое не имело к нему прямого отношения, но всё равно цеплялось, как колючка.

«Не смей жалеть, — жёстко одёрнул он себя. — Жалость не раскроет дело. Жалость только мешает видеть. А тебе нужно видеть всё. Даже то, что хочется забыть».

Он снова открыл папку и уставился на схему мест преступлений. Три точки на карте города. Если соединить их, получалась не окружность, не треугольник, а какая-то ломаная линия, будто убийца двигался не по плану, а по внутреннему импульсу, который сам едва понимал.

«Бассейн, — пробормотал Стив, скользя взглядом по отчёту. — Все они ходили в один и тот же бассейн. Самое обычное место. Самое безопасное. Тёплая вода, запах хлорки, люди в шапочках, которые не смотрят друг другу в глаза. Идеальное место, чтобы стать невидимкой. И идеальное место, чтобы найти жертву, которая тоже хочет стать невидимкой — хоть на час».

Он постучал пальцем по странице, где были перечислены привычки жертв: работа, маршруты, любимые кафе, друзья, которые теперь давали сбивчивые, дрожащие показания.

«Ничего общего, — думал он. — Кроме этого бассейна. И кроме того, что все они были молодыми, одинокими, немного потерянными. Не изгоями, нет. Просто теми, кто не кричал о себе слишком громко. Теми, кого легче не заметить. А значит, легче забрать».

Тогда руководство решилось на рискованный шаг. Под видом обычной посетительницы в бассейн отправили сержанта полиции Лили Марч. Её задача заключалась в том, чтобы выманить преступника и заставить его раскрыть себя.

Лили действовала безупречно. Она ничем не выделялась среди остальных посетительниц, не проявляла излишней осторожности и терпеливо ждала. Ожидание оказалось недолгим: уже через три дня Чарли появился.

— «Действовала безупречно», — передразнил он сухим, чуть насмешливым тоном, водя пальцем по строчке. — Не выделялась, не суетилась… Наверное, даже делала вид, что не замечает, как каждый второй мужик в шапочке смотрит на неё чуть дольше, чем на свою дорожку.

— Три дня, — повторил он уже тише, и в голосе не осталось ни капли насмешки. — Это не «быстро». Это вечность, если знаешь, что за тобой следят. Если чувствуешь взгляд, который скользит по тебе, как холодная вода. И она всё равно не подала виду. Ни дрожи, ни лишнего шага. Просто ждала. Как будто верила, что сможет его переиграть.

Глава 2

Из рапорта Лили Марч

Бассейн «Аква-Ривьера» жил привычной жизнью. Плеск воды, детский смех, голоса, свисток тренера — всё смешивалось в один ровный шум. Я сидела на краю бассейна, опустив ноги в воду. На мне были простые синие плавки и белая футболка, накинутая поверх, — никакой формы, никаких знаков отличия. В кармане лежал тонкий пластиковый чехол с рацией. Рядом — полотенце и дешёвый глянцевый журнал. Со стороны я ничем не отличалась от остальных посетителей, решивших переждать жару у воды.

Сегодня я была приманкой. Наживкой для безжалостного убийцы, который уже расправился с тремя девушками. Молодыми, светловолосыми, почти как сёстры. У всех — следы удушения. И ещё одна деталь, от которой по спине пробежал холод: пустые глазницы. Я видела эти снимки. Боже... Они до сих пор всплывали перед глазами и не отпускали меня даже во сне.

Тела находили в укромных уголках парков, в разных районах города. Ни отпечатков, ни следов борьбы, ни одной зацепки. Только одно объединяло всех погибших — этот бассейн. Каждая из них регулярно приходила сюда.

Я хорошо помнила тренера Карла — лысеющего мужчину с растерянным взглядом.

— Они все ходили ко мне на тренировки, — бормотал он. — Но не вместе. В разное время. Я не понимаю... Я ничего не видел.

Детективы опросили посетителей, уборщиц, кассиров. Никто не замечал ничего необычного. Девушки приходили, переодевались, плавали и уходили. Подозрительных мужчин никто не видел. Ни ссор, ни криков.

Тогда руководство пошло на риск. Под видом обычной посетительницы в бассейн отправили меня — сержанта полиции Лили Марч. Мне предстояло выманить убийцу и заставить его сделать первый шаг. Я знала, что он где-то рядом. Оставалось только дождаться, когда он выберет меня.

Шёл уже третий день наблюдения. Самым трудным было не выдать себя взглядом. Я лениво перелистывала журнал, а сама незаметно следила за людьми. Мужчина, неспешно плывущий брассом. Подросток у дальнего бортика. Женщина с ребёнком. Никто не походил на убийцу. Впрочем, это ничего не значило.

Два прошедших дня не принесли никаких результатов. Никто не пытался со мной познакомиться, не подсаживался рядом на край бассейна, не предлагал подать полотенце. За два дня — ни единого контакта.

Похоже, и сегодня всё закончится так же. Я бросила взгляд на часы и неторопливо начала собирать вещи. В тот же миг по спине пробежал холодок, словно кто-то коснулся кожи остриём иглы. Я инстинктивно обернулась, но вокруг ничего не изменилось: плеск воды, детский смех, приглушённые голоса. Обычная суета вдруг стала тревожной. Не отделавшись от этого чувства, я направилась к раздевалке.

Подойдя к своему шкафчику, я уже потянулась к замку, но замерла. На дверце, прямо над номером «42», отчётливо виднелся влажный след. Я медленно опустила взгляд. От шкафчика к душевым тянулась цепочка едва заметных мокрых пятен. Сердце сжалось. Последние полчаса меня здесь не было. Значит, кто-то ждал моего возвращения.

Я оглянулась, надеясь увидеть кого-нибудь из персонала, но вокруг были только ряды серых металлических шкафчиков, уходящих в полумрак. Из глубины раздевалки, за перегородками, донёсся тихий плач. Я осторожно двинулась вперёд, стараясь ступать бесшумно. Старый линолеум тихо поскрипывал под ногами, и я невольно задержала дыхание, боясь спугнуть того, кто плакал.

Заглянув за ряд шкафчиков, я увидела молодого парня. Он сидел на скамейке в одних плавках, сгорбившись и обхватив себя руками, словно пытался стать как можно меньше. Плечи вздрагивали от сдерживаемых рыданий. В его позе было столько отчаяния, что у меня невольно сжалось сердце.

Осторожно коснувшись его плеча, я тихо спросила:

— Вам плохо?

Он поднял голову, смахнув светлую прядь волос с лица. На меня смотрели серо-голубые глаза, полные слёз. Столько боли было в этом взгляде, что слова застряли у меня в горле. Все мои страхи исчезли.

— Извините… — он запнулся, словно не знал, с чего начать.

— Всё в порядке, — я присела рядом, стараясь говорить спокойно. — Если хотите, можете рассказать.

Молодой человек чуть придвинулся ближе, будто искал опору. Сквозь слёзы он начал говорить.

История его семьи оказалась тяжёлой. Потери, несправедливость, одна беда за другой. Я слушала молча, не перебивая. С каждым словом всё сильнее хотелось ему помочь.

Он надолго замолчал, собираясь с мыслями, а потом тихо спросил:

— Может быть… вы согласитесь продолжить наше знакомство вечером? За чашкой кофе?

Я на мгновение задумалась, взвешивая все «за» и «против». В его предложении не было ничего настораживающего. Лишь надежда, что рядом окажется человек, готовый выслушать.

— Да, — ответила я наконец, слегка улыбнувшись. — Я буду рада.

***

Контакт девушки-оперативницы не остался незамеченным для наблюдательной группы. Как только молодой человек вышел из здания бассейна и направился к своей машине, его сразу задержали. Он выглядел искренне удивлённым, и не стал сопротивляться. Они подошли к его автомобилю, открыли багажник, и дело неожиданно приняло совсем иной оборот.

Внутри багажника и на сиденьях салона царил хаос: нож с тёмными пятнами, похожими на следы крови, обрывки ткани, явно оторванные в борьбе, клочья волос, прилипшие к обивке. Всё было разбросано так, словно преступник в спешке пытался скрыть улики, но не успел привести машину в порядок.

Молодой человек побледнел, но по-прежнему не сопротивлялся. Он молча проследовал в полицейский участок, где спокойно, почти равнодушно, назвался Чарли Расселом.

В дальнейшем он проявил неожиданную готовность сотрудничать со следствием. Без колебаний показал места, где оставлял тела, подробно и пугающе точно воспроизвёл обстоятельства убийств. Его показания были точны, хладнокровны, лишены эмоций — и ни у кого из присутствующих не осталось сомнений, что именно его руки калечили тела жертв.

Для следствия всё складывалось на удивление легко.

«Слишком уж легко», — подумал Стив, хмуро разглядывая фотографии с места обыска. Он, конечно, слышал, что психи-маньяки порой сами приближают свой арест, но чтобы с полным багажником улик? Это выглядело неестественно, словно кто-то специально подстроил эту сцену, оставив все доказательства на виду. В голове детектива зашевелились тревожные вопросы.

А что, если это не признание вины, а чья-то изощрённая игра?

Стив сидел, погружённый в тишину кабинета, и слова Лили будто царапали изнутри, складываясь в картину, от которой становилось не по себе. Он снова и снова пробегал глазами по строчкам её показаний, словно надеялся найти там хоть одну трещину в безупречной лжи Рассела — хоть что-то, что позволило бы сказать: «Ну вот, тут он прокололся, тут дрогнула рука». Но нет. Всё было слишком гладко.

«Он всё просчитал, — пронеслось у него в голове. — У них не было шанса вырваться из этого капкана. Ни единого. Он отпускал их в моменте, потому что знал: они вернутся. И они возвращались».

Стив нахмурился, сжал пальцы в кулаки, потом заставил себя разжать — нервы сейчас были плохим советчиком.

«Ведомые желанием помочь, — повторил он про себя, будто пытаясь примерить эти слова на себя и понять, как вообще можно было так легко попасться. — Садились напротив, кивали, обещали поддержку… А потом шли за ним. И всё. Как будто сами открывали дверь в собственную могилу».

Он откинулся на спинку кресла. До этого момента он видел в Расселе жалкое подобие обезумевшего человека — обычного «психа», как их принято называть, действующего по наитию, ведомого прихотями искажённого разума.

— Ну да, классика, — пробормотал он себе под нос, — «Он просто псих, он не соображает, что творит». Удобная теория. Позволяет не думать, что кто-то может быть настолько расчётливым в своём безумии.

Но теперь сама природа преступлений заставляла его пересмотреть своё мнение. В них не было ни хаоса, ни бессмысленности. Напротив, за каждым действием прослеживалась пусть и извращённая, но чёткая логика — холодная, безжалостная, выстроенная как шахматная партия.

«Беспомощность была его плащом, — думал Стив, снова склоняясь над записями. — Он набрасывал его так искусно, что женщины не видели под ним ножа. Они видели только человека, которому нужна опора. А он просто знал, куда бить: в ту самую пустоту, которая есть у каждого, кто слишком долго чувствует себя лишним. Одинокие женщины становились его идеальной мишенью. В их жизни не хватало опоры, тепла, понимания — и он заполнял эту пустоту ровно настолько, чтобы они сами потянулись к нему. Не потому что он их заставлял. А потому что они хотели быть нужными. И в этом-то вся подлость: он не похищал их. Он давал им иллюзию выбора — и они сами делали шаг в ловушку».

Стив провёл ладонью по лицу, стирая усталость, но она тут же возвращалась, тяжёлой пеленой ложась на плечи.

«Тонкая манипуляция, — продолжал он свой внутренний разбор, уже не как циничный полицейский, а как человек, которому внезапно открылась пугающая сторона человеческой природы. — Каждое слово, каждая интонация выверены. Он был мастером иллюзий. Прекрасно знал, как играть на самых уязвимых струнах. И ничего не требовал напрямую — просто создавал ощущение долга. Женщина начинала чувствовать себя виноватой, если не откликалась на его «страдания». И сама попадала в ловушку собственных добрых намерений. Дьявольски просто. И дьявольски эффективно».

На мгновение ему даже стало почти жутко от этой холодной расчётливости — не от жестокости, а именно от продуманности. Стив, человек прагматичный, не мог не отметить эту безупречную механику зла, даже если она служила чему-то настолько отвратительному.

— Ладно, Чарли, — прошептал он, глядя на фотографию Рассела, где тот выглядел почти безобидно — обычный парень, каких тысячи на улицах Огайо. — Ты думал, что придумал идеальную схему. Что ты умнее всех, что ты играешь по своим правилам, а остальные просто пешки. Но знаешь, в чём твоя ошибка? Ты забыл, что пешки иногда учатся ходить.

Он резко захлопнул папку, и звук прозвучал в тишине кабинета как щелчок затвора.

«Теперь я вижу тебя, — подумал он, чувствуя, как внутри поднимается не гнев, а холодная, собранная решимость. — Не как безумца, а как расчётливого хищника. И если ты действительно вернулся… или если кто-то так старательно копирует твой почерк, что разницы уже не видно… тогда мы сыграем по твоим правилам. Только на этот раз я буду знать, где расставлены капканы. И я не стану кивать и обещать поддержку. Я просто дождусь, когда ты сделаешь шаг, и поймаю тебя на том, что ты считаешь своей самой сильной стороной — на чужой жалости».

Дальше шли страницы биографии Чарли Рассела, напоминающие отполированную гальку, выброшенную на берег. Ни ярких событий, ни заметных связей, ни следов бурной юности — только гладкая, безликая поверхность. Ничего, за что можно было бы зацепиться.

Его история началась на холодном каменном крыльце сиротского приюта. Под покровом ночи его оставили «добрые люди», чьи имена и мотивы навсегда остались тайной. Родителей, как это часто бывает, так и не нашли. Чарли записали круглой сиротой — его прошлое было чистым листом, а будущее терялось в тумане.

— Ну да, — пробормотал Стив, и в голосе его прозвучала привычная циничная горечь, будто он пытался защититься от этой пустоты иронией. — Классика жанра: брошенный на пороге, круглая сирота, будущее в тумане. Прямо как в дешёвом романе, где злодей обязан быть обиженным на весь мир. Только вот Чарли не выглядел обиженным. Он выглядел… пустым. Как будто его и не было вовсе.

Когда ему исполнилось восемнадцать, социальные службы выделили ему комнату в коммунальной квартире. Скромное жильё: четыре стены и окно с видом на двор-колодец. Его жизнь была настолько неприметной, что даже соседи, ежедневно встречавшие его на лестнице, не могли сказать о нём ничего особенного. Он всегда здоровался кивком, но никогда не задерживался для разговора.

Друзей у него не было. Не потому, что он отталкивал людей, а потому, что словно вовсе не притягивал к себе внимания. Он устроился на обычную работу, не требующую ни особых навыков, ни талантов. Его дни текли однообразно: утро, работа, вечер, одиночество.

«И при этом он оставил после себя кровавый след, — думал Стив, чувствуя, как внутри шевелится неприятное, колючее недоумение. — Жил так, будто старательно стирал любые следы своего существования, а потом вдруг… бац. Превращался в чудовище. В этом и была главная загадка: как из этой серой, безликой пустоты рождалось такое безумие? Это как найти в обычной консервной банке бомбу — вроде ничего подозрительного, а внутри — смерть».

Стив снова вернулся к выводам экспертов, пробежал глазами по сухим, клиническим фразам, которые пытались уложить зло в аккуратные категории.

Чарли Рассел оказался настоящим психом. Бедным девушкам ещё повезло, что он убивал их раньше, чем выдавливал глаза. Согласно выводам экспертов, именно это доставляло ему особое удовольствие.

Но, несмотря на все усилия психологов, мотивы его преступлений так и остались загадкой.

Не покидало ощущение, что он намеренно скрывает что-то важное. Что именно — оставалось неясным.

«Доставляло особое удовольствие, — прочитал он про себя и поморщился, будто слова имели вкус — горький, металлический, тошнотворный. — Ну да, конечно. Эксперты всегда знают, что кому доставляет удовольствие. Удобно: можно всё объяснить, не пытаясь понять. Только вот мне от этого не легче. Потому что если это правда… если он действительно получал от этого удовольствие… тогда вся его неприметность, вся эта серая пустота — это была просто маскировка. Как камуфляж».

Стив перечитал последнюю страницу дела и тяжело вздохнул.

Он чувствовал, что упускает что-то важное — какую-то мелкую, почти невидимую деталь, которая могла бы разом сдвинуть всю картину с мёртвой точки. Она пряталась где-то между строками отчётов, между тенями на фотографиях, между сухими фразами свидетелей, которые говорили всё, кроме главного. И от этого ощущения, будто он ходит кругами по комнате с заколоченными окнами, становилось только тяжелее.

Тогда он вспомнил о докторе Мелони Рид — судебном психологе, которая несколько раз беседовала с Чарли Расселом. В её заметках сквозило что-то такое, чего не было в официальных протоколах: не факты, а оттенки, полутона, те самые едва уловимые вибрации, по которым можно было догадаться, что прячется за маской его хладнокровия. Возможно, именно она могла объяснить мотивы преступника — или хотя бы подсказать, где искать ту самую деталь, которую Стив никак не мог нащупать.

Он сразу набрал её номер, сильнее обычного сжав трубку, будто от силы хватки зависело, ответит ли она. В ответ потянулись долгие, тягучие гудки — такие, что казалось, будто телефон соединяет его не с другим человеком, а с какой-то глухой, бездонной тишиной. Наконец в трубке раздался спокойный, уверенный голос, в котором не было ни раздражения, ни спешки — только холодная собранность, будто Мелони Рид привыкла иметь дело с тем, что другие старались не замечать.

— Доктор Рид слушает.

Стив на секунду запнулся, подбирая слова так, чтобы они не звучали как паническое признание в собственной беспомощности.

— Добрый день, доктор. Это детектив Стив Картер. Мне очень нужна ваша помощь. Дело Чарли Рассела… Оно снова всплыло. И я… я чувствую, что хожу по кругу.

В трубке повисла короткая пауза — не неловкая, а скорее выжидательная. Будто Мелони Рид мысленно листала свои записи, прикидывая, стоит ли открывать эту дверь снова.

— Я читала сводки, Стив, — сказала она наконец. От того, что она назвала его по имени, а не «детектив», по спине пробежал странный холодок. — И знала, что рано или поздно кто-нибудь придёт с этим вопросом. Приезжайте. Мой кабинет на третьем этаже здания судебной экспертизы. И… захватите с собой не только папку. Привезите то, что не ложится на бумагу. То, что вы чувствуете. Это иногда важнее фактов.

Через несколько часов он уже сидел в просторном кабинете доктора Рид. Стены почти полностью скрывали книжные шкафы. Разноцветные корешки складывались в причудливую мозаику, а абстрактные картины с плавными линиями и приглушёнными оттенками делали комнату удивительно спокойной. Стив почувствовал, как напряжение, сковывающее плечи с самого утра, понемногу отпускает — будто само пространство здесь было настроено на то, чтобы вытягивать из людей острые углы.

Он огляделся, пытаясь справиться с лёгким волнением. В воздухе витал едва уловимый травяной аромат — не дешёвый освежитель, а что-то настоящее, будто она держала в ящике стола пучок сушёной лаванды и время от времени касалась его пальцами. Взгляд зацепился за несколько знакомых названий, затем — за цитату Фрейда в простой чёрной рамке: «Там, где было Оно, должно стать Я».

«Ну да, — пронеслось у Стива в голове, и циничная усмешка сама собой тронула уголки губ. — Интересно, сколько преступников после этой фразы вдруг осознали, что у них есть «Оно», и тут же захотели записаться на терапию?»

Стив успел задуматься над её смыслом, когда дверь открылась. Она вошла так тихо, что он не услышал ни единого шага. Просто в какой-то момент оказалась рядом. Стив поднял голову, и их взгляды встретились.

Доктор Мелони Рид — психолог-криминалист, чьё имя не раз всплывало в самых громких судебных процессах, — стояла перед ним. Её огненно-рыжие волосы притягивали взгляд. Несколько непослушных прядей выбились из строгой причёски, коснувшись висков. Из-за тонкой оправы очков на него смотрели тёмно-зелёные глаза — внимательные, цепкие, но удивительно спокойные. На ней был безупречно сидящий брючный костюм цвета мокрого асфальта. Строгий крой подчёркивал стройную фигуру, а белая шёлковая блузка лишь слегка приоткрывала линию ключиц.

«Чёрт… она ещё и красивая», — мелькнуло у Стива, прежде чем он заставил себя сосредоточиться. В её присутствии он вдруг почувствовал себя неуютно, словно оказался под пристальным взглядом следователя. И не просто следователя, а такого, который видит не только то, что ты говоришь, но и то, о чём стараешься не думать.

— Здравствуйте, детектив Картер, — произнесла она тихим, мелодичным голосом. — Рада познакомиться.

Доктор Рид села за стол. Её движения были спокойными и уверенными, без лишней суеты.

— Что привело вас ко мне?

Стив наконец отвёл взгляд, чувствуя, как внутри ворочается привычная защитная ирония — единственное, что помогало ему не чувствовать себя слишком обнажённым перед этой спокойной, собранной женщиной.

«Психологи, — прошептал он про себя, почти слыша собственный голос, похожий на голос старого напарника, который терпеть не мог «этих кабинетных магов». — Вечно у них всё сводится к какой-нибудь изящной фразе, к красивому термину, который должен объяснить, почему человек вдруг решил, что мир — это его личная сцена для кошмара. Они любят раскладывать зло по коробочкам: «травма детства», «подавленные импульсы», «поиск идентичности». Как будто, если назвать это правильно, оно перестанет быть страшным. Но зло не хочет быть названным. Оно хочет быть пойманным».

— Здравствуйте, доктор Рид, — сказал он вслух, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Около двух лет назад вы обследовали маньяка по имени Чарли Рассел. Его осудили и казнили. Но сегодня ночью кто-то убил девушку, в точности повторив его почерк. Мы считаем, что это подражатель, однако понятия не имеем, где его искать. Я подумал, что вы, возможно, сможете нам помочь.