Таня. Двойная жизнь

Запах с Невы здесь слабее, чем на мосту. Пахнет мокрым кирпичом и откуда-то — жареным луком. Из открытого окна на втором этаже доносится телевизор — субботний выпуск новостей. Диктор говорит о ситуации в Чечне, но слов не разобрать.

Отель «Выборгская» — старое здание советской постройки, облупленный фасад, тусклая вывеска. У входа стоит мужчина в тёмном пальто. Курит. Когда я прохожу мимо, он поднимает глаза. Я не отвожу взгляд. Прохожу в дверь.

Внутри пахнет хлоркой и сырой штукатуркой. Вестибюль узкий, тёмный. Администратор за стойкой — пожилая женщина в вязаной жилетке поверх форменного платья. На стойке — табличка «Мест нет», лампа с зелёным абажуром и пепельница, полная окурков. Она поднимает глаза, скользит по моему лицу и опускает обратно. Я прохожу мимо. Она ничего не спрашивает. Здесь не спрашивают.

У лифта стоит девушка. Молодая, чуть старше меня. Светлые волосы собраны в хвост. Пальто — тёмно-синее, дороже моего. Смотрит прямо перед собой. Я встаю рядом. Мы не смотрим друг на друга, но я знаю: она тоже ждёт лифт наверх. Она тоже работает. Мы никогда не заговорим. Но мы узнаём друг друга всегда — по отсутствию багажа, по тому, как не смотрим на администратора, по тому, как пальцы сжимают ремешок сумки.

Лифт приходит. Двери открываются. Она входит первой, нажимает «3». Я вхожу следом, нажимаю «4». Двери закрываются. Мы стоим молча. Её духи — лёгкие, цветочные, не приторные. Мои — никакие. Я не пользуюсь духами на встречах. Запах остаётся на коже клиента, а я не хочу ничего оставлять.

На третьем этаже двери открываются. Она выходит, не оборачиваясь. Я еду дальше одна.

Двери открываются на четвёртом. Коридор длинный, серый, с ковровой дорожкой, протёртой до основы. Лампы горят через одну. Я иду, считая номера. 402. 404. 406. Вот он.

Я стучу. Тишина. Потом шаги. Дверь открывается.

Клиент молодой — моложе, чем я ожидала. Лет двадцать пять. Тёмные волосы, чуть влажные после душа. Белая рубашка, верхняя пуговица расстёгнута. Он смотрит на меня быстро, дёргано, переводя взгляд с лица на руки, на плечи, снова на лицо. Пальцы левой руки постукивают по дверному косяку — без ритма. Нервный. Алиса предупреждала.

— Таня? — Голос тихий, чуть сиплый.

— Да.

— Заходи.

Он отступает, пропуская меня. Я вхожу.

Номер стандартный: двуспальная кровать, застеленная бельём с бледным штампом гостиницы в углу, стол у окна, кресло с потёртыми подлокотниками, старый телевизор на тумбе. На столе — бутылка вина и два бокала. Один уже наполовину пуст. Второй чистый. Рядом — пепельница, полная окурков. Шторы задёрнуты, хотя за окном ещё не стемнело. От настенного бра с треснувшим плафоном идёт желтоватый свет. Бра жужжит. Тихо, на одной ноте, как комар. Этот звук ровно ложится под его дыхание.

Я повесила пальто на спинку стула. Поставила рюкзак на пол. Он не спросил, что внутри. Никто не спрашивал.

— Вина? — Он кивнул на бутылку.

— Нет.

— Совсем?

— Я не пью на встречах.

Он кивнул. Налил себе ещё. Рука чуть дрожала. Вино плеснулось о край бокала. Красная капля упала на белую скатерть, растеклась — медленно, как живое. Он посмотрел на неё. Ничего не сказал.

Я села в кресло. Он остался стоять у стола, держа бокал двумя руками, как греют чай. Я смотрела на него ровно. Без ожидания. Без любопытства.

— Ты… давно этим занимаешься? — спросил он.

— Какая разница?

Он издал короткий смешок — нервный, почти извиняющийся.

— Извини. Я просто не очень… — осёкся. — Я первый раз плачу за это.

Я кивнула. Это ничего не меняло.

— Ты молчишь, — сказал он. — Это хорошо. Алиса сказала: тихая. Я люблю, когда тихо.

Он поставил бокал. Подошёл к кровати, сел на край. Сцепил пальцы в замок. Костяшки побелели. Я смотрела на его руки. Мои руки лежали на подлокотниках. Дыхание было ровным.

— Ты похожа на одну женщину, — сказал он вдруг. — Она тоже молчала. Но по-другому. Как будто меня не было. А ты молчишь, как будто… ты здесь.

— Я здесь, — сказала я.

Он поднял глаза. Что-то в его лице дрогнуло.

— Можно тебя обнять? Просто обнять. Без всего.

Пальцы сжались на подлокотнике. Я хотела сказать «нет» — и сказала «да».

Он подошёл. Встал рядом. Нерешительно, как подросток, положил руки мне на плечи. Потом прижал к себе — несильно, осторожно. Я чувствовала запах его одеколона — древесный, холодный, дорогой. Его дыхание над ухом — неровное, прерывистое. Мои руки остались на подлокотниках.

— Ты тёплая, — сказал он тихо.

Мама никогда не называла меня тёплой. Меня вообще никто не называл тёплой. Может быть, он ошибся. Я промолчала.

Он отпустил меня. Отступил на шаг. Лицо было растерянное, как у ребёнка, который не получил подарок.

— Спасибо, — сказал он. — Этого достаточно.

Я кивнула. Встала. Прошла в ванную. Закрыла дверь.

В ванной пахло гелем для душа из гостиничного набора — маленький флакон, фольгированная крышечка. Я открыла кран. Вода пошла с перебоями — газовая колонка за стеной загудела, захрипела, и свет в ванной мигнул. Я замерла. Если колонка потухнет, ждать горячей воды придётся полчаса. Но она выровнялась. Свет тоже. Горячая вода полилась ровно — почти крутой кипяток. Я подставила руки. Кожа покраснела. Я смотрела на воду, стекающую по пальцам, и считала про себя. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. На счёте «двадцать» я закрыла кран. Вытерла руки полотенцем. Полотенце было жёсткое, белое, с тиснением «Выборгская».

Я посмотрела на себя в зеркало. Лицо было обычное. Как утром. Как в аудитории. Как всегда.

Я вышла из ванной. Он всё ещё стоял у стола. Конверт лежал на скатерти — рядом с винной каплей, которая уже впиталась в ткань. Я взяла его, не пересчитывая. Знала, что там ровно столько, сколько нужно на очередной взнос. Положила в рюкзак.

— Ты уходишь? — спросил он. Голос был глухой.

— Да.

— Я могу тебе позвонить? Когда-нибудь?

— Через Алису.

Я застегнула пальто. Надела рюкзак. Поправила лямку. Он смотрел на меня. Казалось, хотел сказать что-то ещё, но не сказал. Я вышла.

В коридоре было тихо. Лампы всё так же горели через одну. Я шла к лифту. Нажала кнопку. Двери открылись.

В лифте я нажала «1». Двери закрылись. Из решётки динамика шипело. Кабина дёрнулась и поехала вниз — и вдруг я почувствовала запах. Его одеколон. Он остался на коже, под воротником пальто, там, где я не могла его стереть. Древесный, холодный. Я вдохнула — и что-то сжалось. Где-то в груди. Коротко. Без названия.

Двери открылись. Холл. Я вышла.

Девушки у лифта уже не было. Интересно, что она чувствовала в своём номере. Я оборвала мысль. Администраторша не подняла глаз. На улице шёл дождь — мелкий, сентябрьский, почти тёплый. Я раскрыла зонт и пошла к остановке трамвая. Запах уходил медленно, с каждым вдохом слабее. Через десять шагов я его уже не чувствовала.

Но в груди всё ещё сидело. Короткое. Тихое. Без названия.

Голова заболела сразу после лифта — тупая, давящая боль за глазами, как будто то, что сжалось в груди, медленно переползло в виски. Я шла по 8-й линии обратно. Витрина секс-шопа теперь горела — розовый неон отражался в лужах. Я прошла мимо, не замедляя шаг. На углу, у аптеки с зелёным крестом, я остановилась.

В аптеке пахнет спиртом и травами. За прилавком — женщина в белом халате, с усталым лицом и крашеными рыжими волосами. Она посмотрела на меня — и что-то в её взгляде изменилось. Не презрение. Не жалость. Оценка. Как будто она сканировала меня и видела больше, чем я хотела показать.

— Что нужно? — спросила она.

— Аспирин.

— Голова болит?

— Да.

Она повернулась к полке, достала упаковку — дешёвый, отечественный, в бумажной облатке. Положила на прилавок. Назвала цену. Я достала кошелёк, вынула купюру. Женщина смотрела на мои руки. На заусенец. На короткие ногти. Наверное, она видела много таких рук.

— Спасибо, — сказала я.

— Не за что.

Она не улыбнулась. Я вышла.

Дома я включила чайник. Он зашумел. Я сняла пальто. Повесила на крючок. Рюкзак поставила на стул. Села на кровать.

Конверт лежал в боковом кармане. Я достала его. Открыла. Пересчитала — раз, два, три. Десять купюр по тридцать долларов. Триста. Ровно. Я сложила их обратно.

Потом встала. Подошла к книжной полке — старой, деревянной, с отходящим шпоном. На полке стояли книги: учебник по философии, Кант в мягкой обложке, пара брошюр. Я взяла Канта. «Критика чистого разума». Тяжёлая, в твёрдом переплёте. Открыла на середине — там, где страницы были самые плотные, — и вложила конверт между ними. Закрыла книгу. Поставила на место.

Это был ритуал. Деньги не должны лежать просто так — в кошельке, в конверте, в рюкзаке. Деньги должны быть спрятаны в книге, которую никто не откроет. Никто не читает Канта. Это надёжно.

Чайник закипел и отключился. Я не стала наливать чай.

Села на стул. Смотрела в стену. На трещину от розетки к потолку. Она не изменилась. Всё та же — извилистая, как русло реки. Я знала её наизусть.

В голове всё ещё стучало. Я достала аспирин, выдавила таблетку из облатки, запила водой из-под крана. Вода была ледяная. Зубы заломило. Я не поморщилась.

Потом легла в кровать. Одеяло было холодное. Я смотрела в потолок. Там тоже была трещина — тоньше, короче, но тоже извилистая. Я считала. Раз. Два. Три.

Завтра — воскресенье. У меня нет пар. Нет встреч. Целый день, когда не нужно быть никем. Ни студенткой. Ни escort.

Я закрыла глаза. Перед внутренним взором стоял тот мужчина — не лицо, я не запоминала лиц, а руки, сцепленные в замок, и красная капля на скатерти, и его голос: «Ты тёплая». И запах одеколона, который всё ещё сидел под воротником, хотя я знала, что он давно выветрился.

Я не знала, что буду делать завтра. Может быть, просто спать. Может быть, считать трещины.

Я уснула.

Глава 4. Взгляд, который длился

Он вошёл.

Без шапки.

Как будто ему не холодно.

Скользнул по рядам —

первый, второй, третий.

Дошёл до меня.

Замер.

Сентябрь 1999 года

В понедельник я пришла на лекцию раньше обычного.

Воскресенье прошло никак. Я проспала до полудня, чего не позволяла себе никогда. Вечером легла снова. Уснула без снов.

Утром в понедельник всё вернулось на круги. Мост, вода, два пакета, шов цел. Я шла и думала: «Ничего не изменилось». Это успокаивало.

Лекция была общеуниверситетская — «Введение в философию», — которую читали для нескольких факультетов в большой поточной аудитории. Я села на крайний ряд, у окна. Моё место. Достала конспект. Ручку. Проверила, не загибаются ли уголки страниц. Всё было ровно.

За окном шёл дождь — мелкий, сентябрьский, почти тёплый. Деревья стояли голые, мокрые. Люди шли, подняв воротники. Октябрь ещё не начался, но уже чувствовался — в сырости, в ранних сумерках, в том, как свет фонарей отражался в лужах.

Аудитория наполнялась. Заходили студенты — те же, что всегда. Девушка с красным шарфом, которую я видела каждый понедельник, но имени не знала. Парень в очках, который всегда садился в первый ряд и записывал каждое слово преподавателя. Ещё несколько человек, чьи лица я узнавала, но не помнила, откуда. Они рассаживались, переговаривались, доставали телефоны — Siemens, Nokia, Motorola. У одного в руках был пейджер, он нажал кнопку, прочитал сообщение, убрал. Я сидела на своём месте. До лекции оставалось три минуты.

И тут он вошёл.

Я заметила его не сразу — сначала услышала шаги. Тяжёлые, но не грубые. Он задержался в дверях, оглядел аудиторию. Высокий, широкие плечи, тёмные волосы зачёсаны назад. Одет не как все — серый свитер, дорогой, плотной вязки. Без шарфа. Без шапки. Как будто ему не холодно.

Он не искал место. Он смотрел на людей. Медленно, спокойно, как будто кого-то ждал. Я видела, как его взгляд скользил по рядам — первый, второй, третий. Потом он дошёл до меня.

И замер.

На секунду. На одну долгую секунду.

Я не отвела глаза. Я никогда не отводила глаза первой. Он отвёл взгляд.

Прошёл и сел через ряд от меня, ближе к двери.

Я смотрела в конспект. Буквы стояли ровно. Я перечитала верхнюю строчку. Ничего не изменилось.

Но что-то изменилось.

Лектор вошёл минута в минуту. Тот же серый костюм, то же пятно на лацкане — кажется, от ручки. Я заметила это ещё в прошлом году. Пятно не менялось. Он начал лекцию — что-то про Канта, про категорический императив. Я записывала. Ручка двигалась ровно. Строчки ложились одна под другой.

Через пятнадцать минут лектор задал вопрос. Никто не поднял руку. Тогда я подняла. Он кивнул. Я ответила — коротко, по существу. Он поправил меня в одном месте, я записала поправку. Он спросил, согласна ли я. Я сказала: «Да». Он кивнул. Всё.

И тут я почувствовала взгляд.

Тот парень. Он не смотрел на лектора. Он смотрел на меня.

Я дописала предложение. Перечитала. Буквы были ровные. Но я не могла вспомнить, о чём оно. Пришлось перечитать ещё раз.

Он отвёл взгляд только когда лектор снова заговорил.

После лекции я собирала вещи медленнее обычного. Конспект в пакет. Ручку в пенал. Пенал в рюкзак. Я не смотрела в его сторону. Я слышала, как он встал, как шаги прошли к двери и стихли в коридоре.

Я вышла из аудитории. В коридоре было пусто. Лампы гудели. Из приёмника на вахте тихо играла песня — «Ясный мой свет», женский голос, высокий, чуть дрожащий. Про осень, про дождь, про то, что всё проходит. Я пошла к лестнице и думала о том, что у меня зачёт в среду и надо дочитать параграф.

Но когда я вышла на улицу, холод ударил в лицо. Я поправила шарф. Перешла дорогу. Дошла до моста.

На мосту ветер был сильнее. Вода внизу — чёрная, тяжёлая. Я остановилась на середине, положила руки на перила. Чугун был ледяной. Я стояла минуту. Потом убрала руки и пошла дальше.

Вечером у меня не было встречи. Я вернулась домой, включила чайник. Села на стул. Достала конспект. Перечитала написанное. Буквы стояли ровно. Я закрыла конспект.

Чайник закипел. Я не встала.

Через два дня я снова его увидела.

Я шла по коридору после семинара. Он стоял у окна с двумя другими студентами. Один что-то рассказывал, размахивал руками — кажется, про футбольный матч. Второй смеялся. Он слушал, кивал, но сам не смеялся. Когда я проходила мимо, он поднял глаза. Я не замедлила шаг. Он тоже. Просто посмотрел. Я прошла дальше.

В столовой пахло щами и подгорелым маслом. Я сидела одна, за дальним столиком, пила чай — жидкий, сладкий, почти без заварки. Он вошёл, взял поднос, встал в очередь. Я заметила его руки — крупные, с длинными пальцами. Он держал поднос так, будто тот ничего не весил. Потом сел через два стола от меня. Я смотрела в свою чашку. Чай остыл. Я не пила.

Один раз он поднял голову. Я отвела взгляд — на секунду позже, чем нужно. Когда я снова посмотрела в его сторону, он уже встал и уходил. На столе осталась пустая чашка. Рядом — смятая салфетка. Я заметила, что он не убрал за собой поднос. Не потому, что неаккуратный. Просто забыл.

В пятницу, через неделю после той лекции, он ждал меня у выхода из аудитории.

Я выходила последней — задержалась, переписывала выводы. Он стоял у лестницы, прислонившись спиной к перилам. Когда я появилась, он выпрямился. Без шапки, как всегда. Серый свитер был тот же, что на лекции.

— Таня, — сказал он.

Не спросил. Сказал. Значит, узнал моё имя.

— Да, — сказала я.

— Меня Димой зовут. Я с философского, третий курс.

Я кивнула.

— Я тебя видел на лекции, — сказал он. — Ты отвечала про Канта. Ты всегда так отвечаешь? Коротко, по существу?

— Да.

Он чуть улыбнулась. Улыбка была неровная — левый уголок рта поднялся выше правого.

— Я тоже так хочу. Но у меня не получается. Я начинаю, а потом ухожу в сторону. Преподаватель говорит: «Ближе к делу». А я не могу ближе. У меня всегда есть ещё одна мысль.

Я молчала. Он посмотрел на меня — не в глаза, а чуть выше, на лоб, на волосы. Как будто разглядывал. Я заметила, что у него тонкая складка между бровей — не от хмурости, а от привычки прищуриваться, когда слушаешь. Он не щурился сейчас, но складка осталась.

— У тебя конспект всегда такой ровный? — спросил он вдруг.

— Что?

— Я видел твой конспект. На лекции. Ты пишешь, как по линейке. Ни одной помарки.

Я не знала, что ответить. Никто не замечал моего конспекта. Никто не смотрел на мои строчки, кроме меня.

— Я не люблю помарки, — сказала я.

— Это потому что ошибаться нельзя?

Я открыла рот. Закрыла. Сжала челюсть. Отпустила.

— Я ошибаюсь, — сказала я. — Но переписываю.

Он кивнул. Ничего не сказал. Потом:

— Можно я тебя угощу кофе? Тут в переходе есть место. Недорого.

— Хорошо, — сказала я.

Мы вышли из корпуса. На улице моросил дождь — мелкий, почти невесомый. Дима поднял капюшон — простой, чёрный, без меха. Я раскрыла зонт. Он шагнул ближе, под край зонта, и стало тесно. Я почувствовала запах — не одеколон, не гель для душа. Просто запах человека. Сухой, чуть горьковатый. Никакого одеколона.

Кафетерий был в подвальном этаже, без окон. Пахло растворимым кофе и старым маслом. На стене висел календарь за 1998 год, открытый на октябре, с видами Крыма. Никто не перевернул. Мы сели за угловой столик. Дима взял два кофе — чёрный, в гранёных чашках. Единственное, что здесь было.

Когда он ставил чашки, я заметила его руки. Костяшки чуть красноватые, будто он долго держал их на холоде. Он обхватил чашку обеими ладонями и не пил — грел. Большие пальцы лежали на ободке, и я видела, как чуть заметно дрожит левый. Не от холода. Просто такая привычка.