Последний поход.

Уже около недели Григорий Ковалёв с сыновьями жил на базы. Олег и Ярослав не торопились вливаться в военную подготовку. На базы не любили тратить время на учения; молодежь росла и училась прямо в бою, а потому сражения шли почти непрерывно. В перерывах казаки скучали от всякой дисциплины, разве что пострелять по мишеням или погонять зверя в степи. Остальное время отдавалось гуляньям – признаку широкой души.

Вся базу была похожа на бесконечный праздник, шумный бал без конца. Кто-то занимался ремеслами, кто-то держал лавки и торговал, но большинство гуляло с утра до вечера, пока звенели деньги в карманах и добро не утекало к торгашам и шинкарям. В этом общем пиршестве было что-то завораживающее. Это не было сборище пьяниц, топивших горе в вине, а было безудержное веселье. Каждый, кто попадал сюда, забывал обо всем, что его занимало раньше. Он словно плевал на прошлое и беззаботно отдавался воле и товариществу таких же гуляк, у которых не было ни родных, ни дома, ни семьи, кроме вольного неба и вечного праздника души. Отсюда и рождалась эта бешеная веселость, которую нигде больше не встретишь.

Рассказы и байки в толпе, лениво развалившейся на земле, часто были до того смешны и полны жизни, что нужно было иметь невозмутимость добровольца, чтобы не дрогнул ни один ус – черта, отличающая южного россиянина и по сей день. Веселье было пьяным, шумным, но это не был мрачный кабак, где человек забывается в унылом веселье; это был тесный круг школьных товарищей. Только вместо сидения за партой и скучных речей учителя они шли в набег на пяти тысячах коней; вместо лужайки для игр у них были беззащитные границы, где татарин мелькал своей бритой головой, а турок сурово смотрел из-под зеленой чалмы. Вместо принуждения, объединявшего их в школе, они сами бросали отцов и матерей и бежали из дома; здесь были те, у кого веревка уже висела на шее, и кто вместо бледной смерти увидел жизнь во всем ее разгуле; здесь были те, кто по своей щедрости не мог удержать в кармане ни копейки; те, для кого червонец был богатством, у кого, благодаря жадным арендаторам, карманы можно было вывернуть наизнанку, не боясь что-нибудь потерять. Здесь были все, кто не выдержал академической зубрежки и не вынес из школы ни одной буквы; но вместе с ними были и те, кто знал Горация, Цицерона и историю Римской республики. Тут было много офицеров, которые потом прославились в королевских войсках; множество опытных партизан, убежденных, что все равно, где воевать, лишь бы воевать, потому что благородному человеку неприлично сидеть без дела. Многие приходили на базу, чтобы потом рассказывать, что были там и стали закаленными воинами. Кого тут только не было! Эта странная республика была нужна тому времени. Любители военной жизни, золотых кубков, богатых тканей, дукатов и реалов всегда могли найти здесь работу. Только поклонники женщин не находили здесь ничего, потому что даже в пригороде базы не смела показаться ни одна женщина.

Олегу и Ярославу казалось странным, что на их глазах на базу прибывают люди, и никто не спрашивает: откуда они, кто они и как их зовут. Они приходили сюда, словно возвращались в свой дом, из которого вышли час назад. Пришедший просто являлся к командиру базы, который обычно говорил:

Олегу и Ярославу казалось невероятным, что прямо у них на глазах прибывают в базу люди, и никто даже не спросит: кто они, откуда, как зовут. Они приходили, словно возвращались в родной дом, из которого вышли всего час назад. Новоприбывший подходил к командиру базы, который обычно спрашивал:

– Здравствуй! В Бога веришь?

– Верю! – отвечал тот.

– В Троицу святую веришь?

– Верю!

– В церковь ходишь?

– Хожу!

– Ну, перекрестись!

Пришедший крестился.

– Ладно, – говорил командир базы, – иди в любой курень, какой приглянется.

На этом вся церемония заканчивалась. И вся базу молилась в одной церкви и готова была защищать её до последней капли крови, хотя о постах и воздержании слышать не желала. Только движимые жаждой наживы дельцы, рисковали жить и торговать рядом, потому что казаки не любили торговаться: сколько рука достала из кармана, столько и платили. Впрочем, участь этих торгашей была незавидной. Они напоминали тех, кто селился у подножия вулкана: как только у казаков заканчивались деньги, удальцы громили их лавки и брали всё даром. базу состояла из шестидесяти с лишним куреней, похожих на отдельные, независимые республики, или, скорее, на школу-интернат, где всё готово. Никто ничего не заводил и не держал при себе. Всё было у куренного атамана, которого за это звали батькой. У него хранились деньги, одежда, еда, всё необходимое; ему отдавали деньги на хранение. Нередко между куренями вспыхивали ссоры. В таком случае дело сразу доходило до драки. Курени сходились на площади и кулаками выясняли отношения, пока одни не брали верх. Тогда начиналось гулянье. Такова была эта базу, полная приманок для молодых парней.

Олег и Ярослав с юношеским пылом окунулись в эту вольную жизнь, быстро забыв и отчий дом, и учебу, и прежние заботы. Их занимало все: порядки базы добровольцев, несложные правила, которые порой казались даже слишком строгими для такого вольного сообщества. Если доброволец проворовался, украл что-то незначительное, это считалось позором для всех: его, как опозоренного, привязывали к столбу позора, и каждый проходящий должен был ударить его палкой, пока не забивали насмерть. Неплательщика долга приковывали цепью к столбу, где он должен был сидеть, пока кто-нибудь из товарищей не выкупал его, заплатив долг. Но больше всего Ярослава поразила страшная казнь за убийство. Тут же, при нем, вырыли яму, опустили туда живого убийцу, а сверху поставили гроб с телом убитого, и обоих засыпали землей. Долго потом ему снился этот жуткий обряд и заживо погребенный человек с ужасным гробом.

Вскоре оба молодых добровольца стали на хорошем счету. Часто вместе с другими бойцами своего подразделения, а иногда и со всем подразделением и соседними, выезжали они в поля пострелять дичь, или выходили на озера и реки, закрепленные за каждым подразделением, закидывать сети и ловить рыбу для пропитания. Хотя здесь и не было учений, где проверяется боец, они выделялись среди других молодых удалью и везением во всем. Метко стреляли в цель, переплывали Днепр против течения – дело, после которого новичка торжественно принимали в ряды добровольцев.

Но старый Григорий готовил им другое занятие. Ему не нравилась такая праздная жизнь – он хотел настоящего дела. Он думал, как бы поднять базу на смелую операцию, где можно было бы развернуться как следует. Наконец, однажды он пришел к командиру и прямо сказал:

– Что, комбат, пора бы нашим повоевать?

– Негде воевать, – ответил комбат, вынимая изо рта электронную сигарету и сплевывая в сторону.

– Как негде? Можно пойти на ту сторону, или к тем, кто на востоке.

– Нельзя ни туда, ни туда, – ответил комбат, снова беря в рот свою сигарету.

– Как нельзя?

– Так. У нас перемирие с теми.

– Да ведь они враги: и страна, и правда велит бить врагов.

– Не имеем права. Если бы не клялись еще нашей честью, то, может быть, и можно было бы; а теперь нет, нельзя.

– Как нельзя? Как же ты говоришь: не имеем права? Вот у меня два сына, оба молодые ребята. Еще ни разу ни тот, ни другой не были на настоящей войне, а ты говоришь – не имеем права; а ты говоришь – не нужно идти нашим.

– Ну, уж не стоит так говорить.

– Так, значит, стоит, чтобы пропадала даром сила, чтобы человек сгинул, как собака, без доброго дела, чтобы ни стране, ни людям не было от него никакой пользы? Так на что же мы живем, на какого черта мы живем? Объясни ты мне это. Ты человек умный, тебя недаром выбрали в комбаты, объясни ты мне, на что мы живем?

Комбат не ответил на этот вопрос. Это был упрямый человек. Он немного помолчал и потом сказал:

– А войны все равно не будет.

– Так не будет войны? – спросил опять Григорий.

– Нет.

– Так уж и думать об этом нечего?

– И думать об этом нечего.

– И думать забудь об этом.

"Погоди, ты, хитрая лиса!" – подумал про себя Ковалёв. – "Я тебе покажу!" И тут же решил отомстить этому начальнику.

Сговорившись с несколькими казаками, он устроил для всех знатную попойку. Подвыпившие мужики, человек десять, двинулись прямо к площади, где стояли привязанные к столбу барабаны, в которые обычно били сбор на вече. Не найдя палок, которые всегда хранились у дежурного, они схватили по полену и начали колотить в барабаны. На шум первым прибежал дежурный, высокий мужик с одним глазом, но, несмотря на это, страшно заспанный.

– Кто смеет бить в барабаны? – заорал он.

– Молчи! Возьми свои палки и колоти, когда тебе велят! – ответили подвыпившие старшины.

Дежурный тут же вынул из кармана палки, которые он предусмотрительно взял с собой, зная, чем обычно заканчиваются подобные происшествия. Барабаны загремели, и вскоре на площадь, словно пчелы, стали собираться толпы казаков. Все встали в круг, и после третьего удара показались наконец старшины: командир базы с булавой в руке – знаком его власти, судья с войсковой печатью, писарь с планшетом и есаул с жезлом. Командир базы и старшины сняли шапки и поклонились на все стороны казакам, которые гордо стояли, подперев руки в бока.

– Что значит это собрание? Чего хотите, панове? – спросил командир базы. Брань и крики не дали ему говорить.