Последний поход.

Его сыновья были заняты своими мыслями. Но о них стоит рассказать подробнее. В двенадцать лет их отдали в Киевскую академию, потому что все уважаемые люди считали необходимым дать детям образование, хотя потом о нём обычно забывали. Они были такими же, как и все, кто поступал в бурсу: дикие, выросшие на воле. Там они немного "шлифовались" и приобретали что-то общее, делавшее их похожими друг на друга.

Старший, Олег, начал с того, что в первый же год сбежал. Его вернули, жестоко высекли и заставили учиться. Четыре раза он закапывал свой букварь в землю, и четыре раза, отлупив его, покупали новый. Он повторил бы это и в пятый раз, если бы отец не пообещал ему, что продержит его в церковных послушниках двадцать лет и что он никогда не увидит лагеря, если не выучится в академии. Забавно, что это говорил тот самый Григорий Ковалёв, который ругал учёбу и советовал детям ею не заниматься. С тех пор Олег с необычайным усердием стал заниматься скучными книгами и вскоре стал одним из лучших учеников.

Тогдашнее образование сильно отличалось от жизни: схоластические, грамматические, риторические и логические тонкости не имели отношения к реальности, никогда не применялись и не повторялись в жизни. Ученики не могли применить свои знания, даже если бы они были менее схоластическими. Самые учёные были невеждами, потому что были оторваны от практики. К тому же, республиканское устройство бурсы, огромное количество молодых, сильных и здоровых парней – всё это толкало их к деятельности вне учёбы. Плохое питание, частые наказания голодом, потребности, возникающие у здорового юноши – всё это вместе рождало в них ту предприимчивость, которая потом проявлялась на лагерь. Голодные бурсаки рыскали по улицам Киева, заставляя всех быть осторожными. Торговки на рынке всегда закрывали руками свои пирожки, бублики, семечки, как орлицы – птенцов, если видели бурсака. Консул, который должен был следить за своими товарищами, имел такие огромные карманы в шароварах, что мог спрятать туда всю лавку зазевавшейся торговки.

Бурсаки составляли отдельный мир: в высшее общество, состоявшее из дворян, их не пускали. Даже глава области, несмотря на покровительство академии, не вводил их в общество и приказывал держать их построже. Впрочем, это было излишне, потому что ректор и профессора-монахи не жалели розог и плетей, и часто помощники консула по их приказу пороли своих консулов так жестоко, что те несколько недель почесывали свои штаны. Многим это было нипочём и казалось немного крепче хорошей водки с перцем; другим надоедали такие "припарки", и они убегали на лагерь, если знали дорогу и их не перехватывали.

Олег Ковалёв, несмотря на то, что начал усердно учить логику и даже богословие, не избежал розог. Всё это ожесточило его характер и придало ему твёрдость, которая всегда отличала казаков. Олег всегда был одним из лучших товарищей. Он редко был зачинщиком дерзких предприятий – обобрать чужой сад или огород, но всегда был в первых рядах и никогда не выдавал своих товарищей. Никакие плети и розги не могли его заставить. Он был равнодушен ко всему, кроме войны и разгульных пирушек; по крайней мере, почти ни о чём другом не думал. Он был прямодушен с равными. Доброта в нём проявлялась так, как она могла существовать при таком характере и в то время. Он был тронут слезами матери, и это единственное, что его смущало и заставляло задумчиво опустить голову.

Младший брат, Ярослав, был более чувствительным и развитым. Он учился охотнее и без напряжения, которое было свойственно старшему брату. Он был изобретательнее Олега, чаще был зачинщиком опасных предприятий и иногда, благодаря своему уму, избегал наказания, в то время как Олег, махнув на всё рукой, снимал свитку и ложился на пол, не думая просить о пощаде. Он тоже жаждал подвигов, но его душа была открыта и другим чувствам. Потребность в любви вспыхнула в нём, когда ему исполнилось восемнадцать лет. Женщина стала часто являться в его мечтах; он, слушая философские споры, видел её – свежую, черноглазую, нежную. Перед ним мелькали её сверкающие глаза, прекрасная рука; одежда, облегавшая её девичью фигуру, дышала в его мечтах каким-то невыразимым сладострастием. Он скрывал от товарищей эти порывы своей души, потому что в то время казаку было стыдно думать о женщине и любви, не побывав в бою. В последние годы он реже был вожаком какой-нибудь ватаги, а чаще бродил один где-нибудь в укромном уголке Киева, утопающем в вишнёвых садах, среди низеньких домиков, заманчиво глядевших на улицу. Иногда он забредал и на улицу аристократов, где жили местные и польские дворяне, и дома были построены с изыском.

Однажды, когда он задумался, на него чуть не наехала машина какого-то польского чиновника, и водитель с усами щёлкнул его кнутом. Молодой бурсак вскипел: схватил мощной рукой заднее колесо и остановил машину. Но водитель ударил по газам, и Ярослав, успевший отдёрнуть руку, упал лицом в грязь. Над ним раздался звонкий смех. Он поднял глаза и увидел красавицу, какой ещё не видел: черноглазую и белую, как снег, озарённый утренним солнцем. Она смеялась от души, и смех придавал сияние её красоте. Он остолбенел. Он смотрел на неё, рассеянно вытирая с лица грязь, которой ещё больше размазывался. Кто эта красавица? Он хотел спросить у охраны, которая толпилась у ворот, окружив игравшего на бандуре парня. Но охрана засмеялась, увидев его грязное лицо, и не ответила. Наконец он узнал, что это дочь приехавшего чиновника.

В ту же ночь, с дерзостью, свойственной бурсакам, он пролез через забор в сад, залез на дерево, ветви которого касались крыши дома; с дерева перелез на крышу и через трубу камина пробрался в спальню красавицы, которая сидела перед свечой и снимала серьги. Полячка испугалась, увидев незнакомца, и не могла произнести ни слова; но когда заметила, что бурсак стоит, опустив глаза и не смея пошевелиться, когда узнала в нём того, кто упал перед ней на улице, смех снова овладел ею. К тому же, в чертах Ярослава не было ничего страшного: он был красив. Она смеялась и забавлялась над ним. Красавица была ветрена, но глаза её, ясные, бросали взгляд, полный постоянства. Бурсак не мог пошевелиться и был связан, когда дочь чиновника подошла к нему, надела ему на голову свою диадему, повесила на губы серьги и накинула на него прозрачную накидку с вы

Младший брат, Ярослав, был более эмоциональным и восприимчивым. Учился он легко, без того напряжения, которое обычно свойственно людям с тяжелым и упрямым характером. Он был изобретательнее Олега, часто становился зачинщиком рискованных авантюр и, благодаря своей смекалке, умел избегать наказания. Олег же, махнув на все рукой, просто сбрасывал свитку и ложился на пол, не думая о прощении. Ярослав тоже жаждал подвигов, но его душа была открыта и другим чувствам. Потребность в любви вспыхнула в нем с новой силой, когда ему исполнилось восемнадцать. Женщина все чаще являлась в его горячих мечтах; даже слушая философские споры, он видел ее повсюду – свежую, черноглазую, нежную. Перед ним постоянно мелькали ее сверкающие плечи, изящные руки; даже одежда, облегавшая ее девичью фигуру, казалась ему воплощением невыразимой чувственности. Он тщательно скрывал эти порывы юношеской души от товарищей, потому что в те времена считалось неприличным казаку думать о женщинах и любви, не понюхав пороху. В последние годы он редко становился предводителем какой-нибудь шайки, предпочитая бродить в одиночестве по укромным уголкам Киева, утопающим в вишневых садах, среди маленьких домиков, заманчиво выглядывающих на улицу. Иногда он забредал и на улицу аристократов, в старом районе Киева, где жили украинские и польские дворяне, и дома были построены с некоторой претензией. Однажды, зазевавшись, он чуть не попал под колеса внедорожника какого-то польского пана, и водитель с огромными усами хлестнул его плеткой. Молодой студент вскипел: с безумной смелостью схватил он мощной рукой за заднее колесо и остановил машину. Но водитель, опасаясь расправы, ударил по газам – и Ярослав, успевший отдернуть руку, упал лицом в грязь. Звонкий и мелодичный смех раздался над ним. Он поднял глаза и увидел стоявшую у окна красавицу, какой еще не видывал: черноглазую и белую, как снег, озаренный утренним солнцем. Она смеялась от души, и смех придавал сияние ее ослепительной красоте. Он остолбенел. Он смотрел на нее, растерянно вытирая с лица грязь, которой только больше размазывался. Кто эта красавица? Он хотел было узнать у охраны, которая толпилась у ворот, окружив игравшего молодого бандуриста. Но охрана, увидев его грязную физиономию, подняла смех и не удостоила его ответом. Наконец он узнал, что это дочь приехавшего на время ковенского воеводы. В ту же ночь, с дерзостью, свойственной студентам, он перелез через забор в сад, вскарабкался на дерево, ветви которого касались крыши дома; с дерева перебрался на крышу и через вентиляционную шахту проник прямо в спальню красавицы, которая в это время сидела перед зеркалом и снимала серьги. Прекрасная полька так испугалась, увидев перед собой незнакомого человека, что не могла вымолвить ни слова; но, заметив, что студент стоит, опустив глаза и не смея пошевелиться от робости, узнав в нем того самого, который упал перед ее глазами на улице, смех вновь овладел ею. К тому же в чертах Ярослава не было ничего страшного: он был очень красив. Она от души смеялась и долго забавлялась над ним. Красавица была ветрена, как и все польки, но глаза ее, чудесные, пронзительно-ясные, бросали взгляд долгий, как обещание верности. Студент не мог пошевелиться и был скован, как в мешке, когда дочь воеводы смело подошла к нему, надела ему на голову свою блестящую диадему, повесила на губы серьги и накинула на него прозрачную шелковую накидку с фестонами, вышитыми золотом. Она наряжала его и делала с ним тысячу разных глупостей с непринужденностью ребенка, которой отличаются ветреные польки, и которая повергла бедного студента в еще большее смущение. Он представлял собой смешную фигуру, раскрыв рот и глядя неподвижно в ее ослепительные глаза. Раздавшийся в это время стук в дверь испугал ее. Она велела ему спрятаться под кровать, и как только опасность миновала, она позвала свою горничную, бывшую беженку, и приказала ей осторожно вывести его в сад и оттуда отправить через забор. Но на этот раз студенту не так повезло: проснувшийся охранник хорошо ударил его по ногам, и собравшаяся охрана долго колотила его уже на улице, пока быстрые ноги не спасли его. После этого проходить возле дома было опасно, потому что охраны у воеводы было много. Он встретил ее еще раз в костеле: она заметила его и очень приветливо улыбнулась, как старому знакомому. Он видел ее мельком еще один раз, и вскоре воевода уехал, и вместо прекрасной черноглазой польки из окон выглядывало какое-то толстое лицо. Вот о чем думал Ярослав, повесив голову и уставившись в гриву своего коня.

А между тем, степь давно приняла их в свои объятия, и высокая трава, сомкнувшись, почти скрыла их. Только макушки голов мелькали над колышущимся морем зелени.

– Эй, что это вы, хлопцы, притихли? – окликнул вдруг Ковалёв, словно проснувшись. – Как будто на похоронах! Все дурные мысли – к черту! Доставайте сигареты, затянемся, да пришпорим коней, чтобы ветер в ушах свистел!

Казаки пригнулись к шеям коней, и вскоре их совсем не стало видно в траве. Только волна примятой растительности указывала на их стремительный бег.

Солнце уже высоко поднялось в чистом небе и щедро заливало степь своим теплом. Мгновенно улетучилась всякая сонливость и тяжесть из душ казаков; сердца их забились радостнее, как у птиц.

Чем дальше они продвигались, тем прекраснее становилась степь. Весь юг, вся эта огромная территория, которую сейчас называют Новороссией, до самого моря, представляла собой зеленую, нетронутую пустыню. Плуг никогда не касался этих бескрайних просторов дикой растительности. Только кони, прятавшиеся в траве, словно в лесу, вытаптывали ее. Невозможно было представить себе что-то более прекрасное. Земля казалась зелено-золотым океаном, усыпанным миллионами цветов. Среди тонких стеблей травы виднелись голубые васильки, синие колокольчики и лиловые люпины; желтый дрок тянулся вверх своими пирамидальными соцветиями; белая кашка зонтиками пестрела повсюду; занесенный невесть откуда колос пшеницы наливался соком в гуще травы. Под корнями шныряли перепела, вытягивая свои шеи. Воздух был наполнен тысячами различных птичьих голосов. В небе неподвижно парили ястребы, распластав крылья и устремив взгляд в траву. Крик стаи диких гусей, летевшей вдалеке, эхом отдавался над озером. Из травы, мерно взмахивая крыльями, поднималась чайка и купалась в синих волнах воздуха. Вот она исчезла в вышине, превратившись в едва заметную черную точку. Вот она перевернулась крыльями и блеснула на солнце… Черт возьми, степь, до чего же ты хороша!

Степь становилась всё прекраснее. Сейчас весь этот юг, вся территория нынешней Новороссии, до самого Чёрного моря, – это зелёная, обжитая земля. Но и сейчас есть места, где не ступала нога человека, где кони пасутся, как в лесу. И ничего в природе не может быть лучше. Земля – как зелёно-золотой океан, усыпанный миллионами разных цветов. Среди тонких стеблей травы виднеются голубые васильки, жёлтый донник тянется пирамидальной верхушкой вверх, белая кашка зонтиками пестреет повсюду. Колосья пшеницы, занесённые ветром, наливаются в гуще травы. Под корнями шныряют куропатки, вытягивая шеи. Воздух наполнен тысячами птичьих голосов. В небе застыли ястребы, распластав крылья и устремив взгляд в траву. Крик диких гусей, летящих вдалеке, эхом разносится над озёрами. Из травы взлетает чайка и купается в синих волнах воздуха. Вот она исчезла в вышине, лишь чёрная точка видна. Вот перевернулась крыльями и блеснула на солнце… Чёрт возьми, степь, как ты хороша!

Наши путешественники останавливались лишь на короткий перекус. Сопровождавший их отряд из десяти бойцов спешивался, доставал из рюкзаков фляги с самогоном и пластиковые контейнеры с едой. Ели бутерброды с салом или сухой паёк, выпивали по глотку – чисто для бодрости, потому что атаман Волк не любил пьянства в дороге. И снова в путь, до самого вечера.

Вечером степь преображалась. Последние лучи солнца окрашивали горизонт в багряные тона, и постепенно всё вокруг погружалось в полумрак. Тени становились гуще, трава – тёмно-зелёной. От земли поднимался лёгкий туман, и воздух наполнялся ароматом полевых цветов. Небо, тёмно-синее, словно расписанное гигантской кистью, украшали широкие полосы розового золота. Редкие облака, лёгкие и прозрачные, плыли по небосклону. Лёгкий ветерок, свежий и ласковый, едва колыхал верхушки травы.

Дневные звуки стихали, уступая место ночным. Суслики вылезали из норок и оглашали степь свистом. Стрекотание кузнечиков становилось громче. Издалека доносился крик лебедя, разносившийся по воздуху серебряным эхом.

Остановившись на ночлег посреди поля, бойцы разводили костёр и ставили на него котелок с кашей. Пар поднимался в воздух, смешиваясь с дымом. Поужинав, солдаты ложились спать, распустив коней пастись. Они смотрели на звёзды, усыпанные по небу, и слушали бесчисленные звуки ночных насекомых – треск, свист, стрекотание. Всё это звучало в свежем воздухе и убаюкивало их. Если кто-то просыпался ночью, то видел, как степь усыпана мерцающими искрами светлячков. Иногда ночное небо озарялось вдалеке заревом от горящей травы, и тёмная вереница лебедей, летящих на север, вдруг освещалась серебристо-розовым светом, и казалось, что по небу летят красные платки.

Путешествие продолжалось без происшествий. Вокруг простиралась бескрайняя степь. Лишь изредка вдали виднелись верхушки леса, тянувшегося вдоль берегов реки. Однажды Волк указал сыновьям на маленькую точку, черневшую в траве: «Смотрите, дети, вон бежит диверсант!» Маленькая фигурка с автоматом издали смотрела на них, принюхиваясь к воздуху, как ищейка. Увидев, что их тринадцать человек, диверсант скрылся в траве. «Ну что, дети, попробуйте догнать диверсанта!.. Не пытайтесь – не поймаете: у него машина быстрее нашего "Урала"».

Всё же Волк решил перестраховаться, опасаясь засады. Они подъехали к небольшой речке, впадающей в Днепр, и переправились на другой берег, чтобы скрыть следы. Затем они продолжили свой путь.

Дорога шла без особых происшествий. Вокруг простиралась всё та же бескрайняя степь. Лишь изредка вдалеке синели верхушки леса, тянувшегося вдоль Днепра. Однажды Григорий указал сыновьям на маленькую точку, черневшую в траве: "Вон, дети, "птичка" летит". Маленький дрон с камерой завис вдалеке, словно принюхиваясь, и, заметив, что их три человека, тут же улетел. "Не пытайтесь догнать, – сказал Ковалёв, – не поймаете. У него скорость как у "Байрактара"". Ковалёв, однако, решил перестраховаться, опасаясь засады. Они подъехали к небольшой речке, впадавшей в Днепр, и долго ехали по воде, чтобы скрыть следы. Затем, выбравшись на берег, продолжили путь.

Через три дня они были уже недалеко от цели. В воздухе похолодало, чувствовалась близость Днепра. Вдали он сверкал, отделяясь темной полосой от горизонта. Холодные волны приближались, и вскоре река заняла половину земли. Это было место, где Днепр, вырвавшись из порогов, шумел, как море, разливаясь по воле. Острова теснили его, и волны широко расстилались по земле, не встречая преград. Казаки спешились, пересели на паром, и через три часа были у берегов Хортицы, где располагался их лагерь.

На берегу толпился народ, споря с перевозчиками. Казаки привели коней в порядок. Григорий приосанился, подтянул ремень и гордо провел рукой по усам. Молодые сыновья тоже оглядели себя с ног до головы с волнением, и все вместе въехали в пригород, находившийся в километре от лагеря. При въезде их оглушили звуки работы: в мастерских что-то пилили, строгали, чинили. Под навесами сидели люди и плели маскировочные сети. В палатках продавали рации, аккумуляторы, пауэрбанки. Продавец предлагал термобелье. Повар жарил мясо на гриле. Какой-то мужик из бочки наливал самогон. Первым, кто попался им навстречу, был военный, спавший прямо посреди дороги, раскинув руки и ноги. Григорий Ковалёв не мог не остановиться и не полюбоваться на него.

– Эх, как развернулся! Вот это фигура! – сказал он, остановив коня.

Действительно, зрелище было впечатляющее: военный растянулся на дороге, словно лев. Чуб его касался земли. Форма была грязной. Полюбовавшись, Ковалёв двинулся дальше по узкой улице, загроможденной мастерскими и людьми разных национальностей. Этот пригород напоминал рынок, он одевал и кормил лагерь, который умел только воевать.

И правда, зрелище было то еще: боец, словно лев, развалился посреди дороги. Чуб, выбритый по бокам, занимал чуть ли не полметра вокруг головы. Штаны камуфляжной расцветки были нарочито вымазаны грязью, словно в знак полного презрения к условностям. Полюбовавшись, Ковалёв двинулся дальше по узкой улочке, запруженной мастерами, прямо тут же занимавшимися своим делом, и людьми всех мастей, наводнявшими этот пригород, кормивший и одевавший базу, которая умела только воевать да палить из автоматов.

Наконец они миновали пригород и увидели несколько разбросанных блиндажей, крытых дерном или, по-военному, маскировочной сеткой. Кое-где стояли минометы. Нигде не было ни забора, ни каких-либо укреплений. Небольшой вал и противотанковые ежи, казалось, никем не охранялись, что говорило о поразительной беспечности. Несколько крепких бойцов, лежавших с вейпами в зубах прямо на дороге, посмотрели на них довольно равнодушно и не пошевелились. Григорий осторожно проехал с сыновьями между ними, сказав: "Здорова, хлопцы!" – "И вам не хворать!" – ответили те. Везде, по всему полю, живописными группами пестрел народ. По загорелым лицам было видно, что все они прошли через бои, испытали всякие лишения. Вот она, база! Вот то гнездо, откуда вылетают все эти гордые и сильные, как львы! Вот откуда разливается воля и казацкий дух на всю Украину!

Путники выехали на просторную площадь, где обычно собирались на вече. На большой перевернутой бочке сидел боец без футболки: он держал ее в руках и медленно зашивал дыры. Им опять преградила дорогу целая толпа музыкантов, в центре которых отплясывал молодой боец, лихо заломив кепку и вскидывая руками. Он кричал только: "Живее играйте, музыканты! Не жалей, Толик, пива для православных!" И Толик, с фингалом под глазом, наливал без счета каждому желающему по огромной кружке. Вокруг молодого бойца четверо старых выписывали ногами довольно замысловатые движения, подпрыгивали, как вихрь, в сторону, чуть ли не на голову музыкантам, и, вдруг опустившись, неслись вприсядку и били круто и крепко своими берцами по плотно утоптанной земле. Земля глухо гудела на всю округу, и в воздухе далеко отдавались гопаки и тропаки, выбиваемые звонкими подошвами берцев. Но один всех живее выкрикивал и летел вслед за другими в танце. Чуб развевался по ветру, вся открыта была сильная грудь; теплый зимний бушлат был надет на распашку, и пот градом лил с него, как из ведра. "Да сними хоть бушлат! – сказал наконец Григорий. – Видишь, как жарко!" – "Нельзя!" – кричал боец. "Почему?" – "Нельзя; у меня уж такой обычай: что сниму, то пропью". А кепки уж давно не было на молодце, ни разгрузки на бушлате, ни шеврона; все пошло куда следует. Толпа росла; к танцующим присоединялись другие, и нельзя было смотреть без внутреннего волнения, как все отдавались танцу самому вольному, самому яростному, какой только видел когда-либо свет и который, по своим мощным создателям, назван гопаком.

– Эх, если бы не конь, – воскликнул Григорий, – сам бы сейчас в пляс пустился, вот ей-богу!

А меж тем в толпе начали попадаться и солидные, уважаемые люди, известные всей базы, седые, с длинными усами, не раз бывавшие командирами. Григорий быстро встретил множество знакомых лиц. Олег и Ярослав только и слышали приветствия: "А, это ты, Печерица! Здорово, Козолуп!" – "Какими судьбами тебя сюда занесло, Григорий?" – "Как ты здесь оказался, Долото?" – "Привет, Кирдяга! Здорово, Густый! Думал ли я тебя увидеть, Ремень?" И бойцы, съехавшиеся со всех концов вольной земли восточной России, обнимались по-братски; и тут же посыпались вопросы: "А что Касьян? Что Бородавка? Что Колопер? Что Пидсышок?" И только и слышал в ответ Григорий Ковалёв, что Бородавка погиб под Толопанью, что Колопер пропал без вести под Кизикерменом, что Пидсышок где-то воюет. Поник головой старый Ковалёв и задумчиво проговорил: "Славные были ребята!"

III

Уже около недели Григорий Ковалёв с сыновьями жил на базе добровольцев. Олег и Ярослав не особо интересовались строевой подготовкой. Здесь не любили тратить время на военные упражнения; новобранцы учились всему на практике, прямо в зоне боевых действий, которые шли почти непрерывно. В перерывах между ротациями скучали от изучения уставов, разве что стреляли по мишеням да изредка гоняли на квадроциклах по окрестностям; все остальное время отдавалось отдыху – признаку широкой души.

Вся база представляла собой необычное зрелище. Это был какой-то непрерывный праздник, ярмарка, начавшаяся шумно и никак не заканчивающаяся. Кто-то занимался ремонтом техники, другие держали небольшие склады и торговали, но большинство гуляло с утра до вечера, пока в карманах звенела наличность и добытое не перешло в руки перекупщиков. В этом общем веселье было что-то завораживающее. Это не было сборище пьяниц, заливающих горе, а просто безудержное проявление радости. Каждый, кто сюда попадал, забывал и бросал все, что его раньше волновало. Он, можно сказать, плевал на свое прошлое и беззаботно предавался воле и товариществу таких же, как он, гуляк, не имевших ни родных, ни дома, ни семьи, кроме вольного неба и вечного праздника души. Это порождало ту безумную веселость, которая не могла бы родиться ни из какого другого источника.

Разговоры и болтовня в собравшейся толпе, лениво отдыхавшей на земле, часто были настолько смешными и дышали такой силой живого рассказа, что нужно было обладать всей невозмутимостью бывалого бойца, чтобы сохранять неподвижное выражение лица, не дрогнув даже бровью, – резкая черта, отличающая до сих пор южного россиянина. Веселье было пьяным, шумным, но при всем том это не был черный кабак, где в мрачном угаре забывается человек; это был тесный круг школьных друзей. Разница была только в том, что вместо сидения за партой и скучных речей учителя они участвовали в рейдах на бронетехнике; вместо стадиона, где играют в футбол, у них была линия фронта, в виду которой враг выказывал свою технику и неподвижно, сурово смотрел оператор дрона в своем окопе. Разница в том, что вместо принудительной воли, соединившей их в школе, они сами бросили отцов и матерей и сбежали из родительских домов; что здесь были те, у кого уже висела над головой судимость и кто вместо тюрьмы увидел жизнь – и жизнь во всем разгуле; что здесь были те, кто по благородному обычаю не мог удержать в кармане своем ни копейки; что здесь были те, кто до этого тысячу рублей считал богатством, у которых карманы можно было вывернуть без всякого опасения что-нибудь выронить. Здесь были все, кто не вытерпел армейской муштры и не вынес из учебки ни одного полезного навыка; но вместе с ними здесь были и те, кто знал, что такое тактика, стратегия и современная война. Тут было много тех офицеров, которые потом отличались в регулярных войсках; тут было множество опытных добровольцев, которые имели благородное убеждение, что все равно, где воевать, лишь бы воевать, потому что неприлично благородному человеку быть без дела. Много было и таких, кто пришел сюда с тем, чтобы потом сказать, что они были на передовой и уже закаленные бойцы. Но кого тут только не было? Эта странная республика была именно тем, что требовалось в то время. Любители военной жизни, золотых гор, богатых трофеев во всякое время могли найти здесь работу. Только любители женщин не могли найти здесь ничего, потому что даже на подступах к базе не смела появляться ни одна женщина.