"Ниночка"

— В следующую субботу пойдёте в кино, — объявила она, когда подали чай. — Я уже договорилась с его мамой.

Это был не вопрос. Ниночка посмотрела на мать, потом на Валеру. Тот ковырял вилкой салат и не поднимал глаз.

— Я не хочу в кино, — сказала Ниночка.

Елена Сергеевна улыбнулась.

— Она у меня скромная. Валера, положите ей салат, а то она ничего не ест.

Когда Валера ушёл, мать вымыла посуду и, не глядя на дочь, сказала в пространство:

— Хороший парень. Надёжный. С таким не пропадёшь.

Ниночка стояла в дверях кухни. За окном было темно. Она думала о следующей субботе, о кинотеатре, о том, как локоть Валеры коснётся её руки на подлокотнике, и внутри у неё всё сжималось в холодный, твёрдый ком. Но ещё она думала о том, что она уже однажды ушла в техникум, сказала «нет», и это ничего не изменило. Она всё равно здесь. И следующая суббота всё равно наступит.

Она развернулась и ушла в свою комнату. На комоде семь кукол смотрели в потолок. Ниночка взяла прищепку, разжала и зажала мизинец сразу, без подготовки. Боль была острая, чистая. Она держала, пока из глаз не потекли слёзы, а потом разжала и легла на кровать. Мизинец пульсировал. За окном шумел ветер. Где-то в спальне храпел отец.

«В субботу я просто уйду из дома, — подумала она. — Я уйду до его прихода, и пусть мать говорит, что хочет».

И от этой мысли стало немного легче, как будто она уже сделала шаг за порог, и дверь за спиной ещё не захлопнулась.

Глава 6. Запертая дверь

В субботу Ниночка проснулась в шесть утра. За окном было ещё серо, и в комнате стоял тот особенный, густой полумрак, какой бывает только ранней весной, когда снег уже сошёл, а зелень ещё не распустилась. Она лежала под одеялом и слушала, как в соседней комнате похрапывает отец после ночной смены.

Мысль о предстоящем вечере, кино с Валерой, лежала где-то в груди, тупая и неподвижная. Она не хотела идти. Не хотела, чтобы Валера смотрел на неё в темноте кинозала, чтобы его локоть касался её руки на подлокотнике, чтобы мать потом расспрашивала, как прошёл вечер, и сама же отвечала за неё, как всегда.

В девять утра Елена Сергеевна оделась и сказала, что идёт по делам. Сначала в школу, консультация для отстающих, потом в универмаг, потом ещё куда-то. Вернётся ближе к вечеру. Отец всё ещё спал. Ниночка оделась — джинсы, свитер, старая куртка и вышла в прихожую. Она решила уйти сейчас, до возвращения матери, переждать где-нибудь до вечера, а потом вернуться, когда кино уже закончится. Деньги на проезд лежали в кармане — мелочь, но на автобус хватит.

Она нажала на ручку входной двери.

Ручка не поддалась.

Ниночка нажала сильнее ещё раз, потом всем телом. Ручка ходила вверх-вниз свободно, но замок не щёлкал. Язычок застрял глубоко в пазу. Она наклонилась, посмотрела в замочную скважину — темнота. Попробовала покрутить медленно, потом резко, потом рвануть на себя. Бесполезно.

Она выпрямилась и постояла, прислушиваясь к тишине квартиры. Потом подошла к окну в прихожей. Четвёртый этаж. Карниз мокрый и скользкий после ночного дождя. Она постояла у окна, глядя вниз, во двор, где дворник мёл асфальт. Потом отошла.

Вернулась к двери. Дёрнула ещё раз, всем телом, так что затряслась дверная коробка. Ударила ладонью по филёнке. Раз. Другой.

— Открой, — сказала она вслух. — Открой!

Тишина. Отец в комнате перевернулся на другой бок, затих.

Ниночка сползла по стене на пол и села, поджав колени к груди. Напротив неё на вешалке висело мамино летнее пальто, то самое, в котором она ездила в Москву, когда привезла последнюю куклу. От пальто всё ещё пахло духами, резкими, праздничными, чужими. Ниночка смотрела на это пальто и думала, что случайностей в их доме не бывает.

Она сидела на полу и ждала. За окном посветлело, потом начало темнеть. Один раз отец проснулся, прошёл в туалет, вернулся в комнату, хлопнул дверью. Он даже не заметил её, сидящую на полу в прихожей, или не захотел замечать.

Когда за окном уже смеркалось, в замке повернулся ключ.

Первой вошла Елена Сергеевна с пакетами. В одном лежали продукты, в другом бутылка портвейна, видно было по очертаниям сквозь целлофан. За ней, чуть пригнувшись в дверном проёме, шагнул Валера. В руках он держал коробку конфет.

— Ой, а ты дома? — мать удивлённо посмотрела на Ниночку, сидящую на полу. — А я Валеру случайно встретила у подъезда. Представляешь? Стоит, мёрзнет. А ты чего не вышла?

— Дверь заела, — сказала Ниночка. Голос был хриплый, чужой.

— Надо же, — Елена Сергеевна покачала головой и повесила пальто. — Вечно у нас что-то ломается. Ну, в кино вы уже опоздали. Сеанс через пять минут начинается. Валера, проходите на кухню, я вас хоть чаем напою с дороги.

Валера разулся, повесил куртку на крючок и боком, стараясь не задеть Ниночку, прошёл на кухню. От него пахло тем же одеколоном и машинным маслом.

Ниночка медленно поднялась с пола. Ноги затекли. Она вошла в кухню. Мать уже доставала из пакета бутылку портвейна. Поставила на стол, ловко открыла штопором, который взяла из ящика с приборами.

— Я подумала, — сказала она, — что чай чаем, а для продолжения знакомства можно и чего-нибудь послаще. Портвейн хороший, молдавский. Ниночка, достань стаканы.

Ниночка села. На столе стояли три стакана, гранёные, те же, из которых отец пил водку. Елена Сергеевна разлила портвейн: полстакана Валере, полстакана Ниночке и чуть-чуть на донышке себе.

— Ну, за знакомство, — сказала она.

Ниночка выпила залпом. Портвейн был сладкий, густой и обжёг горло. Внутри, где раньше сидел холодный комок, разлилось тепло, не радость, не облегчение, а просто тепло, которое можно было принять за покой.

Елена Сергеевна зажгла конфорку. Чайник начал нагреваться. Мать расставляла чашки, три штуки, ровно, ручками в одну сторону.

— В следующий раз обязательно сходите в кино, — сказала она, не оборачиваясь. — А пока посидите, поговорите. Молодым людям полезно общаться.

Валера сидел напротив Ниночки и крутил в пальцах чайную ложку. Он поднял глаза, встретился с ней взглядом и тут же отвёл. Ниночка ничего не сказала. Она налила себе ещё, уже сама, не дожидаясь никого. Портвейн уже не обжигал, и она сделала глоток медленнее, глядя в тёмное окно, где отражались она сама, стол, бутылка, Валера и спина матери у плиты.

Вода в раковине зашумела. Елена Сергеевна включила кран и начала мыть посуду тихо, методично. Сквозь шум воды донеслось её тихое напевание.

Валера ушёл через час. Мать выключила воду, вытерла руки полотенцем и, проходя мимо стола, поправила салфетницу.

— Вот видишь, — сказала она. — А ты переживала.

Ниночка ничего не ответила. Она пододвинула к себе бутылку и налила ещё. За окном не было ничего, только темнота и редкие огни в домах напротив. Где-то далеко, во дворе, лаяла собака, и лай этот был хриплый, безнадёжный, как и всё вокруг.

Бутылка опустела наполовину. Ниночка сидела на кухне одна и смотрела в чёрное стекло. Там отражалась только она сама, бледное лицо, спутанные волосы, пустой стакан в руке.

Она налила ещё и выпила, не поморщившись. В голове зашумело, и тревога, которая сидела в груди весь день, отступила — не ушла совсем, а отошла на шаг, как зверь, который ждёт. Ниночка знала, что завтра она вернётся. Но сегодня, сегодня был портвейн, и это было лучше, чем ничего.

Г