"Ниночка"

"Ниночка"

Введение

Снимок сделали случайно.

Кто-то из соседей, теперь уже не вспомнить кто, вышел во двор с мыльницей и нажал на кнопку. Весна. Солнце. Лужи на асфальте. У песочницы стояла девочка в расстёгнутой куртке, с шапкой в руке, и смотрела в сторону туда, где мальчишки гоняли мяч. В руках у неё была игрушечная машинка. Чужая. Грузовик с отломанным колесом.

Она не заметила, что её снимают. Она вообще мало что замечала в тот день. Она ждала, когда кто-нибудь крикнет: «Эй, давай к нам!» и тогда она побежит, и машинка будет в самый раз, и всё станет простым и правильным.

Через минуту её позвали домой. Она ушла, не обернувшись. Машинку оставила на скамейке.

Снимок проявили через неделю и отдали матери. Та посмотрела, сказала: «Хорошая карточка», и убрала в коробку из-под обуви, где уже лежали другие: школьная форма, белый фартук, выпрямленная спина. Коробку поставили на дно шкафа и забыли.

Девочку звали Ниночка. Ей было девять лет. И она ещё не знала, что через много лет найдёт этот снимок её дочь и увидит на нём лицо, которого никогда не видела у матери при жизни.

Но это будет потом. А пока — весна. Двор. Девочка с машинкой. Мяч. Крики. Солнце.

Затвор щёлкает. Снимок готов.

Глава 1. Куклы

В субботу, к вечеру, когда за окнами уже смеркалось, а во дворе зажглись жёлтые фонари, Елена Сергеевна вернулась из Москвы.

В прихожей пахнуло железной дорогой, мокрой шерстью и чужими духами — резкими, праздничными, с горькой нотой, какие никогда не носили дома. Мать поставила чемодан у порога, сняла перчатки, аккуратно положила их на полку над вешалкой и поправила волосы перед зеркалом. Двигалась она плавно, неторопливо, словно каждое её действие было частью давно отрепетированного ритуала, так учительница выходит к доске, заранее зная, что ответит на любой вопрос.

Ниночка сидела в своей комнате и слышала, как мать разбирает вещи в коридоре: щёлкают замки чемодана, шуршит целлофан, что-то негромко звякает, может, ключи, может, флакон с духами. Она не вышла встречать. Она знала: мать сама позовёт, когда будет готова. Так было всегда.

Отец спал в дальней комнате после ночной смены, и его храп — мерный, с присвистом доносился сквозь неплотно прикрытую дверь. За окном, во дворе, мальчишки гоняли мяч, и их крики были единственным живым звуком в этот вечер, не считая шума воды в батареях и тихого гудения холодильника на кухне.

— Ниночка! — позвала Елена Сергеевна. — Иди сюда, я тебе кое-что привезла.

Она всегда звала её так — Ниночка. Не Нина, не просто «доченька». Ниночка. Уменьшительно-ласкательное, кукольное имя, от которого Ниночка внутренне сжималась, хотя и не могла объяснить почему. Ей казалось, что это имя не для человека, а для фарфоровой статуэтки на комоде. Но матери нравилось. И все вокруг, вслед за матерью, тоже звали её Ниночкой.

Она спустила ноги с дивана и вышла в коридор.

Мать стояла посреди прихожей и держала в руках картонную коробку, перевязанную розовой атласной лентой. Коробка была большая, глянцевая, с золотым тиснением по углам. В свете лампочки без абажура она казалась почти праздничной, как подарок на Новый год, который ставят под ёлку, чтобы ребёнок гадал, что внутри.

Елена Сергеевна протянула коробку дочери двумя руками, торжественно, как вручают приз на школьной линейке.

— Открой.

Ниночка взяла коробку. Лента скользнула и упала на пол, свернувшись у ног матери розовой змейкой. Внутри, в папиросной бумаге, лежала кукла.

Она была фарфоровая. С кружевным фартуком, с розовыми щеками, с приклеенными ресницами и стеклянными голубыми глазами, которые открывались и закрывались, если куклу наклонить. Ниночка наклонила. Глаза щёлкнули — открылись, закрылись, открылись. Пустой, стеклянный звук.

— Нравится? — спросила Елена Сергеевна, уже зная ответ.

Ниночка молчала. Она смотрела на куклу и думала, что точно такую же мать привозила в прошлый раз, только в жёлтом платье. И в позапрошлый — в красном. У неё в комнате, на комоде, уже стояла целая коллекция: шесть кукол с одинаковыми лицами, но в разных нарядах. Они сидели рядком, выпрямив спины, и смотрели перед собой стеклянными глазами, не мигая, не двигаясь, не падая. Ниночка никогда с ними не играла. Она только иногда стирала с них пыль, потому что мать проверяла.

— Я просила машинку, — сказала Ниночка. — Чтобы играть во дворе. С мальчишками. Я кукол не люблю.

Она произнесла это ровно, без истерики, глядя не на мать, а на куклу. Слова вышли сами — негромкие, но отчётливые, как будто она репетировала их заранее. Может, и репетировала. Может, ждала этого момента с тех пор, как мать уехала, и представляла, как скажет правду и мать наконец услышит.

В прихожей на секунду стало тихо. Только холодильник гудел на кухне да за окном, во дворе, кричали мальчишки и стучал мяч — глухо, мерно, как сердце.

Елена Сергеевна вздохнула. Вздох был мягкий, терпеливый, такой, каким вздыхают учительницы, когда ученик в очередной раз не выучил урок, но они не сердятся, потому что заранее знали, что так будет.

— Не выдумывай, — сказала она, наклоняясь и поднимая с пола ленту. — Ты всегда любила кукол. Я лучше знаю.

Она повернулась к зеркалу и стала аккуратно сматывать ленту на пальцы — виток к витку. Ниночка стояла позади неё и видела в зеркале мамино лицо: спокойное, почти умиротворённое, с той самой улыбкой, которая не предполагала возражений, даже не допускала мысли, что кто-то может думать иначе. Мать сматывала ленту, и движения её были точны и неторопливы, как у хирурга, накладывающего шов.

— Ты моя девочка, — сказала она, не оборачиваясь. — Моя Ниночка. Я знаю, что тебе нужно. Я всегда знала. Иди, поставь куклу на комод, к остальным. И не сиди без дела, почитай книжку, которую я тебе дала.

Ниночка развернулась и пошла в свою комнату.

Она поставила куклу на комод к остальным. Шесть кукол смотрели на неё одинаковыми стеклянными глазами. Теперь их стало семь. Они сидели в ряд, как прилежные ученицы за партами, и каждая держала в руках что-то своё: у одной веер, у другой корзинка с цветами, у третьей собачка на поводке. У новой куклы в руках был кружевной платочек белый, накрахмаленный, несгибаемый.

Ниночка села на кровать. На подоконнике, среди карандашей и старого ластика, лежала бельевая прищепка, деревянная, с тугой пружиной, ещё советская, с выжженным на боку клеймом. Она взяла её. Разжала. Зажала большой палец.

Боль была тупая, пульсирующая. Она задержала прищепку на несколько секунд, потом разжала и посмотрела на белую полоску на коже, которая медленно наливалась красным. Затем зажала указательный. Средний. Безымянный. На мизинце она задержалась дольше, здесь кожа была тоньше, и боль оказалась острой, чистой, почти звенящей, как звук камертона. На глазах выступили слёзы, но она не вытирала их. Ей нравилось это чувство.

За окном, во дворе, мальчишки продолжали гонять мяч. Кто-то крикнул: «Пас!», кто-то засмеялся, а потом раздался глухой удар — мяч попал в стену или в забор. Ниночка сидела на кровати, прижав прищепку к мизинцу, и слушала эти звуки, и ей казалось, что они доносятся из другого мира, из которого её навсегда исключили.

Потом всё стихло — наверное, кого-то позвали домой. Двор опустел. Фонари бросали жёлтый свет на пустые качели и на асфальт, по которому ещё недавно стучал мяч.

В коридоре мать напевала что-то негромкое и разбирала чемодан. Вешалки звякали в шкафу, шуршали пакеты, щёлкали замки. Жизнь входила в привычную колею, ту самую, которую Елена Сергеевна проложила давно и навсегда.

Ниночка разжала прищепку и положила её обратно на подоконник. Палец горел и пульсировал. Она вытерла слёзы рукавом, встала и поправила куклу, у которой чуть съехал фартук. Потом взяла с тумбочки книжку, что дала мать, про воспитанных девочек, и села читать. Строчки плыли перед глазами, но она упрямо водила по ним пальцем, повторяя про себя слова, которые ничего не значили.

На комоде семь кукол смотрели вперед. За окном шумел ветер. Где-то далеко, за домами, проехала электричка, и её гудок был долгим, тоскливым, похожим на чей-то одинокий крик.

Ниночка читала книжку про воспитанных девочек и не думала ни о чём. Она научилась не думать — это было единственное, чему она выучилась по-настоящему хорошо.

Глава 2. Отец и зеркало

Вечером того же дня, когда куклы уже стояли на комоде, а книжка про воспитанных девочек была дочитана до середины и отложена, в квартире запахло перегаром.

Геннадий Петрович проснулся около восьми. Он вышел из спальни в мятых тренировочных штанах и растянутой майке с чужого плеча, прошёл на кухню, не глядя ни на жену, ни на дочь, и сел за стол. Елена Сергеевна, не оборачиваясь, подвинула к нему тарелку с ужином — котлета, картофельное пюре, солёный огурец, нарезанный кружочками, и продолжила мыть посуду. Вода шумела ровно, с шипением.

Отец ел молча, низко склонившись над тарелкой. Вилка скребла по дну тарелки. Ниночка стояла в дверях кухни и смотрела на его широкую спину, на красную складку на затылке, на жилистые руки с въевшейся в поры цементной пылью, которую не брало никакое мыло. От него пахло потом, табаком и ещё чем-то кисловатым, тем, что появляется в квартире ближе к ночи, когда он достаёт из-под стола бутылку.

Поев, он отодвинул тарелку, вытер рот ладонью и потянулся к буфету. На нижней полке, за банками с крупой, стояла начатая бутылка водки. Он достал её, поставил на стол, взял гранёный стакан. Налил на два пальца. Выпил. Поморщился. Налил ещё.

Елена Сергеевна выключила воду, вытерла руки полотенцем и, не глядя на мужа, прошла в спальню. Через минуту оттуда донёсся её голос, она говорила по телефону. Голос был не такой, как дома: мягче, выше, с игривыми интонациями, каких Ниночка никогда не слышала, когда мать обращалась к ней или к отцу.

— Ну что вы, Иван Дмитрич, — говорила Елена Сергеевна, и в её тоне слышалась улыбка, — это вы льстите. Какая уж тут заслуга? Просто дети сейчас сложные, а родители ещё сложнее. Но мы справляемся. Да. Да. И вам того же.

Геннадий Петрович замер, не донеся стакан до рта. Он сидел, наклонив голову набок, и слушал. Ниночка видела, как медленно, одно за другим, напрягаются его плечи, как пальцы сжимают гранёное стекло так, что белеют костяшки.

Он встал. Табурет отъехал назад с резким скрипом. Бутылка на столе вздрогнула. Он вышел в коридор, задевая плечом косяк, и остановился перед дверью спальни. Ниночка отступила в тень, в проём своей комнаты, и зажала в кулаке край занавески.

— С кем это ты там воркуешь? — голос отца был хриплый, сдавленный, как будто слова продирались сквозь что-то густое и вязкое. — С очередным своим?

Елена Сергеевна прикрыла трубку ладонью. Её голос, обращённый к мужу, стал другим — ровным, как поверхность затянутого льдом пруда:

— Иди проспись, Гена.

Он ударил кулаком в дверь — один раз, сдержанно, но так, что с косяка посыпалась мелкая побелка и белой пылью легла на его плечи.

— Я спросил, с кем!

Тишина. Слышно было только, как в трубке пищит чужой, далёкий голос — тонкий, механический, неразборчивый. Потом раздались короткие гудки: она положила трубку. За дверью ни звука, ни шагов, ни дыхания.

Геннадий Петрович постоял ещё несколько секунд, прислонившись лбом к дверному косяку. Его спина поднималась и опускалась тяжело, шумно, как кузнечные мехи. Потом он развернулся и нетвёрдой походкой вернулся на кухню. Сел. Налил ещё. Рука дрожала, и водка пролилась на клеёнку, несколько капель скатились на пол. Он не вытирал.

Отец пил и не мог остановиться. Ей было девять, и она ещё не знала слова «алкоголизм», но она уже знала, что значит «не мочь остановиться». Она сама не могла остановиться, когда зажимала пальцы прищепкой.

Через полчаса Елена Сергеевна вышла из спальни, как ни в чём не бывало. Прошла на кухню, налила себе чаю, села напротив мужа. Он уже не буянил — просто сидел, положив голову на скрещенные руки, и что-то бормотал. Слов было не разобрать, но интонация монотонная, жалобная, напоминала звук воды, капающей из неплотно закрытого крана.

— Ген, ну хватит, — сказала она, помешивая чай ложечкой. — Завтра на смену.

Он не ответил. Она вздохнула, встала и пересела на табурет рядом с ним, ближе, чем обычно. Положила ладонь на его плечо. Жест вышел механический, отработанный, как у медсестры, которая ставит градусник.

— Ну, будет тебе. Я же с тобой. Куда я от тебя денусь?

Геннадий Петрович поднял голову. Глаза у него были красные, мутные. Он посмотрел на жену долгим, нечитаемым взглядом, потом снова уронил голову на руки и затих.

Ниночка закрыла дверь в свою комнату и села на кровать. На комоде семь кукол смотрели перед собой стеклянными глазами. За окном давно стемнело, и двор был пуст. Завтра будет новый день. Мать уйдёт в школу, отец — на стройку, а она в свой класс, где нужно сидеть ровно и не разговаривать.

Она легла, не раздеваясь, и укрылась одеялом до подбородка. В квартире было тихо, только холодильник гудел на кухне да за стеной, у соседей, работал телевизор, смех, аплодисменты, чужая, нездешняя радость.

Ниночка закрыла глаза. Она думала о том, что мать никогда не говорила с ней таким голосом, как с Иваном Дмитричем по телефону. И никогда не клала руку на плечо так, как положила отцу. Может быть, она просто не заслужила. Может быть, для этого нужно быть кем-то другим — не Ниночкой.

Она заснула, и ей приснился двор, залитый солнцем, и мальчишки, зовущие её играть, и мяч, который летит прямо ей в руки — большой, кожаный, пахнущий травой и пылью. Но как только она ловила его, он превращался в куклу.

Она проснулась среди ночи от звука льющейся воды — отец пил из-под крана, долго, жадно. Потом шаги прошелестели в спальню, и всё стихло.

Ниночка повернулась на бок и закрыла глаза. На комоде семь кукол смотрели в темноту, и в лунном свете, падавшем из окна, их стеклянные глаза блестели, как будто они были живые.

Глава 3. Двор

Утро понедельника выдалось ясное, с синим, высоко проткнутым антеннами небом и наледью на асфальте, которая хрустела под ногами, как сахар. С крыши пятиэтажки капало мерно, с интервалом в секунду, и капли разбивались о жестяной отлив, производя звук, похожий на тиканье часов. Воробьи купались в луже у подъезда взъерошенные, шумные, они били крыльями по воде, и брызги разлетались в стороны мелкими стеклянными шариками.

У Ниночки были весенние каникулы. Третья четверть закончилась в пятницу, и теперь целую неделю ей не нужно было вставать в семь утра, заплетать волосы в тугую косичку и сидеть за партой, сложив руки перед собой. Мать ушла в школу, у неё в каникулы были консультации для отстающих, проверка тетрадей и педсовет, и она вышла из дома ровно в восемь с портфелем, в котором лежали непроверенные диктанты и бутерброд с сыром, завёрнутый в пергамент. Отец спал после ночной смены, сегодня он работал в ночь, и до четырёх дня его нельзя было будить. В квартире остались только куклы на комоде и тишина, нарушаемая лишь гулом холодильника.

Ниночка оделась — старая куртка, шапка в руке и вышла во двор.

Во дворе, на расчищенном от снега пятачке, мальчишки гоняли мяч. Их было четверо: двое из соседнего подъезда — Колька и Димка, один с пятого этажа — Лёша, по прозвищу Слон за свои оттопыренные уши, и Серёжа долговязый, в шапке, надвинутой до самых бровей, с вечно ободранными коленками, которые его мать заклеивала зелёнкой так часто, что они казались разрисованными. Серёжа первым заметил Ниночку. Он остановился, придержал мяч ногой и махнул ей рукой:

— Эй! Давай к нам! В ворота встанешь!

Ниночка стояла у подъезда и смотрела, как мяч перелетает от одного к другому, как пар поднимается от разгорячённых тел в холодном воздухе, как хрустит под кроссовками подтаявший лёд. Она сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Её пальцы в карманах куртки сжались в кулаки, и она почувствовала, как ноготь впивается в ладонь — острый, нестриженый.

Серёжа ещё раз махнул ей, но уже нетерпеливо, и отвернулся к игре. Мяч с глухим стуком перелетел от Кольки к Слону, и Слон, пыхтя, погнал его квоображаемым воротам — двум кирпичам, положенным на асфальт.

Ниночка сделала ещё один шаг и остановилась.

Она стояла на границе тени и света, там, где козырёк подъезда уже не закрывал солнце. Пальцы в карманах сжались сильнее. Она сделала ещё полшага вперёд. Потом развернулась и вошла обратно в подъезд.

Дома она сняла куртку и повесила на крючок. Куртка качнулась и замерла. В прихожей было тихо, только холодильник гудел на кухне да из спальни доносился храп отца — ровный, с присвистом, похожий на звук пилы, застрявшей в сыром дереве.

Ниночка прошла в свою комнату и села на кровать.

За окном кричали мальчишки.

Она встала и подошла к комоду. Семь кукол сидели рядком, выпрямив спины. У новой куклы, той, что привезла мать, кружевной фартучек съехал набок. Ниночка поправила его, аккуратно, двумя пальцами, как поправляла мать. Потом отошла на шаг и оглядела ряд. Куклы были похожи на солдат в парадном строю. У всех одинаковые лица, одинаковые глаза, одинаковые улыбки, приклеенные намертво.

Она взяла книжку про воспитанных девочек и села читать. Строчки плыли перед глазами, но она упрямо водила по ним пальцем, повторяя про себя слова: «Девочка должна быть…». Слова были пустые, как кукольные глаза, но она читала их снова и снова, потому что мать сказала читать.

За окном всё ещё играли в футбол. Кто-то забил гол, раздался победный крик, а затем громкий, радостный мат, который тут же оборвался: наверное, вспомнили, что во дворе нельзя ругаться громко. Ниночка подняла голову от книжки и посмотрела в окно. Ветка тополя, голая и мокрая, царапала стекло. Небо было синее, высокое, бесконечное.

Она снова опустила глаза в книжку. Буквы сливались в ровные серые строчки, и через несколько минут она уже не читала, а просто смотрела на страницу, думая о том, что в следующей жизни она обязательно родится мальчиком.

Но следующей жизни не было. Была только эта, и в этой жизни на комоде стояли семь кукол, а во дворе мальчишки гоняли мяч, и Ниночка сидела на кровати, зажав в пальцах книжку про воспитанных девочек, и ждала, когда мать вернётся из школы и скажет, что делать дальше.

Глава 4. Парикмахер

А потом, после девятого класса, Ниночка сделала то, чего никто не ожидал.

Она сама забрала документы из школы и отнесла их в техникум, на парикмахерское отделение.

Это случилось в июле, когда мать была на педсовете, а отец — на стройке. Ниночка оделась, взяла паспорт, аттестат за девятый класс и поехала на другой конец города, туда, где в старом кирпичном здании с облупленной вывеской располагался техникум бытового обслуживания. В приёмной комиссии сидела пожилая женщина с химической завивкой и в вязаной кофте. Она взяла документы, полистала, поставила галочку и сказала: «Стипендии не будет, проезд не оплачиваем. Но берём. Приходи первого сентября».

Ниночка вернулась домой и положила справку о зачислении на кухонный стол. Когда мать пришла с педсовета и увидела бумагу, она села на табурет и долго молчала. Потом сказала:

— Парикмахер? Ты? Ты же хотела в педагогический.

— Я никогда не хотела в педагогический, — ответила Ниночка. — Это ты хотела.

Елена Сергеевна поджала губы. Взяла справку, перечитала дважды, сложила пополам и убрала в ящик стола.

— Хорошо, — сказала она ровным, спокойным голосом. — Если ты так решила, пусть будет парикмахер. Я только хотела, чтобы у тебя была нормальная профессия. Но тебе «виднее».

Ниночка стояла у двери кухни и молчала. Внутри у неё дрожало что-то, не радость, не торжество, а скорее удивление. Она сделала это. Она сказала «нет».

Первого сентября Ниночка надела белую блузку и поехала в техникум. В вестибюле пахло краской и старым линолеумом. Девочки толпились у зеркала, поправляя причёски. Преподавательница по стрижке, Антонина Васильевна, женщина с коротким ёжиком седых волос, раздала ножницы и сказала: «Учитесь держать в руке. Стричь будете сначала на болванках, потом на куклах. Если останутся куклы — приносите свои».

Ниночка подумала о семи куклах на комоде и усмехнулась. Она представила, как отрезает им кружевные фартуки и делает короткие стрижки. Но она знала, что не принесёт их. Куклы останутся на комоде. Мать не разрешит.

Она села за парту, взяла ножницы и попробовала их в руке. Сталь была холодная, гладкая, приятная. Ножницы лежали в ладони, как продолжение пальцев. Это первая вещь в её жизни, которую она выбрала сама.

Но радость от этого выбора длилась недолго.

Каждый вечер мать встречала её с учебы и спрашивала, чему она сегодня научилась, и в этом вопросе не было ни гордости за дочь, ни интереса, только спокойный, методичный учёт, как проверка тетрадей. По субботам Ниночка мыла полы в квартире и стирала пыль с кукол. По воскресеньям ездила с матерью в гастроном за продуктами. Её жизнь по-прежнему была расчерчена не ею самой, а кем-то другим.

Однажды, на втором курсе, она попробовала задержаться после занятий, просто посидеть в сквере у техникума, посмотреть, как опадают листья. Когда она вернулась домой на час позже, мать стояла в прихожей, скрестив руки на груди.

— Где ты была?

— В сквере.

— С кем?

— Одна.

Елена Сергеевна посмотрела на неё долгим взглядом и сказала:

— Ты же знаешь, я волнуюсь. Пожалуйста, предупреждай, когда задерживаешься.

Это было сказано мягко, почти ласково.

Она окончила техникум с тройками, получила диплом и устроилась в парикмахерскую — три кресла, два фена и запах перекиси водорода. Клиентки приходили пожилые, с придирками и мелочью в кошельках. Ниночка стригла, мыла полы, записывала квитанции и отдавала зарплату матери. Та пересчитывала купюры, убирала в конверт и говорила: «Надо экономить».

Ей было восемнадцать. Потом девятнадцать. Жизнь текла, как вода из-под крана, ровно, безвкусно, без цвета. Ниночка перестала замечать дни. Понедельник, вторник, среда, четверг, пятница — всё одно. Она стригла, мыла, вытирала пыль с кукол, слушала храп отца и ждала. Чего — она не знала. Но ждала. Ждала, как ждут автобуса, который никогда не приходит, но всё равно стоишь на остановке, потому что идти пешком, слишком далеко, а возвращаться домой, слишком поздно.

Глава 5. Смотрины

В апреле, когда сошёл снег и во дворе запахло мокрой землёй и прошлогодней листвой, Елена Сергеевна сказала Ниночке, что в субботу к ужину придёт гость.

Это было во вторник, после ужина. Мать мыла посуду, Ниночка вытирала тарелки. Отец уже спал, он вернулся со смены, выпил свои законные двести грамм и ушёл в спальню, не сказав ни слова.

— Сын моей коллеги «Валера», —сказала Елена Сергеевна, не оборачиваясь. — Хороший мальчик. Окончил техникум, работает на автобазе. Руки золотые. Тебе пора знакомиться с достойными людьми.

Ниночка продолжала вытирать тарелку. Полотенце было влажное, с разводами, и тарелка скользила в пальцах.

— Я не хочу знакомиться, — сказала она.

Вода в кране всё так же шумела. Мать домыла последнюю чашку, поставила её на сушилку и только потом повернулась.

— Ты просто ещё не поняла, — сказала она. — Он тебе понравится. Я лучше знаю.

Ниночка положила тарелку в шкаф и вышла из кухни. В своей комнате она села на кровать и посмотрела на кукол. Семь штук. Они всё так же сидели рядком, выпрямив спины. Она не стирала с них пыль уже две недели, и на фарфоровых лицах лежал тонкий серый налёт.

В среду она работала в первую смену. Стригла, мыла полы, записывала квитанции. В четверг — во вторую. В пятницу у неё был выходной, и она весь день просидела дома, глядя в окно. Мать пекла пирог, достала сервиз «Мадонна», разложила салфетки в плетёные кольца. Двигалась она так же, как всегда, спокойно, методично, без единого лишнего движения. Будто и не было никакого разговора во вторник. Будто Ниночка не сказала «я не хочу».

В субботу в шесть часов вечера в дверь позвонили.

Валера оказался невысоким, коренастым, с короткой стрижкой и розовыми, словно обваренными, щеками. Он вошёл, сжимая в руках букет гвоздик, и замер в прихожей, не решаясь ступить дальше половика. От него пахло одеколоном, резким, дешёвым, смешанным с запахом машинного масла.

— Проходите, проходите, — Елена Сергеевна всплеснула руками, принимая цветы. — Ниночка, возьми у Валеры куртку.

Ниночка взяла куртку, тяжёлую, кожаную, с чужой, неприятной теплотой изнутри и повесила на крючок. Валера смотрел на неё исподлобья и молчал. Она тоже молчала.

За столом мать говорила за троих. Она расспрашивала Валеру об автобазе, о планах, о родителях и сама же отвечала за него, когда тот медлил. Один раз он потянулся к бутылке водки, но Елена Сергеевна перехватила её, и сама наполнила ему рюмку до половины.