Игра в Историю Книга 4. Том I. Эпоха Петра I

Рис. 23. Симеон Полоцкий

Самому Полоцкому реализовать замысел не удалось – в 1680 году он умер. Тогда дело продолжил его ученик Сильвестр Медведев (1641 – 1691), справщик, книгохранитель и придворный поэт. Он отредактировал составленную Полоцким привилегию и добился того, что в 1682 году её принял царь Фёдор.

Однако создание академии и после этого несколько затянулось – в том числе из-за споров о том, на каком всё-таки языке должно идти преподавание: на латыни или древнегреческом.

Лишь три года спустя патриарх-грекофил Иоаким благословил открытие школы. Поэтому хотя изначально идея академии исходила от латинистов, возглавили её греки – братья Иоанникий и Софроний Лихуды. Они учились в Венеции, получили степени в Падуе и были энциклопедически образованны. Патриарх Константинопольский Дионисий рекомендовал их Иоакиму как искусных учителей для создания высшей школы.

Из-за длительной задержки в Польше, где братьям пришлось вести продолжительные диспуты с иезуитами, в Москву Лихуды приехали только в 1685 году. Сама академия изначально открылась в том же году в древнем Богоявленском монастыре, куда переехала и типографская школа. Лихудам дали поначалу всего шесть учеников из этой школы. В истории сохранились их имена: Алексей Кириллов (Барсов), Николай Семёнов, Фёдор Поликарпов, Федот Агеев, Иосиф Афанасьев, Иов, монах Чудовский.

Два года спустя академию перевели по повелению Патриарха Московского и всея Руси Иоакима в отдельное трёхэтажное помещение в монастыре Всемилостивого Спаса, известного как Заиконоспасский, то есть «находящийся за иконным рядом». Эти даты, 1685 и 1687 годы, разные исследователи считают датой основания академии.

Сразу после открытия в академии стали обучать греческому языку, а потом ввели курс риторики. Лихуды сами составляли учебники по большинству предметов, беря за образец учебные книги ведущих университетов Европы. Например, в рукописях остались их книги «Риторика», «Логика», «Психология», «Физика», построенные на трудах Аристотеля и его комментаторов в духе поздней схоластики и с использованием сведений из западной философии того времени.

Рис. 24. Иоанникий Лихуда

Рис. 25. Памятник Иоанникию и Софронию Лихудам

Однако, несмотря на все заслуги, Лихудов вскоре оговорили, обвинив в излишнем «латинстве». Главной претензией к ним стало то, что они, как писал патриарх Иерусалимский Досифей, «забавляются около физики и философии вместо того, чтобы учити иные учения». В 1694 году братьев отстранили от преподавания, а латынь из учебного процесса убрали.

Академия после этого едва не закрылась. Денег на её содержание стали выделять меньше, а ряд дисциплин перестали преподавать, так как вместо Лихудов преподавателями остались их ученики Фёдор Поликарпов и Николай Семёнов, сами не успевшие пройти полного курса обучения.

Несмотря на трудности, академия развивалась, пройдя путь от шести учеников в 1685 году до 163 в 1689-м. В XVIII веке количество воспитанников то росло (460 в 1738-м), то падало (200 в 1750-м), то снова росло (900 в 1790-е).

Поначалу в академию принимали людей «всякого чина и сана». Вместе учились дети простолюдинов, купцов, священников и знати. Тем не менее, сословные различия всё-таки существовали. Например, княжеские дети получали в качестве стипендии один золотой (два рубля) в месяц, а дети простых и «подлых» (то есть самых бедных, из низших слоёв) – полтину, то есть пятьдесят копеек серебром. Именно так, на алтын (три копейки) в день жил Михаил Ломоносов, учившийся в академии в 1731 – 1735 годы. Он тратил по одной деньге (полкопейки) на хлеб и на квас, а остальное уходило на бумагу, обувь и другие нужды

Судьба Славяно-Греко-Латинской академии

Рис. 26. Заиконоспасский монастырь

Петровские преобразования вдохнули в академию новую жизнь. Первый российский император в указах от 1701 и 1706 годов подтвердил привилегию академии, предоставив ей государственный статус. В учебное заведение пригласили преподавателей из Киева и Львова, знакомых с европейскими научными школами, иногда оттуда приезжали и ученики. А ещё в академию в это время вернулась латынь – международный язык науки того времени. Греческий из программы, наоборот, убрали, он вернулся только в 1726 году, когда в состав академии вошла в качестве отдельного факультета греческая школа Софрония Лихуда, открытая в 1707-м. А официально в учебный план академии греческий язык включили ещё позднее – только в 1738-м.

Должности ректора и протектора академии тоже появились при Петре I. Первую занимал тот, кто одновременно был настоятелем Заиконоспасского монастыря. Он должен был контролировать достойное поведение учеников, протектор же отвечал за преподавание. Также они исполняли дополнительные функции академии, например вели споры с вероотступниками, рецензировали и переводили книги.

Первым пост протектора занял митрополит Стефан (Яворский), а ректора – Паладий Роговский. Последний учился в Богоявленской школе Лихудов, но через два года самовольно на 11 лет уехал за границу ради «совершеннаго учения». Роговский примкнул к униатам (движению по объединению православной и католической церквей), учился в иезуитских школах и высшем греко-униатском училище Рима, стал первым доктором философии и богословия из России. Вернувшись на родину, он написал серию «исповедальных» сочинений, где излагал, в том числе, неточности римского учения.

С самого начала в царских указах об академии наряду с неопределёнными понятиями «школа» и «ученик» использовались «академия» и «студенты», и вторые постепенно вытеснили первые. Преподавателей в документах Патриаршего казённого приказа именовали «учителями высоких наук». Что интересно, за границей, где о Московской академии быстро узнали и называли её преподавателей «профессорами», представление о высоком статусе этого учебного заведения сложилось даже быстрее, чем в России.

Пётр также подтвердил права университетской автономии для академии. Например, в указе от 1706 года царь предписывал, что по всем вопросам (в том числе судебным) касаемо учеников «Славянолатынских школ, которые в Спасове монастыре» следует обращаться к митрополиту Рязанскому и Муромскому Стефану.

В 1715 – 1716 годах в академии был недолгий период элементов студенческого самоуправления: студенты избирали прокураторов, которые должны были отстаивать права учащихся. Однако вскоре этот институт был упразднён, и вопрос о студенческом самоуправлении больше не поднимали.

Стремительные петровские перемены породили чехарду в ведомственном подчинении академии. Лишь в 1718 году она полностью перешла под управление Монастырского приказа (позднее – Коллегии экономии), а затем Святейшего Синода. Должность протектора фактически упразднили, академию стали периодически посещать ревизоры, а её автономию ограничили. Во второй четверти XVIII века академия получила почётный титул «Императорской». При преемниках Петра статус академии почти не менялся.

Уже в 1728 году приём в академию закрыли «детям солдатским и крестьянским», из-за чего тому же Ломоносову пришлось скрывать своё происхождение: он назвался сыном холмогорского дворянина, в пути потерявшим сопроводительные документы. Интересно, что после зачисления из 259 учеников в академии он оказался единственным «русским дворянином» (да и то ненастоящим) – представители этого сословия не очень жаловали академическую карьеру.

Обучение в академии начинали после вступительного собеседования, в основном с 11 – 12 лет, но были и те, кто приходил в академию и в 6 – 7, и в 28. Программа строилась на трёх уровнях, которые нужно было последовательно пройти. Каждый уровень делился на «школы»:

нижний – «фара», «инфима», «грамматика», «синтаксима»: славянская и греческая грамматика, латынь;

средний – риторика и пиитика (в курс последней входило сложение стихов, «ораций», диалогов и сцен на латинском языке – на нём ученики были обязаны разговаривать даже между собой для лучшего понимания);

высший – философия и богословие. Именно учеников этой ступени называли студентами, они приносили присягу на верность царю, как это было заведено и в европейских университетах.

Полный курс философии, например, включал физику как естественную мудрость, этику как нравственную мудрость и метафизику как умозрительную мудрость. Для неграмотных была подготовительная школа.

Рис. 27. Обучение в Славяно-греко-латинской академии

Самые одарённые ученики проходили полный курс за 12 – 13 лет, а у самых слабых на всё про всё уходило до 20 лет. Это не было уникальной российской практикой – в средневековых европейских университетах тоже учились долго.

За слишком медленный темп освоения наук обычно не изгоняли, а вот за плохое поведение – да. Впрочем, досрочный перевод через половину или треть года в следующий класс тоже не был редкостью, особенно в младших школах. Например, Пётр Левшин, будущий московский митрополит Платон, прошёл всю учебную программу всего за шесть лет. Конечно, во многом этому способствовали его личные качества: так, пропустив курс греческого, Левшин выпросил у товарища греческую грамматику на латыни, так как купить её было не на что, переписал книгу и выучил язык самостоятельно. Впоследствии он даже преподавал в академии пиитику и освоенный таким образом греческий язык! Быстро продвигался в освоении академических дисциплин и Ломоносов.

Но прилежностью отличались далеко не все. Так, в 1770 году из академии отчислили 46 студентов из-за плохой посещаемости, длительных отлучек без уважительной причины, плохого поведения и нескольких по болезни. Один из отчисленных, 14-летний Митрофан Власов, просидел в первом классе восемь лет. О другом нерадивом ученике – Алексее Назарове – в ведомости со списком отчисленных сказано следующее: «Оной Назаров июля 23-го сего года прислан был из полиции якобы в бою им караульного, которой по допросу в канторе не признался».

Забавно, что тогда же выяснилось, что один из воспитанников, Василий Чебышев вовсе и не Чебышев, а сын дворцового крестьянина Ивана Павлова, чего он и сам не помнил, так как отдан был в академию ещё ребёнком. Постоянной проблемой были и побеги учеников. Так, в 1718 году ушедших с учёбы предписывалось «сыскивать и отсылать в те школы из Монастырского приказу с наказанием».

Переводили учеников на следующий уровень по результатам экзаменов: в младших школах – устных опросов, в средних – письменных сочинений, в старших – публичных диспутов. За успехи в обучении полагалось «достойное мздовоздаяние» – пожалование «в приличные чины их разуму». Так, по окончании выдавали свидетельства, которые «можно было презентовать царскому Величеству и, по его Величества указу, определять оных на разные места». Кроме того, монарх мог лично давать поручения академии, например, по переводу книг, и за них брались лучшие ученики.

Занятия начинались с сентября и шли почти круглый год, лишь с 15 июля по 31 августа разрешались «рекреации», то есть каникулы.

Лекции занимали три часа в день. Ученики старших классов помогали учиться младшим, опекали их, служили личным примером. Это соответствовало традиционной академической политике, к тому же эта своеобразная педагогическая практика позволяла найти среди студентов будущих преподавателей.

Некоторых студентов отправляли в зарубежные командировки – например, для обучения турецкому, арабскому и персидскому языкам, а также изучения «наук литературных» во Франции. Интересно, что все эти направления считались непрестижными и, как правило, доставались ученикам из «подлых». Но нормальной практикой были и отправки лучших студентов в экспедиции и зарубежные миссии. Так, в 1716 году «для переводу книг» группа школяров академии поехала в Прагу. В 1725 году при организации Пекинской миссии в Китай вместе с послом Саввой Рагузинским из академии поехали Лука Воейков, Фёдор Третьяков и Иван Шестопалов. А в 1733 году в Камчатскую экспедицию послали 12 студентов.

Из-за рубежа в академию тоже приезжали иностранные школяры. По решению Синода от 1721 года иноземцев приравняли к отечественным учащимся, но лишь в том случае, если они приносили присягу на верность российскому императору. Впрочем, отказ от такой присяги лишал только права на получение жалованья (то есть стипендии), а не на учёбу.

Проходить полный курс в принципе было не обязательно – даже на недоучившихся студентов академии был большой спрос у разных организаций и ведомств, поэтому до высших классов богословия доходили немногие. Больше всего уходило в открывшуюся школу при Московском госпитале, где высоко ценилось знание латинского языка: в 1719 – 1722 годах туда из академии перешли 108 человек. В 1722 году между госпиталем и академией вообще началась «война» за студентов.

Ректор жаловался: «в те вышеозначенные школы прииманы были ученики, и из тех вышеописанных учеников в разных годех браны в разные Ево Государевы службы, а и ныне ученики такожде взяв Ево Великого Государя жалование и не доучась в разных годех и ныне без ведома начальников отстают, и записываются в разные чины». Характерно, что Синод тогда решил вопрос в пользу госпиталя.

Кто-то из студентов после первых двух ступеней в академии уходил в другие профессиональные высшие школы, вроде Навигацкой школы и Медицинского училища, а также в появившуюся в 1725 году Санкт-Петербургскую академию наук. Многие выпускники продолжали образование в престижных университетах Европы.

Почему, и как наступил закат академии?

Славяно-греко-латинская академия заложила основу высшего образования, стала на долгое время основным учреждением для производства образованной элиты в России. Именно из её стен вышел Михаил Ломоносов, составивший потом проект Московского университета. Но и помимо него среди учеников академии было много людей с по-настоящему разносторонним образованием, которые внесли весомый вклад в культуру России XVIII и XIX столетий. Это, например, поэт Василий Тредиаковский, дипломат Антиох Кантемир, математик Леонтий Магницкий, исследователь Камчатки Степан Крашенинников, промышленник Дмитрий Виноградов, основатель первого постоянно действовавшего российского театра Фёдор Волков.

Однако средневековые принципы, на которых во многом строилась академия, быстро устарели. Ещё Пётр понял, что совместить и светскую и духовную школы не получается. Государству всё больше требовались специалисты, обученные наукам в конкретных прикладных отраслях, а не просто широко образованные люди. На первый план стало выходить профессионально-сословное образование, и академии в этой системе всё больше отводилась роль высшего духовного училища.

Рис. 28. Петр Великий, император Российский

С 1740-х годов представителей духовного сословия буквально обязали поставлять в академию учеников из числа своих детей. Крестьянских детей туда к тому времени давно уже не пускали. У прочих же незнатных сословий большей популярностью пользовались Навигацкая школа и Медицинское училища, дававшие более прикладные профессии.

Наконец, в 1755 году в Москве открылся первый в России университет, и начался долгий процесс распределения полномочий между ним и академией. В 1775 году утвердили новый устав академии, и по замыслу правившей тогда Екатерины II она стала исключительно духовным училищем, готовящим образованное духовенство.

Правда, занявший в 1775 году пост директора академии уже упоминавшийся митрополит Платон (Левшин) старался расширить образование, которое там давали. Учебный план обогатился рядом новых предметов, не только теологических, но и университетских: математикой, экспериментальной физикой, историей гражданской и натуральной, кратким руководством к медицине и ботанике, экономией гражданской и сельской. Студентам Академии даже предписывалось посещать лекции в Московском университете.

В рамках образовательной реформы Александра I в 1814 году Славяно-греко-латинская академия была преобразована в Московскую духовную академию, став одним из подобных учреждений, предназначенных для подготовки высокообразованных священнослужителей. В новое учебное заведение приняли всего 19 учеников и четырёх преподавателя из прежней академии. Поскольку во время оккупации Москвы Наполеоновской армией в 1812 году многие помещения академии были значительно повреждены, новое учебное заведение поместили в Сергиев Посад, в Свято-Троицкую Сергиеву Лавру. Там Московская духовная академия работает и ныне.

Свержение правительства царевны Софьи Алексеевны

Рис. 29. Правительница Софья Алексеевна. Гравюра А. Блотелинга

Ранние публикации однозначно рисовали царевну Софью как этакую бабищу только и мечтающую извести своих братьев, для того, что бы самой сесть на трон. Однако, как оказалось, это было не совсем правдой, а только тенденциозным изложением фактов.

Какой же правительницей была Софья Алексеевна – регентша при двух братьях царях? Если в двух словах – прогрессивной и либеральной (в истинном и положительном значении этого слова). Развивалась промышленность, в частности, было налажено производство бархата, парчи и атласа, которые ранее ввозились из-за рубежа.

Для обучения русских мастеров приглашались иностранные специалисты. Именно при Софье, а не при Петре I, на учебу в европейские университеты были отправлены первые студенты (ещё раньше 5 человек отправил на заграничную учёбу Борис Годунов, однако по причине начавшейся в России Смуты ни один из них не вернулся обратно). На базе типографской школы Заиконоспасского монастыря была создана знаменитая Славяно-греко-латинская академия. Более того, Софья собиралась (но не успела этого сделать) открыть в Москве школу для девочек.

Поощрялось строительство в Москве не деревянных, а каменных частных домов (таковых было построено около 300). Отправилось в Париж первое в истории русское посольство.

В годы правления Софьи были сделаны уступки посадским людям и ограничен сыск беглых крестьян. Смягчены наказания за некоторые преступления. Например, отменена смертная казнь за непристойные слова, а женщин, убивших своих мужей, теперь не закапывали живыми в землю. С другой стороны, активизировалась борьба с коррупционными преступлениями и произволом провинциальных властей.

Продолжалась реорганизация армии по европейским образцам, о которой, кстати, пришедшие к власти Нарышкины «забыли» после отстранения от власти Софьи. В 1689 году, во время второго похода В.Голицына на Крым, русская армия насчитывала 112 тысяч человек, из которых 80 тысяч были солдатами полков иноземного строя. А в 1695 году при Петре I в армии таковых оказалось лишь 14 тысяч человек на 120 тысяч солдат.

В 1700 году в русской армии, двинувшейся к Нарве, обученных и организованных по европейским образцам полков было четыре: Семеновский и Преображенский гвардейские, Лефортовский и Бутырский (а всего было 33 полка). И уже в 1717 году князь Я.Ф.Долгорукий на одном из пиров прямо упрекнул Петра, что его отец, Алексей Михайлович, «путь показал», да «несмысленные все его учреждения разорили». То есть, видимо, в 1717 году российская армия еще не вернулась к состоянию 1689 года.

Дело в том, что, отстранив от власти Софью, 17-летний Петр I не изменил своего образа жизни – продолжал муштровать «потешные» войска и строить «игрушечные» кораблики. Страной правили временщики клана Нарышкиных, который возглавляли мать царя Наталья Кирилловна, Л.К.Нарышкин и Б.А.Голицын. Лишь после смерти матери в 1694 году Петр отстранил своих новых «опекунов» от власти (фактически осуществил новый государственный переворот) и начал активно заниматься государственными делами. За эти пять лет абсолютно некомпетентные нарышкинские временщики развалили если не всё, то очень многое.

Большим внешнеполитическим успехом Софьи стало заключение двух договоров. Во-первых, в апреле 1688 года был заключен «Вечный мир» с Речью Посполитой, по которому поляки признавали российскую принадлежность Смоленска, Киева, Левобережной Украины и Северской земли. Во-вторых, в 1689 году был подписан очень важный Нерчинский договор с Китаем, который впервые определил границу России с этим государством.

Но были и неудачи. Среди таких «неудач», в частности, упоминают два Крымских похода Василия Голицына, которые были организованы согласно условиям «Вечного мира» с Польшей. Да, эти походы были не авантюрой желавшего военной славы фаворита, а тяжёлой обязанностью, высокой платой за чрезвычайно выгодный мирный договор, благодаря которому удалось вернуть исконно русские земли.

В первый из них русская армия отправилась в 1687 году, но татары подожгли степь, и поход пришлось прервать на полпути. Однако крымские войска не смогли поддержать турок в их войне с Австрией.

Поход 1689 года был организован гораздо лучше, и русская армия в полном порядке дошла до Перекопа, что, кстати, произвело большое впечатление в Европе, где Дикое поле считалось непроходимым для регулярных войск.

Рис. 30. Василий Голицын на гравюре конца XVII века

Взять Перекоп не удалось, но русская армия также организованно, хоть и с большими небоевыми потерями (типичными для всех армий тех лет), вернулась в Москву. Крымчаки опять не смогли оказать помощь туркам, и одним из косвенных результатов похода 1689 года стали поражения Османской империи в войне против Австрии, потеря ими Белграда, Венгрии и Трансильвании, низложение султана Мехмеда IV.

В русской столице второй поход армии Голицына не оценили. Ходили слухи, что крымчаки подкупили командующего, передав ему две бочки золота. Поскольку сильно разбогатевшим Голицын не выглядел, эту байку немного подкорректировали: татарские монеты будто бы оказались фальшивыми.

Однако следует отметить, что и Османская империя, и Крымское ханство были ещё очень сильны, и даже через 22 года, в 1711 г., во время Прутского похода в турецкий плен едва не попал недавний триумфатор сражения при Полтаве, Пётр I. И потому неудачи Голицына ни в коем случае не могут быть признаны катастрофичными. Однако враги Голицына не преминули использовать их против князя, попутно ударив и по Софье.

Между тем, оба царя вступили в брак, и это было четким знаком Софье, потому что, согласно древней традиции, теперь они могли считаться совершеннолетними. Первым еще в 1684 году женился Иван Алексеевич, его супругой стала Прасковья Федоровна Салтыкова. Однако, как мы помним, Ивану Алексеевичу по причине его болезней было не до политических амбиций.

Гораздо больше поводов для беспокойства дала женитьба 16-летнего Петра I на 19-летней Евдокии Федоровны Лопухиной – этот брак был заключен в январе 1689 года. Любопытно, что эта девица при крещении получила имя Прасковья, но при венчании ее почему-то «переименовали». Лишили ее даже и отчества Илларионовна, назвав Федоровной – в честь Феодоровской иконы Божьей Матери – святыни дома Романовых.

Рис. 31. Пётр I и Е.Ф.Лопухина. Миниатюра из «Книги любви знак в честен брак»

Рис. 32. Феодоровская икона Божьей матери, XII век, Костромской Богоявленско-Анастасиин монастырь

Уже упоминавшийся Борис Куракин, женатый на сестре новой царицы, оставил такое ее описание:

«И была принцесса лицом изрядная, токмо ума посреднего и нравом не сходная к своему супругу, отчего всё счастие своё потеряла и весь род свой сгубила Правда, сначала любовь между ими, царём Петром и супругою его, была изрядная, но продолжалася разве токмо год. Но потом пресеклась».

Жену для сына выбирала мать – Наталья Кирилловна Нарышкина. И она же вдруг возненавидела невестку – по словам Куракина, «желала больше видеть с мужем её в несогласии, нежели в любви».