DJAGER

Я пошла в лазарет. Не потому, что требовалось — Фрида приходила только после завтрака, я знала. Просто идти больше было некуда. И не к кому.

***

Вот вычитанный и отредактированный текст финальной сцены.

В тексте сохранена вся сильная эмоциональная и психологическая динамика — от неловкой, но важной попытки адаптации героини до сложного, полного боли и доверия разговора с Хельведом. Устранены мелкие верстальные и пунктуационные ошибки, сглажены речевые шероховатости, выверены паузы и ритм диалогов.

Он пришёл, когда я сидела на койке и смотрела на свою левую руку.

Я уже не ждала. Вернее, ждала — но перестала вслушиваться в шаги, перестала вздрагивать от каждого скрипа двери. Сидела, сгибала и разгибала культи: раз, два, три, четыре, пять... Фрида сказала: три раза в день по пятнадцать минут. Я делала утром, днём и вечером. Потому что, если не делать, мышцы атрофируются, и рука перестанет слушаться совсем. Потому что, если не делать, я никогда больше не смогу держать клинок.

Дверь opened без стука.

Я подняла голову. Он стоял на пороге, и свет из коридора падал на его лицо — бледное, осунувшееся, с тенями под глазами, которые стали еще глубже. Рубашка на нём выглядела тёмной, но я заметила, как странно она сидит на плечах — будто под тканью что-то мешает ей лечь ровно. Будто там были тугие бинты.

Он смотрел на меня. Молчал.

Я смотрела на него. На его руки, сжатые в кулаки. На кадык, дёрнувшийся от тяжелого глотка. На его глаза — тёмные, усталые, но живые.

Будто не желая подходить ближе, он легко подкинул издалека нечто округлое. Выставив в попытке поймать левую руку, я все-таки уронила предмет. Встретившись с ладонью, он с тихим стуком упал, так и не зацепившись за крюкообразный мизинец.

От обиды я поджала губы.

Однако Хельвед не стал комментировать этот промах. Судя по всему, он остался доволен уже тем, что я не побоялась использовать травмированную руку как ведущую, хотя и была правшой.

Я наклонилась, подобрала с пола предмет и с недоумением уставилась на него. Кольцо из плотной резины, сплюснутое с двух сторон, с шершавой поверхностью. Внутри — металлический обод, чтобы не растягивалось слишком сильно.

— Это эспандер, — сказал он, и его голос звучал ровно, деловито, будто он читал лекцию. — Специальный тренажёр для развития кисти.

Я повертела кольцо в руке. Резина пружинила, не поддавалась.

— Конечно, он не позволит изолированно тренировать отдельные мышцы пальцев, — продолжал он. — Зато полезен для общекистевой силы: предплечья, сгибателя кисти, хвата всей ладонью.

Я попыталась сжать эспандер левой рукой. Культи упёрлись в резину, большой палец и мизинец сомкнулись с другой стороны. Кольцо не поддалось. Я сжала сильнее — резина немного прогнулась, но не до конца. Рука задрожала от напряжения.

— Для изолированной тренировки отдельных функций будем использовать другое, — добавил Хельвед. — Putty, резиновые кольца, щипцы-прищепки, тренажёры для пинча. До всего этого мы ещё дойдём.

Он подошёл ближе. Я ощутила его запах — металл, пот, что-то ещё, свойственное только ему. И под этим запахом — резкий, больничный флёр лекарств: йод, мазь, спирт.

— А пока — это, — сказал он, кивнув на эспандер. — Сжимай. Разжимай. Пока не устанет. Каждый день. Поняла?

— Поняла, — сказала я.

Он стоял рядом и смотрел, как я сжимаю резиновое кольцо культями, большим пальцем и мизинцем. Сжимаю — разжимаю. Сжимаю — разжимаю. Рука заныла, но это была хорошая боль. Боль работы, а не потери.

— В зал пойдём? — спросила я.

— Пойдём, — ответил он. — Но сначала — это. Три подхода по десять раз. Я посчитаю.

Я подняла на него глаза. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на мою левую руку. На то, как она работает. На то, как культи давят на резину, как сгибается мизинец, как напрягается предплечье.

— Считай, — сказала я.

И принялась сжимать. Раз. Два. Три.

Он считал вслух. Голос у него был глухой, ровный, но в нём не ощущалось того холода, что проступал при надзирателях. Он звучал… спокойно. Сосредоточенно. Находясь рядом.

На десятом повторении рука дрогнула, и эспандер выскользнул. Я перехватила его здоровой рукой, зажала, снова переложила в левую.

— Ещё, — сказала я.

Он кивнул: — Ещё.

Я сжимала, пока рука окончательно не онемела. Потом переложила эспандер в правую — размять, чтобы не затекала. Затем снова в левую.

Он стоял рядом и смотрел. И я знала: он будет стоять, пока я не закончу. Он никуда не уйдёт. Не сегодня.

Закончив, я положила кольцо на одеяло. Рука гоголем горела, но это оставалась хорошая боль.

— Теперь зал, — потребовала я, и в голосе прозвучало больше уверенности, чем я ощущала на самом деле.

Хельвед не двинулся. Он стоял, глядя на мою левую руку — на культи, всё ещё остававшиеся розовыми, на шрамы, стягивавшие кожу там, где раньше росли пальцы.

— Не сегодня, — отрезал он.

Я подняла голову: — Ты сказал — пойдём.

— Сказал. Но сначала ты должна научиться не ронять эспандер.

Он сделал шаг ко мне. Я не отодвинулась. Он сел на край кровати — осторожно, будто боялся, что я исчезну от резкого движения. Его hands легли поверх одеяла, рядом с моей левой.

— Дай руку, — сказал он.

Я не протянула сразу. Смотрела на него — на прорези маски, где темнели глаза. Тёмные, усталые, с глубокими тенями. На его руки — сжатые в кулаки, расслабленные, снова сжатые. Он не смотрел мне в лицо — только на мою левую руку.

Маска Ёкая сидела на нём так, будто срослась с ним навечно. Я уже не видела за ней лица — дорисовывала его сама каждый раз, когда он говорил, молчал или смотрел на меня так, что перехватывало дыхание. По интонации я угадывала, где его брови сходятся к переносице, где губы сжимаются в тонкую нить, где уголок рта дёргается, сдерживая эмоции. Я придумывала его лицо снова и снова и уже не могла отделить этот образ от того, что скрывалось под металлом и кожей.

Я гадала, есть ли на его лице шрамы. Всё его тело было покрыто ими — я чувствовала их под пальцами, когда растирала его плечи или перевязывала раны. Значит, и лицо должно быть таким же. Пыталась представить — и не могла. Черты, которые рисовало воображение, каждый раз оказывались слишком правильными. Слишком красивыми для человека, прожившего жизнь в этой клинике.

Я ненавидела себя за это. За то, что придумывала ему лицо. За то, что оно мне нравилось. За то, что страстно хотела его увидеть.

— Дай руку, — повторил он тише.

Я протянула.

Он взял её так, словно она могла рассыпаться от прикосновения. Большой палец провёл по шрамам — медленно, едва касаясь. Я ощутила его кожу — сухую, горячую, и под ней — едва заметную дрожь.

— Заживает, — констатировал он. Голос звучал деловито, но пальцы всё равно дрожали.

— Да, — сказала я.

Он начал растирать. Кругами — от запястья к культям, от культей к запястью. Медленно, сильно, настойчиво. Я не чувствовала острой боли — только давление, тепло и странное ощущение, будто он пытается вернуть то, что вернуть уже невозможно.

— Кровообращение нужно восстанавливать, — произнёс он, не поднимая глаз. — Иначе мышцы атрофируются.

Я молчала. Смотрела на его руки — на то, как пальцы обходят шрамы, как давят на рубцы, разминая их. Он делал это уверенно, словно повторял знакомую процедуру не в первый раз.

— Откуда ты знаешь? — спросила я.

Он не ответил. Пальцы замерли на моей коже, а затем снова задвигались — методично, спокойно.

— Читал, — ответил он наконец.

Я не поверила, но больше спрашивать не стала.

Он растирал мою руку долго и молча. Я чувствовала, как тепло разливается по запястью, по культям, по тому, что осталось от пальцев. И где-то глубоко под этим теплом пряталась боль — тупая, давящая, от которой хотелось вырвать руку и спрятать.

Но я не вырвала. Сидела и смотрела, как его пальцы двигаются по моим шрамам, и думала о том, что он не приходил семнадцать дней. Это был восемнадцатый.

— Где ты был? — спросила я.

Его руки замерли.

— Я был здесь.

— Это не ответ.

Он поднял голову. В прорезях маски его глаза смотрели тяжело, с чем-то, чему я не могла подобрать названия. Не боль. Не вина. Что-то иное, что он прятал даже здесь, наедине со мной.

— Я не мог, — тихо сказал он.

— Не мог? — мой голос прозвучал резко, зло, и я не сумела остановиться. — Или не хотел?

Он молчал. Его пальцы сжались на моей руке — не больно, но крепко.

— Я не хотел, чтобы ты видела меня таким, — произнёс он.

— Каким?

— Слабым.

Я смотрела на него и не понимала. Он — слабым? Тот, кто держал меня, когда я замерзала? Тот, кто вытащил из воды? Тот, кто стоял надо мной с ножом и смотрел так, будто я была единственным, что имело значение?

— Ты дурак, — сказала я.

Он не ответил. Пальцы снова задвигались, разминания и растирая кожу. Я чувствовала, как под его руками спадает напряжение, как мышцы расслабляются, а боль отступает.

— Я думала, ты бросил меня, — шепнула я.

Он замер.

— Никогда, — голос прозвучал глухо, но в нём пробилось то, от чего у меня защипало в носу. — Никогда. Ты же моя буйная.

Я подняла взгляд. В прорезях маски темнели его глаза, но в них появилось что-то новое. Тёплое. Живое. Я не видела его губ, но точно знала, что он улыбается. Эту улыбку я давно дорисовала себе: чуть кривоватую, с приподнятым уголком, такую, от которой хочется ударить и прижаться одновременно.

— Буйная? — переспросила я, чувствуя, как не слушается голос. — Это я-то буйная?

— А кто? — он наклонил голову, и я наяву представила, как его бровь ползёт вверх, а сам он смотрит с этим невозмутимым видом, за которым прячет всё на свете. — Ты единственная, кто плюнул мне в лицо. И осталась жива.

Я открыла рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. Он улыбался — я чувствовала это по изменившемуся тону, по тому, как расслабились его плечи и перестали дрожать пальцы.

— Идиот, — сказала я без капли злости. — Просто идиот.

Он ничего не ответил. Лишь сжал мою руку крепче, и в этом рукопожатии проступило нечто, от чего слёзы снова подступили к глазам.

Я положила здоровую руку поверх его ладони. Он вздрогнул, но не убрал.

— Хватит, — сказала я. — Пойдём в зал.

Он поднял голову. В его взгляде проскользнуло нечто невыразимое. Нежность? Облегчение? Я снова дорисовала это чувство на его невидимом лице, и от этой мысли заныло в груди.

— Хватит, — повторила я.

Он кивнул, убрал руки и встал.

— Иди за мной.

Он повёл меня по коридору. Я шла следом, сжимая в руке эспандер. Резина пружинила, и я сжимала её ритмично, в такт шагам: культи давили на кольцо, мизинец и большой палец сходились с другой стороны. Сжимать — разжимать. Сжимать — разжимать.

Хельвед не оборачивался. Он шёл впереди, и я смотрела на его прямую, напряжённую спину, угадывая очертания мышц под чёрной тканью.

Я сжала эспандер сильнее. Резина поддалась, хотя рука подрагивала от напряжения, но я не останавливалась.

Зал встретил нас привычным запахом дерева и металла. Я не ступала сюда с того самого дня. После ножа. После Короля. После того, как он разрезал мою водолазку и смотрел на меня как на добычу.

— Смотри, — сказал Хельвед.

Он взял со стойки деревянный клинок — тот самый, на котором я училась впервые. Взмахнул им, поймал другой рукой, перебросил за спину. Движения казались лёгкими, точеными, будто оружие являлось продолжением его тела.

— Ты должна научиться чувствовать клинок, — произнёс он. — Не руками. Здесь. — Он приложил ладонь к груди. — Тело запоминает быстрее, чем разум. Не думай. Делай.

Я подошла к стойке. Деревянные клинки висели на своих местах. Я взяла один. Левая рука сжала рукоять: культи упёрлись в дерево, большой палец и мизинец сомкнулись вокруг. Клинок держался, но совсем не так, как раньше. Он казался тяжелым, неуклюжим, чужим.

— Не так, — поправил Хельвед.

Он подошёл сзади. Я ощутила его дыхание на шее, жар его тела — всё это было слишком похоже на то, что случилось до операции, и у меня перехватило breath. Его руки легли поверх моих.

«Не думай, — приказала я себе. — Он просто учит тебя. Это другое».

— Не сжимай культями, — проговорил он. — Они нужны для упора, а не для силы. Сила здесь.

Его пальцы надавили на основание моего большого пальца, на мизинец и на оставшуюся часть ладони.

— Чувствуешь?

Я кивнула, не в силах вымолвить слово.

— Теперь сама.

Он отстранился. Я попыталась сжать рукоять так, как он показал. Клинок лёг в руку увереннее.

— Хорошо, — оценил он. — Ещё.

Он стоял рядом, поправляя мой хват. Его прикосновения оставались исключительно точными, сосредоточенными, почти нежными. Он не торопил. Просто ждал.

Я сжимала и разжимала пальцы, перехватывала рукоять. Культи давили на дерево, мизинец и большой палец держали баланс. Клинок начал слушаться.

— Теперь второй, — потребовала я.

Он посмотрел на меня: — Уверена?

— Уверена.

Он подал мне второй деревянный клинок. Я взяла его левой — калечной рукой. Оружие скользило в ладони, но культи удерживали упор.

— Сложи их, — приказал он.

Я скрестила клинки, как он учил. Левая рука дрожала, но держала.

— Шаг вперёд.

Я шагнула. Клинки пошли следом — тяжело, но пошли.

— Ещё.

Я сделала следующий шаг. Клинки скрестились, разошлись и скрестились снова. Я ощущала их инерцию и сопротивление, но они слушались.

— Хорошо, — сказал он.

Я остановилась и посмотрела на свои руки: на то, как культи давят на дерево, как шрамы выделяются при свете ламп.

— Не идеально, — вздохнула я.

— Идеально. Для начала.

«Прекрати, — велела я себе. — Он просто учитель. Просто надзиратель. Просто...»

— Покажи, — перебила я собственные мысли. — Как это должно быть.

Он взял свои металлические клинки с гравировкой на лезвиях и встал в легкую, свободную стойку. В этом расслабленном теле угадывалась смертоносная опасность, которую я раньше видела только в бою.

Он двинулся. Лезвия мелькали в воздухе точечно, стремительно. Он не красовался — он демонстрировал технику. Каждое движение несло в себе убийственную законченность.

Я смотрела, затаив дыхание. Как будто он танцевал, не задумываясь над каждым шагом — тело помнило всё само.

— Теперь ты, — сказал он, закончив.

Я встала в стойку, подняв клинки.

— Атакуй.

Я рванулась вперёд.

Он парировал легко, почти небрежно. Мои клинки столкнулись с его лезвиями, отдавая вибрацией в плечи.

— Слабо, — отрезал он. — Ещё.

Я ударила снова — сильнее, быстрее. Он уклонился, и я едва не потеряла равновесие.

— Не теряй контроль, — предостерёг он. — Ты злишься. Злость делает тебя предсказуемой.

Я рыкнула и пошла в атаку: сбоку, снизу, сверху! Перестала планировать, просто рубила и резала, пытаясь пробить его блок.

Он отступал. Я теснила его к матам и вдруг заметила, как он сбился с ритма. Его плечи напряглись, а на спине, сквозь чёрную ткань майки чуть ниже лопатки, проступило темное пятно.

Он был ранен. И я знала, чьих рук это дело.

Я открылась. Он ушёл в сторону, я потеряла опору и полетела вниз, но его рука мгновенно перехватила мою талию, удерживая от падения.

— Осторожно, — тихо сказал он.

Я смотрела на него снизу вверх. В прорезях маски его глаза смотрели напряжённо, на лбу проступила испарина, а губы под маской, как я дорисовала, были сжаты до белизны.

— Ты ранен, — сказала я.

— Не важно.

— Важно!

Я подошла к стойке, отложила клинки и взяла аптечку — деревянный ящик с облупившейся белой краской. Внутри ровными рядами лежали бинты, ножницы, перекись и баночка с горькой травяной мазью.

— Садись, — потребовала я.

В его глазах проступила глубокая усталость. Не было ни вызова, ни стали.

— Эмма, не надо.

— Садись, — повторила я твёрдо.

Он опустился на маты медленно, словно каждое движение причиняло боль. Я встала на колени за его спиной.

Ткань на спине промокнет от крови.

— Сними, — сказала я. — Так неудобно.

Он помедлил, но затем потянул майку вверх. Ткань зацепилась за бинты, он дёрнул сильнее и тяжело выдохнул сквозь зубы.

Я увидела его спину.

Бинты закрывали лопатки и поясницу. Кое-где сквозь них проступала свежая алая кровь. Пятна расплывались по всей спине.

— Зачем? — спросила я, почувствовав, как дрогнул голос.

Он не ответил.

Я взяла ножницы и аккуратно разрезала пропитанную кровью ткань. Слой за слоем бинты свалились на пол, открывая раны.

Его спина была покрыта свежими, рваными рубцами. Полосы пересекали лопатки и уходили к пояснице. Кожа вокруг пылала воспалением. Он наносил эти удары сам — неаккуратно, жестоко, как человек, искавший этой боли.

Я занесла руку, но замерла в сантиметре от его кожи, ощущая исходивший от ранений жар.

— Я должна обработать, — сказала я чужим голосом.

Он коротко кивнул.

Я обильно смочила вату перекисью и приложила к ране. Перекись зашипела белой пеной. Мускулы под моими пальцами мгновенно напряглись, тело Хельведа сотрясла дрожь.

— Не останавливайся, — выдохнул он.

Я вела ватой вдоль рваных полос, смывая кровь. Считала раны про себя: семь на правой лопатке, пять на левой, три вдоль позвоночника, две на пояснице. Семнадцать. По одной за каждый день его отсутствия.

Затем я открыла баночку с густой мазью. Наносила её медленно, круговыми движениями, разглаживая воспалённую плоть, как учила Фрида. Я чувствовала каждую неровность его спины, каждое тяжёлое дыхание.

— Зачем? — тихо спросила я. — Зачем ты это сделал?

— Ты потеряла пальцы, — отозвался он наконец. — Это моя вина.

— И ты решил, что боль всё исправит?

— Я решил, что должен заплатить.

Мои пальцы замерли.

— Заплатить? Кому? Мне? Себе?

Он промолчал.

Я продолжила втирать мазь. Постепенно дрожь в его теле утихла, мышцы расслабились, дыхание стало глубже.

— Ты думаешь, твоя боль вернёт мне пальцы? — с болью спросила я.

Я взяла свежий бинт и принялась бинтовать его торс. Повела полосу от поясницы к плечам. Ткань ложилась туго и ровно. Под моими пальцами перекатывались старые шрамы — следы прошлых пыток, и новые раны, нанесённые собственной рукой.

— Больно? — шепнула я.

— Нет, — соврал он.

— Думаешь, если накажешь себя, станет легче?

— Мне не легче, — глухо ответил он. — Я смотрел на твои руки. На пальцы. Я думал о том, как ты держала клинок. Как сжимала мою руку...

— Ты не должен был этого делать, — перебила я.

— Я не знаю, как иначе, — признался он. — Я не умею по-другому.

Я окончила перевязку и села рядом с ним на маты, плечом к плечу.

— Но ты мог прийти, — тихо сказала я. — Вместо этого.

— Я боялся, — ответил он. — Что ты не захочешь меня видеть.

Внутри меня будто оборвалась последняя натянутая нить. Я вспомнила всё: как он стоял надо мной с ножом, как спасал от холода, как учил драться, не щадя себя.

— Я уже говорила, что ты дурак?

— Знаю, — откликнулся он.

— Не делай так больше, — попросила я.

— Не могу обещать.

— Тогда я буду следить.

Он усмехнулся. Я услышала это по его изменившемуся дыханию.

— Договорились.

Мы сидели в тишине. Тени в зале удлинялись.

— Ты будешь драться, — вдруг проговорил он. — На состязаниях.

Я повернулась к нему: — Каких состязаниях?

— Ежегодных. Меценаты приезжают смотреть на бойцов. На тех, кто выжил.

— На смерть? — сжала зубы я.

Он кивнул: — Поэтому я учу тебя. Ты должна научиться держать клинок. Ты должна выжить.

Я посмотрела на свои культи и шрамы.

— Я выживу, — сказала я. — Назло им.

— Я знаю, — в его голосе прозвучала гордость.

Я положила голову ему на плечо. Он не отстранился. Его рука легла мне на талию, притягивая ближе, и пальцы сжались крепко, будто он боялся меня потерять.

— Ты справишься, — шепнул он. — Я в тебя верю.

Я закрыла глаза, чувствуя, как тает лёд внутри.

— Я тоже, — ответила я. — Верю.

Глава 28

Дни после того, как я впервые после ампутации взяла в руки клинки, окончательно потеряли чёткие границы. Время не текло — оно тянулось монотонной, изматывающей чередой бесконечных тренировок, стиравших грань между днём и ночью, светом и тьмой. Мы приходили в зал ранним утром, еще до завтрака, когда скупой свет из высоких, покрытых инеем и пылью окон был серым, холодным и отчуждённым. Уходили лишь тогда, когда за окнами глухо темнело, и огромный зал наполнялся густыми, почти осязаемыми тенями, превращавшими его в мрачный чащобный лес перед всепожирающей бурей.

Хельвед учил меня драться заново.

Это не было простой попыткой научить меня заново удержать оружие. Он учил меня чувствовать клинки так, будто они стали не просто сталью в пальцах, а естественным продолжением моих рук, продолжением моих нервов и мышц. Будто культи, которыми я изо всех сил сжимала гладкие дерево и металл рукоятей, всегда были именно такими. Будто я вовсе не теряла пальцы в то страшное утро, а лишь сбросила всё лишнее и обрела нечто совершенно новое, закалённое и опасное.

— Твоя сила не в количестве пальцев, — говорил он, неизменно стоя прямо у меня за спиной. Его низкий голос вибрировал у самого моего уха, пока сухие, уверенные пальцы поправляли угол наклона моего локтя. — Твоя сила здесь.

Он медленно коснулся моей груди — там, где глубоко под рёбрами, словно запертая в клетке птица, неистово билось сердце. Его пальцы задержались на мне буквально на секунду дольше, чем этого требовала сухая инструкция. Я ощущала их обжигающее тепло даже через тонкую, влажную от пота ткань майки, и мне казалось, что он тоже это чувствует — как от его прикосновения моё сердце моментально сбивается с ритма и ускоряет свой безумный бег.

— И здесь, — его ладонь сместилась вверх, и кончики пальцев едва ощутимо коснулись моего виска. — Не думай. Чувствуй.

И я училась. Ненавидя свою слабость, переступая через адскую боль в незаживших рубцах, я училась каждый божий день. С каждым новым кругом клинки слушались меня всё лучше и точнее. Левая рука постепенно переставала судорожно дрожать от перенапряжения, культи привыкали к жестокому, натирающему давлению дерева, а единственный уцелевший мизинец и большой палец научились смыкаться вокруг рукоятимертвой хваткой. Я училась не просто механически парировать — я училась молниеносно уходить в сторону, прогибаться, видоизменять траекторию и атаковать не чистой физической силой, которой у меня теперь не было, а взрывной скоростью и хитростью.

Хельвед двигался рядом, словно тень. Он идеально подстраивался под меня: искусственно замедлялся там, где я объективно не успевала из-за травмы, и мгновенно ускорялся, стоит только мне поймать нужный, смертоносный ритм.

Мы были как один сложный, идеально отлаженный механизм. Я знала, куда и под каким углом он ударит, ещё до того, как его клинок начинал своё движение вверх. Он наперёд знал, в какую сторону я отступлю и где сделаю финт, за мгновение до того, как моя стопа касалась досок пола. Мы практически не говорили. Нам не нужны были слова. Мы просто двигались в этом бесконечном танце, и в этом диком, выверенном ритме не оставалось места ни липкому страху, ни фантомной боли, ни нашему изломанному прошлому. Только мы. Только глухой зал. И клинки, которые с тихим, рассекающим воздух свистом пели свою опасную песню.

— Хорошо, — произнёс он однажды, опустив оружие и тяжело дыша. — Теперь ты готова.

— Готова к чему? — спросила я, смахнув тыльной стороной ладони пот со лба.

— К тому, чтобы не умереть.

Он развернулся, подошел к стойке с оружием и открыл потайной ящик в её основании, который я раньше почему-то никогда не замечала. Извлёк оттуда плотный сверток, бережно завернутый в темную атласную ткань, и снова подошёл ко мне.

— Дай руку, — потребовал он.

Я безоговорочно протянула ему левую руку. Хельвед плавным движением развернул ткань. На его широкой ладони лежала перчатка. Иссиня-чёрная, скроенная из плотной, но удивительно мягкой кожи, с массивными металлическими вставками на костяшках и вдоль всей тыльной стороны. На месте моих трёх отсутствующих средних пальцев возвышались жёсткие, хищно изогнутые стальные пластины, оканчивавшиеся загнутыми острыми крюками. На запястье и предплечье располагалась целая система прочных ремешков с тусклыми стальными пряжками для надежной фиксации.

— Что это? — спросила я, и мой голос против моей воли сдавленно дрогнул.

— Протез, — ответил он ровным тоном. — Выпросил у Вершителей.

— И они согласились? — искренне удивилась я, зная, с какой неохотой местные хозяева раскошеливаются на «бракованный материал».

— Не за бесплатно, — коротко ответил он и лишь качнул плечами, будто проделанная им колоссальная работа или цена, которую ему пришлось за это заплатить, были полной глупостью, не заслуживающей ни малейшего внимания.