Измена. Другие правила

Ольга Олейник

Измена. Другие правила

Глава 1

С обеда я взяла отгул – в женскую консультацию удалось записаться только на два часа дня. И теперь я шла туда, стараясь не строить ни малейших иллюзий. Слишком много раз я уже ошибалась. Я даже Пашке ничего не сказала – ни про задержку, ни про легкую тошноту утром, ни про две полоски на тесте, который я сделала накануне.

И в кабинет врача я заходила на ватных ногах. И только молилась, чтобы на этот раз всё получилось.

– Ну, чего вы так побледнели-то, дорогуша? – улыбнулась после осмотра врач. – Двадцать семь лет – прекрасный возраст для беременности. Правильное питание, полноценный сон и никаких волнений. И про витаминчики не забывайте.

Если бы я не боялась, что это повредит малышу, то неслась бы домой вприпрыжку. И я не села в битком набитый автобус, а предпочла прогуляться пешком. Купила торт со взбитыми сливками – Пашка любит такой. Он, конечно, спросит: «По какому поводу пир?» А я только загадочно улыбнусь – чтобы он непременно сам догадался.

И по лестнице я поднималась медленно, словно боясь расплескать переполнявшее меня счастье.

Дверь в квартиру была приоткрыта, и я еще с середины лестничного пролета услышала громкий голос подруги Арины Ланской:

– Надеюсь, хотя бы сегодня ты с ней поговоришь? А иначе придется поговорить мне, а ты знаешь – это будет гораздо хуже. И перестань уже чувствовать себя виноватым. Вы всё равно бы рано или поздно разошлись. Семья без детей – это не семья. И Катька это тоже понимает! Ты думаешь, она не мучается от того, что не может сделать тебя счастливым? Так что я еще, можно сказать, ей одолжение сделала.

О чём она говорила? Почему мы должны были развестись? Особенно теперь, когда…

А может быть, она разговаривала с кем-то по телефону? Наверняка, так оно и было. И мало ли Катек на свете?

Но эту утешительную мысль развеял звук Пашкиного голоса.

– Я уже сказал тебе, что поговорю с ней. Ты думаешь, это легко – после пяти лет брака сказать, что мы должны развестись? Просто дай мне возможность сделать это по-человечески.

– Я тебя предупредила, Шестаков, – голос Ланской прозвучал угрожающе. – А выводы делай сам.

Я не выдержала и распахнула дверь настежь. Они оба были в прихожей – и Арина (выглядевшая, как всегда, на миллион), и мой муж Павел. Он держал в руках ее плащ.

– Что здесь происходит? – я прижалась к стене, боясь упасть – потому что ноги задрожали.

– Катя, я тебе сейчас всё объясню, – щеки мужа стали пунцовыми.

А вот подруга совсем не смутилась. Напротив, даже обрадовалась моему приходу.

– Ты прям вовремя! А мы тебя ждали.

Она требовательно посмотрела на Пашку, ожидая, когда же он начнет мне всё объяснять. Но я и так уже всё поняла. И как же нелепо сейчас выглядел мой торт.

– Убирайся! – я редко повышала голос, но сейчас был как раз тот случай, когда без этого было не обойтись.

Арина неспеша надела плащ, посмотрелась в зеркало, поправляя и без того лежавшие идеально темные локоны.

– Надеюсь, мы обойдемся без опереточных сцен? Всё-таки разумные взрослые люди.

– Убирайся! – повторила я.

Она сняла с вешалки сумочку.

– Что ты можешь дать ему, Демидова? – она нарочно назвала меня прежней, девичьей фамилией – чтобы ужалить больней. – Ты за пять лет даже забеременеть не смогла.

– Арина, прекрати! – Павел, наконец, вышел из оцепенения, в которое его вогнало мое неожиданное возвращение домой. – Оставь нас, пожалуйста! Нам с Катей нужно поговорить наедине.

А та, которую я до сегодняшнего дня считала лучшей подругой, только хмыкнула:

– Как скажешь. Надеюсь, ты решишь этот вопрос как можно скорей. Потому что учти, Пашенька – матерью-одиночкой я становиться не собираюсь.

Она ушла, а я по-прежнему стояла у дверей, не решаясь сделать ни шагу. Этот дом, в котором прежде всё было мило и дорого мне, вдруг стал чужим.

– Котенок, прости!

Павел хотел меня обнять, но я отшатнулась. День, который должен был стать самым счастливым для нас обоих, превратился в кошмар.

– Катя, ну ты же понимаешь, что нам нужно поговорить. Дай мне возможность всё объяснить.

В этом он был прав – прежде, чем мы расстанемся, я должна была узнать, как долго они обманывали меня. Несколько месяцев? Или даже лет? А ведь мы работали все вместе. И как я могла ничего не замечать?

– И давно у вас с ней? – собственный голос показался мне хриплым, незнакомым.

Я прошла в гостиную, опустилась в кресло. У Павла хватило такта сесть не рядом со мной, а на диван.

– Да у нас было-то всего один раз! И то по глупости. Катя, я клянусь тебе! Ты же знаешь, как я тебя люблю!

Мне казалось, что знаю. Но теперь его слова о любви звучали не просто фальшиво, а оскорбительно.

– Когда любят, не предают, Паша, – было странно объяснять это взрослому человеку.

– Я сам не знаю, как это получилось! – он вскочил, заходил по комнате. – Одна случайная ошибка, и…

– Арина беременна, я правильно поняла?

– Да, и она грозится сделать аборт, если я на ней не женюсь, – на лице его отразилось отчаяние.

Он всегда мечтал о детях. Мы оба мечтали. И в одном Ланская была права – я действительно иногда чувствовала себя виноватой из-за того, что не могла сделать мужа полностью счастливым. Но сейчас мне не хотелось об этом вспоминать.

– Значит, ты должен на ней жениться, – я сама удивилась, что смогла это сказать. И что не расплакалась. И не закатила истерику.

– А как же ты, Катя?

Он растоптал мои чувства, а теперь, кажется, собирался меня пожалеть.

– А я уж как-нибудь без тебя, Паша.

Мне придется научиться жить без него, хотя прежде это казалось почти невозможным. Я должна постараться это сделать – не только ради себя самой, но и ради того малыша, что уже жил во мне.

Ради ребенка, о котором Шестаков не узнает. Никогда.

Глава 2

Он собирал вещи медленно, будто надеясь, что я его остановлю. Но мы оба знали, что это было бы ошибкой. В сумку влезло только самое необходимое – несколько футболок и рубашек, нижнее белье, спортивный костюм, ноут с зарядкой и толстый, распухший от записей блокнот.

– Я пока в гостинице поживу, – уже в прихожей сказал он, хотя я ни о чем его не спрашивала.

– Зачем же в гостинице? – удивилась я. – Арина тебя встретит с распростертыми объятиями.

Куртка, зонтик. Скользнувший по моему лицу виноватый взгляд. Он всё еще чего-то ждал. Что я прощу его? Что скажу: «Да ладно, Паша, со всеми бывает. Давай останемся друзьями»?

Я промолчала, и через несколько секунд он закрыл дверь с другой стороны.

Я вернулась в гостиную. Тишина в квартире оглушала, сводила с ума. А каждая вещь напоминала о нём. Стопка книг на столе, фотография в серванте, тапки у дивана.

Мне нужно было подумать, но каждая мысль давалась с трудом, наталкиваясь на целый ворох воспоминаний.

А потом раздался звонок в дверь. Он что-то забыл? Или вернулся нарочно?

Но на пороге стояла Ланская.

– Я видела, что он ушел. Поговорим?

Первым побуждением было захлопнуть дверь у нее перед носом. Но мне придется встретиться с ней завтра на работе, и чтобы не смешить коллег, лучше было обсудить всё сейчас. Хотя я всё равно не понимала, зачем она пришла, если знала, что Павла здесь уже нет.

– Может, тортом угостишь? Тебе всё равно не съесть его одной.

Арина часто бывала бесцеремонной, но прежде эта черта ничуть меня не раздражала. Такой уж был у человека характер – привыкла говорить что думает, безо всяких экивоков. А вот сейчас захотелось размазать этот торт по ее холеной физиономии.

Конечно, я не сделала этого – ка бы я к ней ни относилась, она была беременна. Вернее, мы обе были беременны. И уж наши малыши точно ни в чём не были виноваты.

Я поставила чайник, порезала торт.

– Слушай, Кать, ты не думай, что меня совесть не мучает. Я же понимаю, что, как ни крути, Пашка – твой муж. Но раз уж так всё получилось, то чего ходить вокруг да около? Разве лучше было бы, если бы мы скрыли это от тебя? Ты только подумай – он бы жил с тобой, а к нам бы прибегал украдкой. А ребенку нужен отец. И Пашке нужен этот ребенок! Ты же знаешь, как он к детям относится.

Она доела один кусок и потянулась за другим.

– А тебе не обидно, что он к тебе только из-за ребенка ушел? Что ты сама по себе ему не нужна? – я тоже решила не церемониться.

Но ее броню так просто было не пробить. Она только пожала плечами:

– Обидно, конечно. Но, возможно, дело не только в ребенке. Может, это просто повод, Катька? Ну, вот ты сама подумай – что ты ему можешь дать?

Я хотела сказать «любовь», но промолчала. Такая нематериальная категория в систему ценностей Ланской не входила.

– Он же гений, Кать! Ты не хуже меня это знаешь. Он же ученый с мировым именем! Но даже гениям нужна помощь – без денег и связей они ничто. Гранты на исследования, международные проекты, зарубежные конференции – ты думаешь, это всё так просто? Я уже разговаривала с отцом – ты же знаешь, Пашка всегда ему нравился. Он, как только узнал, что мы с Пашкой пожениться решили, только что не завизжал от восторга. Ему же мои ухажеры никогда не нравились. Но Шестаков – дело другое.

Она говорила об этом так запросто, словно мы с Павлом уже не были мужем и женой. Но она всегда была такой – привыкла брать то, что ей было нужно. Вот только чтобы получить Шестакова ей нужно было ждать несколько лет. Тут связей папочки, который занимал должность заместителя министра всей российской науки, оказалось недостаточно.

– Да, Кать, я вот еще что хотела обсудить, – Арина облизала испачканные кремом губы, – ты же понимаешь, что продолжать работать вместе было бы неудобно? Сама понимаешь – тебя будут обсуждать, шушукаться за спиной. Зачем тебе это? И не волнуйся, я договорюсь – директор отпустит тебя без двух недель отработки. Хочешь, я попрошу отца что-нибудь тебе подыскать? И лучше, наверно, не в Москве, да?

Кажется, она всё уже за меня решила. А может быть, и за Пашку тоже.

– Нет, спасибо, – холодно откликнулась я. – Работу я найду сама.

– Ну, вот и славно! – просияла она. – А еще квартира, Кать – она же Пашина, правда? Ты не думай, что я мелочусь, но он же к ней привык, ему здесь удобно. И она совсем рядом с нашим НИИ. Ты и сама, наверно, не захочешь в ней оставаться. Я понимаю, тебе нужно время, чтобы найти себе что-то другое. Но и ты пойми – Паше нужны условия для работы, его книги, его рабочий стол. Недели две тебе хватит? И если с переездом помощь нужна будет, ты скажи – я же на машине.

Она смотрела на меня открыто, не отводя взгляд. Лучшая подруга, вонзившая нож в спину. Кажется, она даже не понимала, что сделала что-то дурное. Вернее, не хотела понимать. Так было проще, удобней. Зачем ей было думать о других?

Глава 3

Заснула я только под утро, и после двух часов сна и выглядела, и чувствовала себя неважно. Мелькнула даже мысль позвонить директору и взять отгул, а с заявлением на увольнение прийти уже завтра. Но я тут же отругала себя за это – сколько не прячь голову в песок, окружающая действительность не изменится.

Да и лучше было поговорить с начальством сегодня, пока большая часть коллектива еще ничего не знала. Через день-другой знать будут все – Арина не сможет не похвастаться, что они с Павлом теперь вместе.

И когда я подумала, как меня станут обсуждать все наши женщины от мала до велика, меня передернуло. Теперь я уже даже хотела, чтобы Ланская поговорила с директором – провести целых две недели, слушая то жалостливые, то ироничные шепотки за своей спиной, было бы непросто.

– Екатерина Сергеевна, вас Константин Андреевич просил зайти, – сообщил мне вахтер, когда я проходила через турникет.

С нашим директором – стареньким и очень уважаемым в научном мире доктором наук – у меня сложились отличные отношения с самого первого дня работы. Он был грамотным специалистом, опытным руководителем и прекрасным человеком.

– Проходи, Катерина, садись, – он всегда называл меня Катериной, а не Екатериной, хотя инициалы в документах указывал правильные. – И дверь прикрой, чтобы некоторые тут уши не грели.

«Некоторые» – это было про его секретаршу Диночку, молоденькую и чрезмерно болтливую девицу, которая в прошлом году заменила вышедшую на пенсию Наталью Аркадьевну, и к которой Константин Андреевич до сих пор привыкнуть так и не смог.

– Я слышал, вы с Павлом разводитесь, – осторожно начал он, когда я села на стул напротив него. Он выжидательно посмотрел на меня, а получив в ответ мой кивок, вздохнул: – Напрасно, совершенно напрасно. Мне всегда казалось, что вы отличная пара. Но, прости, это ваше, семейное дело, и я не имею права в него лезть. А вот то, что ты надумала увольняться, я решительно осуждаю и по этому поводу не намерен молчать.

Судя по всему, Арина с ним уже поговорила. Наверно, позвонила еще накануне вечером – сразу же, как только ушла от меня. Но это было даже к лучшему. По крайней мере, мне не нужно будет ничего объяснять.

– Я понимаю, у вас ссора, возможно, даже развод. Но зачем же переносить всё это на работу? У вас уже сложившаяся научная группа, где каждый знает свой участок работы. Уволишься ты – и рухнет весь проект.

– Павел справится и без меня, – возразила я. – Не беспокойтесь, Константин Андреевич, я оставлю им все свои записи, все наработки.

– Да как ты не понимаешь, Катерина? – рассердился директор. – Что ты сама лишаешь себя чего-то очень важного в жизни. Ты всегда хотела работать над этим проектом. и вот, наконец, вы получили на него большой грант. Ты думаешь, где-то еще тебе создадут такие условия?

– Нет, я так не думаю. Я вообще больше не собираюсь заниматься наукой.

Директор воззрился на меня с изумлением – должно быть, подумал, что я сошла с ума.

Это решение далось мне непросто – я проработала в Институте леса шесть лет, и он стал для меня почти домом. И мне действительно нравилось то, чем я занималась. Нравились полевые исследования, на которые мы выезжали каждое лето, нравились опыты и бурные споры с коллегами. Но остаться здесь я не могла.

– Я понимаю – если вы с Шестаковым разойдетесь, работать в одной лаборатории вам будет некомфортно. Но есть же другие отделы! Я переведу тебя в любой, какой ты назовешь.

Но я снова покачала головой – какая разница, в каком кабинете я буду сидеть, если мы с Павлом и Ланской каждый день будем встречаться на проходной, в столовой, в лифте?

Я пришла с уже готовым заявлением и теперь положила его на стол.

– Я сказал Ланской, что отпущу тебя без отработки. Хотя надеялся уговорить тебя остаться, – его рука замерла над листом бумаги, но всё-таки он его подписал. – Если надумаешь вернуться, не стесняйся, должность всегда найдем.

Я поблагодарила его и не удержалась – поцеловала в морщинистую щеку. Его темные глаза подозрительно заблестели, и я поспешила уйти, чтобы его не смущать.

В лаборатории у меня остались кое-какие вещи: меховая жилетка (в кабинете часто бывало холодно), зарядка для телефона и целая куча блокнотов с записями. Но записи я обещала оставить, а без жилетки и зарядки вполне могла обойтись. Зайти сейчас туда значило встретиться с Павлом, а этого мне хотелось меньше всего.

И всё-таки проходя мимо знакомых дверей, я чуть замедлила шаг. Голос мужа был слышен издалека.

– Точнее, Даня, точнее! Наука не терпит приблизительных значений. Запомни уже это раз и навсегда!

Данила был самым молодым в нашей научной группе, и Павел считал своим долгом сделать из него настоящего ученого. И если для этого нужно было повысить голос, то он не стеснялся. На работе он вообще становился другим – суровым, властным, даже жестоким. И ошибок никому не спускал.

Я влюбилась в него еще тогда, когда училась в универе – на пятом курсе он преподавал у нас «Недревесные продукты леса». В него невозможно было не влюбиться. Он вставал за кафедру, обводил аудиторию горящим взглядом и рассказывал любую тему так, что нельзя было не заслушаться. Но тогда, конечно, он меня и не заметил. Ни меня, ни Ланскую, которая тоже положила на него глаз.

Константин Андреевич был председателем экзаменационной комиссии на защите наших дипломных работ. Мой диплом впечатлил его настолько, что он сразу предложил мне работу в своем НИИ. А вот Арина напросилась сюда сама – когда узнала, что здесь работает Шестаков.

Хотя особых дивидендов в отношениях с ним общее место работы ей до недавнего времени не приносило. Павел даже не смотрел в ее сторону. Для него она всегда была всего лишь одной из моих подруг.

«Не всегда, – поправила я саму себя, – уже не всегда».

И наш кабинет, и голос Павла остались позади. Я зашла в отдел кадров, отдала заявление и получила очередную порцию сочувственных охов. Кадровичка, конечно, заявила, что не сможет быстро оформить приказ, и мы договорились, что я зайду за трудовой книжкой на следующее утро.

Я почти выбежала на улицу и только там смогла облегченно вздохнуть. Я никогда еще не была безработной, и это состояние было новым и странным – вместе с чувством свободы я ощущала и страх.

Глава 4

Родной город встретил меня ливнем и пронизывающим ветром. С собой в поезд я взяла только документы и гаджеты – остальные вещи отправила по почте. На вокзале меня встретила старшая сестра Таисья. Она выхватила у меня из рук сумку, протянула зонт.

– Видишь, погода у нас какая? Со вчерашнего дня льет как из ведра. А мамка пирогов напекла – и с творогом, и с рыбой.

Всю дорогу Тася говорила без умолку, благо, что до дома было недалеко. И при этом она не смотрела мне в глаза и старательно не касалась той причины, что привела меня сюда. Хотя прежде, чем купить билет, я позвонила им и рассказала всё без утайки – и о своей беременности, и об измене Павла, и о том, что у той, другой его женщины тоже будет ребенок.

Зато в прихожей я вдоволь наобнималась – и с мамой, и с сестрой. Они разглядывали меня так пристально, что я рассмеялась:

– Да не видно еще ничего!

Я приняла душ, залезла в теплый махровый халат и только после этого пришла на кухню.

– А ребенок-то как же, если вы с Павлом разойдетесь? – вздохнула мама. – Дите-то чем виновато? Ему оба родителя нужны.

Таська возразила с набитым ртом:

– Ты же нас без отца вырастила, и ничего, не хуже других получились. И ты одна нас тянула, без бабушек и тетушек. А тут мы поможем.

Сестра замужем никогда не была – первая любовь оставила на сердце такой шрам, что всех мужчин она априори считала трусами и подлецами. Так что ее-то Павел точно не разочаровал.

– Да разве я про то? – возразила мама. – Я говорю, что нехорошо это – ребенка от отца скрывать. Надо бы рассказать всё как есть. Ну, пусть и развестись, раз уж простить не можешь, но только чтоб виделись хоть иногда. Не чужие же друг другу. А так уж вовсе как-то не по-людски. Да и разве шило в мешке утаишь? Кто-нибудь ему да расскажет. Не станешь же отпираться. Да и алименты лишними бы не стали. Знаешь, сколько нынче пеленки-распашонки стоят? А памперсы? А работу ты еще неизвестно, когда найдешь.

– Да что мы втроем одно дите не прокормим? – возмутилась Таська. – Я работаю, у тебя пенсия. Катя тоже куда-нибудь устроится. Вот Дениска соседский говорит, у них в школе учительница биологии уволилась – уже второй месяц нового учителя найти не могут, а скоро – конец учебного года. Ты же можешь биологию вести?

Я ела пироги и улыбалась. Их перепалка словно вернула меня в детство. А ведь здесь, в родном городе, даже воздух был другим – не таким, как в Москве. И как же я по всему этому скучала!

Я не была здесь уже почти три года. И теперь, когда я подумала об этом, мне стало стыдно. Мама ведь уже была немолода.

– Откажешься сейчас от алиментов, а вдруг как потом понадобятся, – мама покачала головой.

Нет, жадной она никогда не была, но и разбрасываться деньгами не привыкла. И она-то как раз не понаслышке знала, что такое быть матерью-одиночкой.

– Не волнуйся, я узнавала, – я погладила ее по плечу, – на алименты я могу подать в любой момент. Возможно, я и Шестакову всё сама расскажу – но потом, когда малыш уже родится. А пока я ужасно боюсь – что не выношу, что не сумею.

И я расплакалась, а они вдвоем принялись меня успокаивать.

– Поступай как считаешь правильным, дочка! – мама тоже уже плакала. – Как сделаешь, так и ладно. Дом у тебя есть и мы с Таськой. Как-нибудь справимся.

И даже Таисья шмыгала носом:

– Я этого Шестакова с лестницы спущу – пусть только попробует тут появиться. Он мне сразу не понравился, уж ты прости. Ишь ты – москвич, интеллигенция. Вот возьмется за него сейчас эта вертихвостка, так быстро поймет, почем фунт лиха.

Но мама обсуждать и осуждать кого-то не любила. Вот и сейчас брови свела. И сестра мигом замолчала. Но ночью, когда мы сидели с ней в ее комнате, она вернулась к прежней теме:

– Поверь – Шестаков твой быстро в себя придет, приползет еще прощения просить. А уж если про ребенка узнает, то подружку новую пошлет далеко и надолго.

Она пыталась меня успокоить, но я попросила:

– Давай не будем о нём говорить. Лучше про школу расскажи, куда учитель биологии требуется. Это десятая, которая в двух кварталах отсюда?

В школу я пошла прямо с утра. Директор – серьезная женщина средних лет – долго изучала мои документы.

– Учитель нам нужен, и еще как! Биолог-географ. Только не знаю, понравится ли вам у нас после столицы? К тому же, вы – кандидат наук, а у нас даже доплата за это не положена. И бумажной волокиты у нас много.

Бюрократии и у нас в НИИ было немало, так что она меня не удивила. Куда больше меня беспокоило, сумею ли я найти контакт с учениками? Про современную школу я слышала столько всякого негатива.

А директор всплеснула руками:

– Ой, да что же я вас отговариваю-то? Мы учителя уже который месяц не можем найти. К выпускному классу раз в неделю приходит преподаватель из училища. А остальные сами занимаются – кто как может. Так что если вы не передумали, мы вас прямо с понедельника примем. А что касается вашего положения, то это ничего. Это в коммерческих структурах стараются беременных на работу не брать, а я же вам не из своего кармана декретные платить стану. Нового педагога придется искать – это да, проблема. Нам бы этот учебный год как-нибудь довести, а там разберемся.

Я вышла из директорского кабинета как раз в тот момент, когда раздался звонок с урока. Школьные коридоры вмиг наполнились таким шумом, что мне захотелось закрыть уши. Но я только поругала себя за малодушие. К этом гомону нужно было привыкать.

Глава 5

За выпускные классы я всё-таки не взялась, да директор не сильно и настаивала – слишком большая ответственность для начинающего педагога. ОГЭ, ЕГЭ – всё это требовало особой подготовки.

Поэтому мой первый урок пришелся на пятый класс. Согласно программе, мы должны были изучать тему «Живая природа и человек», но приступили мы к ней не сразу.

Сначала завуч Наталья Ивановна Казанцева познакомила меня с учениками и сказала несколько напутственных слов. Потом на протяжении четверти часа я пыталась выяснить, какие темы они изучили с предыдущей учительницей. В этом вопросе показания разнились, и я поняла, что большинство ребят уже мало что помнили.

– У нас несколько занятий Никита Константинович проводил, – сообщила рыжеволосая девочка с первой парты. – Но он просто читал нам из учебника.

Я уже знала, что Никита Константинович был учителем математики, которому (как и некоторым другим педагогам) вменили в обязанность на время отсутствия биолога-географа вести занятия по этим предметам в разных классах.

– А кто из вас занимался изучением биологии дома с родителями? – спросила я.

И получила в ответ только шесть поднятых рук. Конечно, те, кто учился на пятерки, занятий не бросали. А вот остальные о биологии и географии на время предпочли забыть. Но к этому я была готова и потому начала с того, что предложила вспомнить уже пройденный материал. Впрочем, даже это большого отклика в сердцах слушателей не нашло.

А когда я стала записывать на доске методы изучения живой природы, класс замычал. Да-да – взял и замычал. Эти внешне милые и непохожие друг на друга дети мычали с плотно сжатыми ртами. Смотрели на меня и мычали.

И стоило мне подойти к одной парте, как сидевшие на ней и рядом ученики мычать переставали, зато еще громче начинали мычать те, кто сидел далеко.

Я была знакома с этим способом доведения учителей до белого каления еще по собственному школьному прошлому, но всегда полагала, что подобные методы свойственны исключительно школьникам постарше. А этим пигалицам вроде бы еще полагалось питать к учителю какое-никакое уважение.

Но до истерики они меня не довели. Я слишком хорошо помнила, что рано или поздно мычать надоедает. А если ты при этом еще должен и слушать, и записывать что-то в тетрадь, то этот странный протест сходит на нет еще быстрее. Так оно и случилось, и к концу урока в глазах большинства учеников я уже читала нечто похожее на уважение.