Живыми не возвращаются

Я закрыла папку и посмотрела в окно. На улице было серо, облака низкие и влажные, вот-вот должен был пойти дождь или мокрый снег. По тротуару шла женщина с коляской, толкая её перед собой по разбитому асфальту, и дворняга без поводка бежала рядом, принюхиваясь к лужам. Обычный день в маленьком городе, где ничего не происходит до тех пор, пока что-то не случается, и тогда оказывается, что ресурсов на это «что-то» ни у кого нет.

В дверь постучали, и, не дожидаясь ответа, и вошёл мужчина в форме старшего лейтенанта. Молодой, чуть за тридцать, с простым лицом, короткими тёмными волосами и внимательными серыми глазами, которые смотрели прямо и без напряжения. Участковый Зуев, поняла я, потому что участковых в штате было двое, и один из них, по словам дежурного, был в отпуске.

— Доброе утро, — сказал он, прикрывая за собой дверь. — Вы, наверное, наш новый следователь. Я старший лейтенант Зуев, участковый. По Голубеву буду помогать, если вы не против. Калинин сказал, чтобы я вас ввел в курс дела.

— Садитесь, — я освободила стул для посетителей, стянув с него сумку и бросив ее рядом со столом. Нагнулась, доставая из бокового кармана чистый блокнот — Что думаете по делу?

Зуев сел, положил на колени фуражку, которую до этого держал в руках, и на секунду задумался, подбирая слова.

— Думаю, что парень в лесу, — сказал он наконец. — Тайга большая, а он не первоклассник, четырнадцать лет, ориентироваться умел, отец его брал на охоту, учил следы читать. Ищем уже два дня, прочесывали квадрат примерно километр на километр в том направлении, куда он обычно ходил. Ничего. Группа из местных, человек пять, собрались сами, без указки, потому что знают — у нас нет столько людей на официальный поиск. Старший — Степаныч, он тут всех охотников и грибников знает, сам лесник на пенсии. Говорит, что следов нет совсем.

— Как это нет? — я почувствовала раздражение, которое не имело отношения к Зуеву, а скорее к обстоятельствам, которые я не могла контролировать. — Снег сошёл не везде, земля мокрая, должны были остаться отпечатки обуви, не летал же он в конце концов!

— А вот так, — Зуев развёл руками, и в этом жесте было что-то усталое и привычное, как будто он уже объяснял это не раз. — В том месте, куда он пошёл, есть тропа грибная, местные её «Глухаркой» называют, потому что там всегда слышно, как глухари токуют по весне. Грязь, снег подтаял, отпечатки должны были остаться — любой след оставляет ямку, тем более мальчишка в ботинках с рифленой подошвой. А там пусто. Будто его там и не было. Ни следов, ни мусора, ни упавшей бутылки.

— Может, пошёл другой дорогой? — спросила я, хотя сама понимала, что вопрос звучит наивно.

— Мать говорит, что всегда ходил по этой, — ответил Зуев терпеливо. — Любил то место. Тишина, грибы, ручей в полукилометре, вода чистая. Знал его как свои пять пальцев, с детства там бегал. Степаныч сказал, что лес не хочет отдавать. Что надо подождать, может, через пару дней сам выйдет, если не замерзнет ночами.

— Подождать чего? — я почувствовала, как раздражение перерастает в глухую злость на всю эту ситуацию, на отсутствие ресурсов, на то, что вместо нормального поиска с вертолётами и кинологами я должна слушать про лес, который «не хочет отдавать».

Зуев пожал плечами, и я заметила, что он делает это скорее не потому, что ему всё равно, а потому, что он не знает, что ответить.

— Степаныч всегда так выражается. Местные верят, что тайга живет своей жизнью, — Зуев помолчал, потом усмехнулся, как будто сам не верил в свои слова, но говорил их потому, что они были частью местного воздуха, такой же реальностью, как запах хвои и мокрой земли. — Что у неё есть Хозяин. Не леший, нет, не в том смысле, как в сказках. Просто некая древняя сила. И иногда она забирает людей. Понятно, что заблудиться и помереть в лесу в два счета можно, а найти... тайга большая. — Он усмехнулся ещё раз, уже более горько. — Но я здесь вырос, и знаете... я бы тоже дальше трех километров в лес не пошел. И не потому, что боюсь или леса не знаю, а потому, что уважаю. Как и все местные.

Я взяла ручку, открыла блокнот на чистой странице и написала сверху: «Дело № 2004—04/47».

— Завтра едем на место, — сказала я, не спрашивая его согласия. — Я хочу сама посмотреть, пройти по тропе, составить свой протокол осмотра. Возьмите карту, укажите квадраты, которые уже прочесывали, и те, которые еще нет, на куда местный мог пойти.

— Как скажете, — Зуев встал, надел фуражку, педантично поправив козырек. — Только возьмите что-нибудь тёплое про запас — он скептически оглядел мою легкую куртку. В лесу холодно, снег еще лежит, да и обувь резиновую лучше, потому что весна, ручьи пошли, мгновенно ноги промочите. — Мне так и слышалось продолжение его фразы: сляжете с больничным на две недели, а мне опять одному разбираться. Но Зуев молчал. И я молчала, кивнув, в знак того, что услышала.

Он вышел, а я осталась одна в кабинете, разглядывая карту местности, прибитую к доскам стены. На ней был виден указанный в деле квадрат поисков — примерно километр на километр, севернее города, за пилорамой, от самой границы кладбища. Дальше шла зона без обозначений, только зелёное пятно с надписью «тайга» и редкие точки — зимовья охотников, заброшенные кордоны, лесные дороги, которые в распутицу были непроходимы даже на УАЗе. Тайга на тысячу километров, и где-то в ней четырнадцатилетний Паша Голубев, которого я никогда не видела. Я занялась делом.

Вечером меня поселили в служебную квартиру. Дом на окраине, ну как — окраина здесь в принципе не так уж и далека от центра — 15 минут до отделения пешком. Пятиэтажка из силикатного кирпича, с облупившейся краской на фасаде и выбитыми окнами в подъезде. Внутри пахло кошками и мочой, на втором этаже горела только одна лампочка из трёх, и я шла на ощупь, стараясь не споткнуться о мусор, который кто-то оставил на лестничной клетке. Квартира — двушка на четвёртом этаже, с советской мебелью — полированными стенками, тяжелым письменным столом, продавленным диваном в чехле из искусственной замши и старой плитой с перегоревшей подсветкой духовки. Кухонный гарнитур, старше меня, дополнял картину. На подоконнике в кухне стояла герань в эмалированном ведре, служившем ей горшком, живая и зелёная. Кто-то поливал её, пока квартира пустовала, но я не стала выяснять, кто именно.

Соседи объявились сразу. Еще когда я поднималась с сумкой, на лестничной площадке между третьим и четвёртым этажом меня перехватила женщина лет пятидесяти с ярко накрашенными губами, бигудями на голове и халатом в крупный горох, который она носила с достоинством, словно это пурпурная тога патриция.

— Вы к нам, что ли, новенькая? — спросила она, разглядывая меня с ног до головы с таким вниманием, будто я была экспонатом в краеведческом музее. Или увела у нее мужа. — А я — Галина Петровна, из сорок пятой квартиры, напротив. У меня дети, двое, они шумные, особенно по вечерам. Если что — вы не стесняйтесь, стучите в стенку или в дверь, я их мигом построю! А вы, кстати, кем будете?

— Я следователь, — сказала я, перехватывая сумку поудобнее, потому что лямка врезалась в плечо.

— Ой, — Галина Петровна всплеснула руками, и бигуди на её голове колыхнулись, как пружины. — А мы тут слышали, что девчонку молодую прислали из столицы. Говорят, вы там кого-то не поделили с начальством, вот вас и сослали в Сибирь, как декабриста какого.

Я не стала уточнять, что я вообще-то из Питера, и никого ни с кем я не делила. Наверное, даже не удивилась, как сплетни распространились по городу за те несколько часов, что я находилась в отделе — в маленьком городке новости движутся быстрее, чем пожар по сухой траве, и к вечеру обо мне уже знала каждая местная собака.

В квартире я разобрала сумку, нашла в шкафу в спальне постельное бельё — чистое, совершенно обычное, с печатью местной больницы, выстиранное в кипятке и пахнущее хозяйственным мылом. На кухне стоял старый холодильник «Зил», гудящий на зависть сегодняшнему УАЗику, и периодически издавал звуки, похожие на предсмертный хрип. В ванной — привычная колонка с газом, и ржавые потёки на чугунной ванне, которые давным-давно стали ее частью. Мне повезло, и эмаль ванны была целой — даже можно без опаски вставать ногами. Когда-то в детстве, у бабушки в Калининграде, я поранила ногу об отошедшую эмаль. Кажется, это единственное, что я запомнила из той поездки. Я зажгла колонку, подождала немного и подставила руки под потеплевшую струю. Быстро приняла душ, смывая грязь и тяжелый день, потом долго смотрела в мутное зеркало на свое отражение — двадцать три года, совершенно обычное лицо, без макияжа, но и без каких-то изъянов, коротко стриженные светлые волосы, под глазами вечные синяки от недосыпа, к которым сегодня добавились еще и от перелёта.

Мама плакала, когда узнала о переводе, причитала, что я зря пошла в милицию, сгубила себе карьеру, лучше бы пошла в корпоративные юристы. Отец, как всегда, практически без эмоций прокомментировал «Сама туда полезла, мозгов нет — считай калека. Увольняйся, я пристрою тебя в фирму к однокласснику — будешь бумажки перекладывать». Денис отреагировал тяжело, и, если честно, неожиданно: «Я не поеду, у меня здесь карьера, это очень перспективный проект, и вообще ты сама виновата. Увольняйся». И вот я здесь, в квартире с геранью, и за окном — тайга. Черная стена на горизонте, видимая даже в ночи да редкие огоньки города, которые казались крошечными и беспомощными перед этой массой леса. Вздохнула — что толку сейчас гонять в который раз по кругу одни и те же мысли. Надо завести будильник на утро и ложиться уже.

Сил разбирать диван и заправлять постель не было, поэтому легла не раздеваясь. Накрылась старым пледом, от которого, к моему удивлению, пахло не нафталином или средством от моли, а какими-то травами, и провалилась в сон без сновидений, словно выключатель переключили.

Утром Зуев ждал меня у подъезда на служебном УАЗике, таком же старом, как тот, на котором меня вёз Ковалёв, но с другим номером и с синей лентой с надписью «Милиция» на боку, написанной трафаретной краской. Я подготовилась: надела высокие берцы, купленные в армейском магазине, толстовку с капюшоном, сверху тёплую куртку на синтепоне и джинсы, которые не жалко было испачкать в грязи. В рюкзак положила блокнот, авторучку, фотоаппарат «Зенит», который мне выдали в отделе вместе с двумя пленками по тридцать шесть кадров, бутылку воды и пару «сникерсов» для экстренного пополнения сил.

— Выспались? — спросил Зуев, когда я села на переднее сиденье и с третьего раза захлопнула дверцу.

— Вполне, — сказала я, хотя спала всего часов пять и проснулась за час до будильника от того, что холодильник издал особенно громкий звук, словно собираясь взлететь.

— Хорошо. Сейчас заедем к Степанычу, он нас проводит и покажет, где искать, — Зуев завёл мотор, и УАЗ дернулся, чихнул и поехал.

Степаныч жил в частном доме на выезде из города, за пилорамой, в бревенчатой избе с резными наличниками, которые когда-то были покрашены в голубой цвет, а теперь облупились и почернели от времени. Двор был завален дровами, старыми шинами и ржавыми бочками, и во всём этом хозяйстве чувствовалась рука человека, который не выбрасывает ничего, что может пригодиться. Степаныч уже ждал у ворот — сухой старик с жилистыми руками, узловатыми пальцами и жестким взглядом из-под темных бровей. Ему было за шестьдесят, но держался он прямо и двигался без старческой суетливости. Одет в ватник, подпоясанный армейским ремнем, и кирзовые сапоги с торчащими из них почти до колен портянками. На поясе — охотничий нож в кожаных ножнах, настолько старых и потертых, что аж до блеска.

— Следачка, значит, — сказал он, оглядывая меня с головы до ног, и в его голосе не было ни насмешки, ни уважения. — Молодая. Оно и понятно, старую бы сюда не прислали, старые на теплых местах сидят.

— Старая была бы в отставке, — грубо ответила я, и Степаныч хмыкнул, оценив, кажется, не столько слова, сколько тон.

Он полез в кабину своего 69-го ГАЗа, который стоял у него во дворе рядом с поленницей, и машина казалась даже старше той, что вчера везла меня из Красноярска — с проржавевшими крыльями, заклеенной изолентой правой фарой и сиденьями, из которых местами торчала поролоновая набивка. Но мотор завёлся с пол-оборота, что говорило о том, что Степаныч следил за техникой лучше, чем за своим домом.

В лес мы въехали через проселочную дорогу, которая через полкилометра превратилась в две колеи, заполненные жидкой грязью. По бокам стояли высокие, прямые, с красноватой, покрытой лишайником, корой, сосны и между ними — прошлогодний папоротник и мелкий кустарник, который я не могла определить. Воздух пах хвоей, прелой листвой и сырой землёй, и в этом запахе было что-то древнее и плотное, как будто здесь никогда не ступала нога человека, хотя тропа была совсем рядом.

Степаныч остановил машину на поляне, где когда-то была делянка — об этом говорили пни с ровными спилами и поросль осины, которая быстро захватывает вырубки. Дальше дороги не было, только тропа, уходящая вглубь леса между двумя старыми лиственницами. И тишина. Такая плотная, что через минуту у меня начал звенеть в ушах тот самый звук, который появляется, когда закрываешь уши ладонями и слушаешь собственную кровь

— Тут тропа, Глухарка, — сказал Степаныч, показывая рукой в лес. — Паша знал её с детства, ходил здесь с отцом, потом один. Я в первый день прошёл до ручья — километра два, может, чуть больше. Следов нет.

— Покажите, — я вышла из машины, поправила рюкзак на плечах и проверила, на месте ли фотоаппарат в чехле, прицепленный на карабин сбоку.

Зуев остался у ГАЗа — достал сигареты и закурил, прислонившись к капоту. Я пошла за Степанычем. Он двигался по лесу бесшумно, ставя ноги так, что даже сучья под его кирзовыми сапогами не трещали — навык, выработанный десятилетиями ходьбы по лесу. Я старалась не отставать, но мои армейские ботинки чавкали в мокрой земле, цеплялись за корни, и я раз за разом оскальзывалась на мокрой траве и торчащих корягах.

Тропа была едва заметная, вытоптанная грибниками и охотниками, идущая между стволами и огибающая особо толстые деревья. Мы прошли метров триста, и Степаныч остановился у старой берёзы, на коре которой был вырезан ножом крест, уже затянувшийся смолой по краям.

— Отсюда начинается другая тропа, — сказал он, не оборачиваясь. — Дальше Пашка обычно сворачивал к ручью, там у него было место, где он сидел, рыбу ловил, костры жёг. Я уже ходил туда в первый день. Искал следы, хоть какие-то зацепки. Ничего.

Я осмотрелась. Под ногами — мокрый, полусгнивший мох, прошлогодние листья, мелкие ветки. Если по этому месту прошёл человек, даже очень осторожный, следы должны остаться — вмятина в мху, сломанная ветка, примятая трава. Вон после нас со Степанычем отлично заметно как мы шли. Но я не видела ничего, кроме отпечатков лап, видимо заячьих, и птичьих следов, похожих на звездочки. Словно земля сомкнулась за спиной Паши Голубева и не оставила ни одной улики, ни одной зацепки, за которую можно было бы зацепиться. Или он все-таки умеет летать.

— Местные говорят, — тихо сказал Степаныч, глядя куда-то в глубину леса, за берёзу, — что в этом году лес голодный. Прошлым летом пожары были, грибы не уродились, ягода мелкая, зверь отощал и ближе к людям пошёл. Может, ему надо что-то, кого-то.

Я не стала спрашивать, кому «ему», потому что не хотела продолжать этот разговор. Вместо этого я достала фотоаппарат, сделала несколько снимков тропы, берёзы с крестом, земли вокруг. Потом мы пошли дальше — ещё метров двести, до ручья, который журчал по камням, прозрачный и холодный. На берегу ручья я нашла место, где кто-то сидел — чистое, оттертое после зимы бревно, остатки кострища с пеплом и обгоревшими ветками. Кострище было старое, сильно размокшее, не меньше недели, а то и больше. Судя по всему, Паша действительно часто бывал здесь, но в день исчезновения он сюда не дошел, либо дошел, но не оставил следов, что было невозможно с точки зрения криминалистики.

Мы вернулись к ГАЗу, и я сказала Зуеву:

— Сегодня прочёсываем дальше. Берите людей, сколько сможете. Я хочу пройти весь квадрат, который вы наметили, и еще на полкилометра к северу, к болоту.

— Весь квадрат — это три на три километра, — заметил Зуев, выбрасывая окурок в грязь. — За день не управимся, даже если возьмём десять человек.

— Управимся, — сказала я твёрже, чем чувствовала. — До темноты у нас часов семь. Если не найдем ничего сегодня — завтра будем расширять зону.

Мы взяли ещё четверых — местных мужиков, которых Зуев собрал по телефону за полчаса: двое из них были охотниками, один работал на пилораме, четвёртый был пенсионером, который согласился помочь за бутылку, о чём Зуев предупредил меня, чтобы я не задавала лишних вопросов и не забыла эту самую бутылку Зуеву возместить в местном магазине. Построились цепью, интервал метров пятнадцать, и пошли от дороги на север. Я шла справа, рядом со мной — парень лет двадцати в камуфляже, молчаливый, с настороженными глазами, которые постоянно шарили по сторонам, как будто он ждал, что из-за дерева выскочит что-то и нападёт.

— Ты местный? — спросила я, чтобы нарушить тишину, которая давила на уши.

— Ага, — ответил он, глядя вперед.

— Боишься леса?

Он покосился на меня, и в его взгляде было что-то, что я не могла прочитать — может быть, обида на вопрос, может быть, удивление.

— Не боюсь, — сказал он после паузы. — Уважаю. Это разные вещи.

Мы шли еще час, может, немного больше. Лес менялся: сосны сменились осинами и березами, которые росли криво и низко, земля стала влажнее, появились целые лужи, затянутые зелёной ряской, и воздух стал тяжелее, с запахом болотной ржавчины. Я заметила, что мужики в цепи начали переговариваться тихо, короткими фразами, и в их голосах было что-то, что я не могла определить — какая-то настороженность, которая передавалась от одного к другому, как эстафетная палочка.

В полдень мы сделали привал на сухом пригорке, где росла старая лиственница с раздвоенной вершиной. Я достала шоколадку, откусила кусок, жуя, развернула карту на коленях. Мы прошли примерно половину квадрата — около полутора километров в глубину и километр по фронту. Ничего. Ни обрывка одежды, ни следа человеческой обуви, ни окурка, ни консервной банки, ни обертки от конфеты. Лес был девственно чист, как будто здесь никогда никто не ходил, хотя до города было всего три километра и каждые выходные в этих местах собирали грибы и ягоды.

— Может, он вообще в другую сторону ушёл, — сказал один из мужиков, тот, что постарше, с седой бородой и красным носом, который выдавал в нем любителя выпить. — Может, его и не было здесь вовсе. Мать могла перепутать. Кто знает, что пацану в бошку пришло.

— Мать сказала, что был, — отрезал Зуев, и в его голосе я услышала усталость и раздражение, которые копились с самого утра.

— Мать много чего скажет, — мужик сплюнул на землю, и плевок упал на прошлогодний лист. — Особенно когда пацан пропал и ей надо хоть что-то делать, а не знает че. Лес не отпускает. Хоть всю тайгу прочешем, пустое, коли лес не отдаст.

Я поднялась, отряхнула джинсы от мха и налипшей хвои.

— Продолжаем, — сказала я, и все поднялись без споров, потому что спорить со следователем, которую прислали с центра, никому не хотелось. Пусть и знали, что за заслуги сюда не отправляют, но на всякий случай опасались.

Мы прошли ещё километр, и лес снова изменился — осины и березы кончились, начались лиственницы, редкие и высокие, с мягкой хвоей на нижних ветвях. И тут я увидела это.

На земле, между двумя корнями старой лиственницы, которые вылезали из земли как змеи, лежала кепка. Простая, синяя, с вышитым логотипом футбольного клуба «Зенит» — белая эмблема, которую я знала с детства, потому что отец болел за эту команду. Я подошла, присела на корточки, не трогая находку. Кепка была влажной, но не мокрой — пролежала здесь, судя по состоянию ткани, не больше суток, потому что за сутки в сыром лесу она бы пропиталась водой насквозь. Осторожно подцепила подобранной веточкой, приподняла — на внутренней стороне, на этикетке с размером, кто-то написал шариковой ручкой инициалы: «П. Г.».

— Зуев, — позвала я, не повышая голоса. — Смотрите.

Он подошел, опустился рядом со мной, взял кепку носовым платком, повертел в руках, осмотрел со всех сторон.

— Пашина, — сказал он тихо. — Мать говорила, что он в ней все время ходил, с тех пор отец привёз из Питера лет пять назад. Любил её, даже зимой не снимал.

— Где остальные вещи? — спросила я, вставая и оглядываясь вокруг. Рюкзак, нож, бутылка с водой, спички, бутерброды — ничего этого не было в радиусе двадцати метров, насколько я могла видеть. Только кепка, лежащая на земле, как будто кто-то специально положил её на видное место, между корнями, чтобы точно не пропустили. Задрала голову, разглядывая дерево — совершенно обычное, никаких следов, что на него кто-то залезал, кора целая, ветки не тронуты.

Мужики сгрудились за моей спиной, я слышала их тяжелое дыхание и перешептывание. Старый, с седой бородой, перекрестился мелко и часто, как бабка в церкви.

— Нашли, — сказал он, и в его голосе не было радости. — А лучше бы не нашли.

— Почему? — спросила я, поворачиваясь к нему.

— Потому что теперь он не вернётся, — ответил старик, и мужики закивали, как будто он сказал что-то очевидное. — Лес показал, что взял. Кепку отдал — как подачку, чтоб было что хоронить. А тело не отдаст. Это знак.

Я достала полиэтиленовый пакет из рюкзака, аккуратно, за края, чтобы не стереть возможные отпечатки пальцев, положила кепку внутрь, завязала узлом и сунула в рюкзак.

— Продолжаем поиск, — сказала я. — До границы квадрата осталось полкилометра. Проходим до конца и возвращаемся.

Никто не возразил, но я чувствовала, как они смотрят на меня — неодобрительно, с той молчаливой уверенностью, что я делаю что-то неправильное, что я не понимаю местных правил и лезу туда, куда не надо.

Мы прочесали весь квадрат к пяти вечера. Ничего больше. Ни Паши, ни его рюкзака, ни ножа, ни бутылки. Только кепка под старой лиственницей, в трёх километрах от города, в той части леса, где, по словам Степаныча, даже грибники редко появлялись, потому что там было сыро и тучи гнуса летом.

В машине, когда мы ехали обратно в город, я сидела молча, глядя на дорогу и прокручивая в голове все детали. Степаныч в тяжелом молчании вёл ГАЗ и даже не курил.

— Ты не понимаешь, дочка, — сказал он наконец, когда город показался из-за поворота, и я увидела трубу пилорамы и крыши домов. — Вы думаете, что работаете с фактами. А здесь факты не работают. Лес старше нас. И он живёт по своим законам.

Я не ответила. В отделе я поднялась в свой кабинет, села за стол, открыла папку и начала писать протокол осмотра места происшествия — перечислила координаты, описание местности, состояние находки, свидетелей, присутствовавших при обнаружении. Надо будет у них подписи еще собрать. Потом закрыла папку и долго сидела, глядя в стену.

Думала я о версиях. Версия первая: подросток заблудился. Четырнадцать лет, знал тропу, ориентировался в лесу с детства, имел при себе спички и нож. Вероятность того, что он заблудился в знакомом лесу, была низкой, но не нулевой — мог свернуть не туда, отвлекшись на что-то, мог потерять чувство направления в сумерках, мог испугаться и начать кружить. Противоречия: отсутствие следов на мокрой земле, найденная кепка в месте, которое не соответствовало его обычному маршруту (Степаныч сказал, что он к лиственницам не ходил, предпочитал сосняк у ручья).

Версия вторая: несчастный случай. Упал, сломал ногу, не смог двигаться, замёрз ночью. Или утонул в ручье — но ручей был мелкий, по колено. Или напал зверь — но следов крови, клочьев одежды, останков не было, а хищник не уносит жертву целиком, не оставляя ни единого следа. Противоречия: отсутствие тела, отсутствие следов борьбы, отсутствие признаков падения или утопления в радиусе двух километров.

Версия третья: криминал. Кто-то встретил Пашу в лесу, напал, убил, спрятал тело. Противоречия: отсутствие мотива у предполагаемых злоумышленников — у матери Паши не было врагов, отец умер два года назад от инфаркта, сам Паша ни в какие криминальные истории не ввязывался, учителя характеризовали его как обычного подростка, дрался пару раз в школе, но без серьёзных последствий. Отсутствие следов транспорта, борьбы, орудия преступления. И главное — зачем похитителю или убийце оставлять кепку на видном месте? Для следователя это была нелогичная деталь — преступник, который хочет скрыть следы, не будет разбрасывать улики.

Версия четвертая: маньяк. Серийный убийца, действующий в лесу, заманивающий людей и исчезающий вместе с ними. Я подумала об этом, когда мы шли по лесу, и когда нашла кепку, и когда ехала обратно в город. Двадцать восемь пропавших за двадцать лет. Теперь двадцать девять. Статистически вероятность была низкой — в Красноярском крае с девяносто пятого не было зафиксировано больше ни одного случая серийных убийств, по крайней мере официально. Но это ничего не значило — маньяки часто действуют так, что их не находят годами, а в тайге можно спрятать тело так, что его не найдут никогда. С другой стороны, маньяк, который оставляет кепку на виду, — это маньяк, который хочет, чтобы его искали. Хочет внимания. Хочет игры. А значит, он должен был оставить и другие следы — какие-то послания, метки, трупы в конце концов. Но ничего этого не было. Только пропавший подросток, который ушёл в лес и не вернулся. Я отмела версию о маньяке как маловероятную из-за отсутствия повторяющихся эпизодов и каких-либо доказательств. Но в глубине сознания, на той самой подкорке, о которой я читала в учебниках по психологии, она засела, как заноза. Я не могла от неё избавиться, хотя понимала, что это иррационально.