Пленница Мардина. Турецкий ястреб

Вера Рудецкая

Пленница Мардина. Турецкий ястреб

Добро пожаловать в Мардин — древний турецкий город, вросший в камень и истёртый временем. Его стены впитали кровь и слёзы поколений, а узкие улочки шепчут о тайнах, которые лучше не тревожить. Любовь и ненависть сплетаются здесь в тугой, почти неразрешимый узел.

В самом сердце города стоит дом уважаемого семейства — молчаливый хранитель судеб. Но в глубине его стен уже зреют интриги, способные обратить в пепел не одну жизнь.

Глава 1

Восемь часов на ногах. Подошвы туфель горят, а каждый шаг отдаётся тупым гулом в икрах. Я лавирую между столиками, стараясь не замечать усталость, натягиваю на лицо дежурную улыбку и киваю очередному клиенту.

За огромным окном ресторана питерский август плачет холодным дождём. Капли стекают по стеклу, размывая огни Невского проспекта в акварельные пятна. Там, на улице – сырость и промозглый ветер, здесь – тёплый кокон, пахнущий кофе, корицей и мокрыми плащами. Звон вилок о тарелки, приглушённый смех, гул разговоров – всё это сливается в один монотонный шум, который я научилась не слышать.

Мои мысли далеко отсюда. В голове работает безжалостный калькулятор. Пятьсот рублей чаевых с того столика, может, триста – с этого. Нужно оплатить комнату до конца недели. Купить проездной. Новые кроссовки для Максима – он пожаловался, что старые в дырах. А над всеми этими мелкими, неотложными нуждами нависает главная цель, мечта, выжигающая все остальные мысли, – забрать его. Забрать из интерната навсегда. Ради этого я здесь, ради этого готова терпеть всё.

– Волкова, шевелись! Пятый столик ждёт счёт! – раздаётся резкий голос администратора Анжелы.

Я мысленно закатываю глаза, но вслух отвечаю:

– Уже бегу!

Терпеть не могу, когда мне приказывают, но работа есть работа. Особенно когда от неё зависишь не только ты.

Я хватаю папку со счётом и направляюсь к пятому столику, привычно натянув улыбку.

Что-то меняется. Я чувствую это кожей, как чувствуешь приближение грозы. В воздухе появляется напряжение.

Анжела, которая секунду назад отчитывала новенькую за нерасторопность, вдруг застывает с полуоткрытым ртом. Хищное выражение лица сменяется подобострастной, почти испуганной улыбкой. Новенькая роняет поднос. Звон разбитой посуды тонет в общей атмосфере. Я прослеживаю их застывшие взгляды к входной двери и понимаю причину переполоха.

Незнакомец в чёрном плаще заполняет собой всё пространство. На его запястье тускло блестят дорогие часы.

Тёмный взгляд проходится по залу, ни на ком не задерживаясь, и безошибочно находит меня. Я замираю с подносом в руках. Он смотрит как охотник, выбравший добычу. Изучающе, оценивающе, с холодным обещанием.

По спине пробегает неприятный холодок. Это смесь страха и почему-то… злости. Кто он такой, чтобы так смотреть на меня? Я вздергиваю подбородок, встречаю его взгляд на долю секунды – ровно столько, чтобы он понял, что я его заметила, – и демонстративно отворачиваюсь к соседнему столику, принимая заказ. Я не буду очередной испуганной овечкой в его стаде. Не дождётся. Но я чувствую, как его взгляд продолжает буравить мою спину.

Незнакомец садится за столик в дальнем углу. Разумеется, в моей зоне. Я делаю глубокий вдох, мысленно приказывая сердцу перестать так колотиться. Это просто клиент. Наглый и богатый клиент. Я беру блокнот и подхожу к его столу, сохраняя на лице маску профессиональной вежливости.

– Добрый вечер. Готовы сделать заказ?

Он не смотрит в меню. Он смотрит на меня. А потом медленно, с какой-то ленивой грацией, кладёт на стол плитку шоколада. Обёртка из тёмной, матовой бумаги с золотым тиснением. Такой не купишь в обычном магазине. Он молча двигает её по гладкой поверхности стола ко мне.

– Для вас. Шоколад.

Его русский – ломаный, с твёрдыми согласными и гортанным акцентом. Турок. Я сразу узнаю произношение, которое уже третий год пытаюсь освоить в университете.

Ирония судьбы.

– Спасибо, но сотрудникам запрещено принимать подарки от клиентов, – отвечаю заученной фразой.

Его губы трогает лёгкая улыбка, но глаза остаются холодными.

– Я не клиент.

– Вы сидите за столиком в ресторане, где я работаю. Значит, клиент. Что будете заказывать? – я намеренно возвращаю разговор в деловое русло.

Улыбка исчезает. Он снова толкает шоколад к краю стола, почти к моим рукам.

– Возьми. Ты должна взять.

Голос тихий, но с нажимом. И угроза в нём вполне реальная. Внутри всё закипает от гнева. Кто он такой, чтобы мне угрожать? Я уже открываю рот, чтобы выдать что-нибудь резкое, но незнакомец одним движением рушит все мои планы. Он кивком подзывает Анжелу.

Наш администратор подлетает к столику мгновенно, её лицо выражает паническую готовность услужить. Незнакомец что-то тихо говорит ей, не сводя с меня изучающего взгляда. Я не слышу слов, но вижу, как бледнеет лицо Анжелы. Она испуганно кивает и почти тащит меня за локоть в сторону от стола.

– Волкова, ты в своём уме? – шипит она, её глаза бегают. – Это Шахин Асланбей!

– И что?

– А то! Он новый компаньон нашего директора! Ещё и лучший друг, представь себе. Он сказал, если ты сейчас же не примешь шоколад, завтра вся наша смена будет искать новую работу! Вся! Понимаешь? Умоляю тебя, просто возьми этот треклятый шоколад!

Анжела смотрит на меня взглядом, в котором смешались страх и мольба. Я смотрю на неё, потом на Шахина Асланбея. Он сидит там, спокойный и уверенный, наблюдая за этой сценой. Он победил. Он загнал меня в угол. Моё упрямство будет стоить работы не только мне, но и другим девчонкам, которые ни в чём не виноваты. Я сглатываю ком в горле. Выбора нет.

Выдыхаю, стараясь успокоить бурю внутри. Гнев, унижение, бессилие – всё это смешивается в один горький коктейль. Я расправляю плечи и с каменным лицом иду обратно к его столику. Анжела смотрит мне вслед с облегчением. Он – с холодным триумфом.

– Благодарю за шоколадку, – произношу я, вкладывая в каждое слово столько льда, сколько могу.

Протягиваю руку и беру плитку. Его пальцы на мгновение касаются моих, и по коже пробегает разряд. Я быстро отдёргиваю руку. В его глазах мелькает тень победной усмешки. Он думает, что сломал меня, заставил подчиниться. Дурак.

Я разворачиваюсь и иду прочь. Направляюсь прямо к стойке, где новенькая и ещё пара официанток разбирают приборы. Они смотрят на меня с завистью.

– Девчонки, смотрите! – мой голос звучит нарочито громко и весело, так, чтобы его было слышно в углу. – Подарок от очень щедрого господина. Нас всех угощают!

С этими словами я решительно вскрываю дорогую обёртку, ломаю плитку на несколько кусочков и протягиваю им. Новенькая неуверенно берёт один, потом остальные тоже тянут руки. Я чувствую его взгляд на своей спине – тяжёлый, прожигающий. Заставляю себя не оборачиваться, но один раз не сдерживаюсь и всё-таки смотрю. С его лица исчезает победная усмешка. Оно становится непроницаемым, как гранит, но в глубине тёмных глаз разгорается опасный огонёк.

***

Я не подчинилась. Выполнила приказ, спасла смену от его гнева, но не прогнулась. Я взяла его подарок и обесценила, разделив между всеми. И, кажется, он это прекрасно понял.

Остаток часа до закрытия тянется, как резина. Я старательно избегаю его угла, прошу новенькую отнести ему кофе, который он в итоге заказывает. Но я всё равно чувствую его взгляд на затылке. Шахин наблюдает.

Анжела, заметив, что клиент собирается уходить, настойчиво кивает мне:

– Волкова, счёт.

Сердце делает кульбит, но я заставляю себя дышать ровно. Распечатываю чек, вкладываю его в кожаную папку и несу. Последний раунд.

Я молча кладу папку на стол. Шахин не смотрит на неё. Он смотрит на меня снизу вверх, откинувшись на спинку стула. В его глазах – темнота.

– Счёт, – коротко говорю я.

– Я вижу, – его голос ровный и тихий. Он открывает портмоне, достаёт несколько крупных купюр и кладёт их рядом с папкой. Сумма в несколько раз превышает его заказ. А потом, глядя мне прямо в глаза, произносит:

– Триста тысяч.

Я не сразу понимаю, о чём он.

– Триста тысяч – что?

– За одну ночь, – поясняет Шахин, видя моё замешательство. – С тобой.

Триста тысяч. Эта сумма взрывается в моей голове фейерверком.

– Я не продаюсь, – выцеживаю сквозь зубы. – Ни за триста тысяч, ни за два миллиона.

Я ожидаю чего угодно: гнева, уговоров, насмешки. Но Шахин лишь медленно кивает, словно я подтвердила какую-то его теорию. Он встаёт. Высокий, мощный, нависает надо мной, и я невольно делаю шаг назад.

Он не говорит больше ни слова. Просто смотрит на меня долгим, нечитаемым взглядом. В нём нет злости. В нём есть что-то гораздо хуже – уверенность. Обещание. Угроза. Взгляд собственника, который смотрит на вещь, которая уже ему принадлежит, просто она об этом ещё не знает.

Затем Шахин Асланбей разворачивается и уходит. Оставляя на столе деньги и оглушительную тишину.

Когда за ним закрывается дверь, я несколько секунд не могу сдвинуться с места. Я опираюсь рукой о спинку стула, чтобы унять рожь в коленях.

Анжела подлетает к столу, её глаза широко раскрыты.

– Волкова, он… он столько денег оставил!

– Возьмите, сколько нужно по счёту. Остальное – в общие чаевые, – бросаю я, не желая даже прикасаться к этим грязным деньгам.

Анжела смотрит на меня как на сумасшедшую, но молча делает, как я сказала.

Последние полчаса проходят в тумане. Я убираю посуду, протираю столы – привычные, монотонные действия помогают вернуть ощущение контроля. Я пытаюсь убедить себя, что всё кончено. Просто очередной богатый придурок с непомерным эго. Мало ли таких в Питере? Завтра он обо мне и не вспомнит, найдёт себе другую игрушку. Но его последний взгляд никак не выходит из головы.

Наконец, смена окончена. Я переодеваюсь в подсобке, меняя униформу на старые джинсы и толстовку. В голове пустота. Старательно вытесняю из неё образ тёмных, всевидящих глаз и думаю о реальном. О том, что завтра утром у меня лекция по искусству Византии, которую нельзя пропустить. О том, что послезавтра суббота.

День Максима.

Я представляю, как приеду к нему в интернат, как мы будем сидеть в актовом зале, и он будет взахлёб рассказывать мне о своих достижениях. Я мечтаю, как однажды – очень скоро, я себе это обещаю – я приеду туда не с пакетом фруктов, а с документами на опеку. Как мы войдём в нашу собственную, пусть и крошечную, съёмную квартиру. И нам больше никогда не придётся расставаться. Эта мечта – единственное, что придаёт мне сил.

Я прощаюсь с девчонками и выхожу на улицу. Дождь почти закончился, оставив после себя лишь холодную свежесть и мокрый, блестящий асфальт, в котором отражаются огни фонарей. Город по-прежнему гудит.

Я делаю глубокий вдох, чувствуя, как напряжение долгого вечера наконец-то отпускает.

Всё хорошо. Я иду домой.

Делаю шаг с тротуара, намереваясь перейти на другую сторону улицы. Впереди – мой дом, тёплая постель, спасение. Улыбаюсь своим мыслям.

В этот момент из-за угла выезжает большой чёрный автомобиль. Я успеваю лишь удивлённо поднять бровь, прежде чем он резко тормозит прямо передо мной.

Боковая дверь с грохотом отъезжает в сторону.

Я не успеваю ни закричать, ни отшатнуться. Из тёмного проёма выскакивают двое. Сильные, безликие тени в чёрном. Один хватает меня за руки, заламывая их за спину, другой зажимает мне рот ладонью в жёсткой перчатке. Мой крик тонет, превращаясь в задавленный хрип. Я отчаянно брыкаюсь, пытаюсь ударить, но меня держат железной хваткой.

Мир превращается в калейдоскоп смазанных огней и паники. Меня вталкивают в фургон, я падаю на холодный металлический пол. Прежде чем я успеваю что-то сообразить, к лицу прижимают влажную ткань.

Резкий, сладковатый запах ударяет в нос, лёгкие горят. Сознание уплывает.

Дверь с грохотом захлопывается. Мир исчезает. Остаётся только темнота и оглушительная уверенность в том, кто именно отдал приказ.

Глава 2

Первое, что я чувствую, – это тряска.

Тело подбрасывает на жёстком сиденье, голова ударяется обо что-то мягкое. Я пытаюсь открыть глаза, но веки словно налиты свинцом. Во рту – вата, горло перехватывает, в висках пульсирует тупая боль. Я делаю вдох – воздух пахнет кожей и чем-то терпким, незнакомым.

Гул. Монотонный, навязчивый гул мотора.

Я в машине.

Память рвётся назад, сквозь липкий туман в голове. Ресторан. Дождь. Улица. Чёрный фургон. Руки, зажимающие рот. Сладковатый запах ткани у лица.

Точно! Меня похитили.

Я дёргаюсь, пытаясь сесть, но тело не слушается. Руки и ноги будто чужие, бесполезные. Удаётся только приподнять голову и тут же уронить её обратно на что-то мягкое – подушку или сложенную куртку.

Темнота. За окном – только тьма и редкие вспышки света, проносящиеся мимо. Фонари. Мы едем по трассе?

Сколько времени прошло? Где я?

Я пытаюсь сглотнуть, но горло саднит. Хочется закричать, но из груди вырывается только хриплый стон.

– Не двигайся.

Голос. Низкий, спокойный, доносится откуда-то из темноты впереди.

Его голос.

Я замираю. Сердце колотится так громко, что, кажется, его слышно в салоне.

– Ещё рано, – продолжает он. – Если попытаешься резко встать, тебя будет тошнить.

Он говорит об этом так буднично, словно речь идёт о таблетке от головной боли, а не о том, чем меня отключили.

Я сжимаю кулаки – или пытаюсь. Пальцы едва шевелятся.

– Где… – голос срывается, превращается в сиплый шёпот. Я сглатываю, заставляю себя повторить громче: – Где я?

Тишина. Только гул мотора и шорох шин по асфальту.

Потом он отвечает:

– В дороге.

Ярость вспыхивает где-то глубоко, но тело всё ещё отказывается подчиняться. Я снова пытаюсь приподняться, опираясь на локоть. Мир плывёт. Желудок сводит судорогой, к горлу подступает тошнота.

– Я же предупредил, – голос остаётся невозмутимым.

Я рушусь обратно, зажмурившись, и тяжело дышу через нос, борясь с приступом дурноты. Ненавижу. Ненавижу его. Ненавижу эту беспомощность.

Машину качает на повороте. Я перекатываюсь набок, уткнувшись лбом в спинку сиденья. Кожа прохладная. Дорогая кожа. Дорогая машина. Всё дорогое, всё продуманное.

Я пытаюсь сосредоточиться, собрать мысли в кучу. Питер. Меня похитили в Питере. Сколько времени прошло? Час? Два? Больше?

За окном мелькает яркий свет – заправка или придорожное кафе, – а потом машину снова поглощает тьма.

Мы далеко. Очень далеко.

Страх, холодный и липкий, ползёт по спине.

– Куда… куда ты меня везёшь?

На этот раз он не отвечает.

Я слышу его дыхание – ровное, спокойное. Он сидит рядом с водителем. Я различаю его силуэт в тусклом свете приборной панели. Широкие плечи, прямая спина. Он даже не оборачивается.

– Ответь мне! – я пытаюсь вложить в голос ярость, но он звучит жалко, почти умоляюще.

Молчание.

Только гул. Бесконечный, убаюкивающий гул мотора.

Я зажмуриваюсь, стиснув зубы. Максим. Мне нужно вернуться в Питер. Максим ждёт меня в субботу. Что он подумает, если я не приеду?

Слёзы жгут под закрытыми веками, но я не даю им пролиться. Не дам ему этого удовольствия. Не дам.

Тело снова становится тяжёлым, словно его тянет вниз магнитом. Разум пока затуманен. Я пытаюсь бороться, цепляюсь за реальность, но темнота всё равно наступает.

Последнее, что я слышу перед тем, как провалиться в сон, – его голос:

– Спи. Впереди долгая дорога.

И я проваливаюсь.

В следующий раз я просыпаюсь оттого, что машина останавливается.

На этот раз сознание возвращается быстрее. Голова всё ещё раскалывается, но тяжёлый туман рассеялся, и я чувствую каждую мышцу своего тела – затёкшую шею, ноющую поясницу, онемевшие ноги.

Свет. За окном больше не ночь. Серый, холодный рассвет окрашивает всё вокруг в блёклые тона.

Я лежу на том же заднем сиденье, свернувшись калачиком. Под головой – всё та же куртка. Медленно, стараясь не шуметь, приподнимаюсь на локте и смотрю в окно.

Шлагбаум. Будка пограничного контроля. Очередь из машин.

Граница.

Сердце подскакивает к горлу. Это мой шанс. Единственный шанс.

Я сажусь, игнорируя головокружение, и тянусь к ручке двери. Пальцы скользят по гладкой поверхности, нащупывают рычаг, дёргают – ничего. Заблокировано.

– Даже не пытайся.

Его голос почти скучающий. Только теперь замечаю – Шахин сидит рядом. В утреннем свете я впервые вижу его лицо чётко. Резкие черты, тёмная щетина на челюсти, глаза цвета обсидиана, которые смотрят на меня с холодным любопытством.

– Открой дверь, – требую я, и голос дрожит от ярости. – Открой немедленно!

Он не отвечает. Просто смотрит.

Я колочу кулаком в стекло, один раз, второй. Боль разливается по костяшкам, но мне всё равно.

– Помогите! – кричу я в закрытое окно, хотя понимаю, что меня никто не слышит. – Помо…

Рука зажимает мне рот. Не грубо, но жёстко. Лицо Шахина в нескольких сантиметрах от моего.

– Не заставляй меня усыплять тебя снова, – говорит он тихо. – Поверь, тебе это не понравится.

Я смотрю ему в глаза. В них нет злости. Нет раздражения. Только холодная, абсолютная уверенность человека, который привык, что ему подчиняются.

Я киваю. Он медленно убирает руку, но не отстраняется. Всё ещё слишком близко.

– Умная девочка, – бросает он.

Машина движется вперёд. Мы подъезжаем к будке. Я вижу пограничника – мужчину в форме с усталым лицом. Он подходит к водительскому окну. Водитель опускает стекло.

Обмен документами. Несколько слов на… турецком? Как же так? Оборачиваюсь – грузинскую границу мы уже проехали. Получается, мы выехали из России (как же долго я спала), проехали Грузию, теперь въезжаем в Турцию и никому не интересно, что на заднем сидении девушка без документов… Кто же он такой, этот Шахин Асланбей и какие у него связи, что он способен творить такой беспредел?

По спине пробегает противный холодок.

Пограничник наклоняется, заглядывая в салон. Его взгляд скользит по мне. Я замираю. Это мой шанс. Я должна что-то сделать, подать знак.

Но в это мгновение мне в бок упирается металл. Пистолет? А водитель уже протягивает ему что-то. Паспорта. Какие-то бумаги.

Пограничник берёт документы, перелистывает, кивает. Бросает ещё один взгляд на меня – равнодушный, скользящий – и отходит. Даже не спрашивает, кто я. Даже не просит меня показать лицо.

Шлагбаум поднимается.

Мы проезжаем.

Я сижу, уставившись в спину пограничника, который возвращается в будку. Он даже не обернулся.

– Нет, – шепчу я. – Нет, нет, нет…

– Да, – спокойно отзывается Шахин. – Добро пожаловать в Турцию, Александра.

Он знает моё имя.

Я откидываюсь на сиденье, чувствуя, как внутри всё холодеет.

– Ты… – голос срывается. Я сглатываю, заставляю себя продолжить: – Как ты смог меня вывести? Ты заплатил?

– Не всё решается деньгами, – говорит он задумчиво. – Иногда достаточно нужных связей.

Он поворачивает голову, и я вижу его профиль. Прямой нос с лёгкой горбинкой, жёсткая линия челюсти.

– Асланбей, – произносит он. – Здесь эта фамилия много значит. Запомни.

Машина набирает скорость, уносясь вглубь чужой страны. Я смотрю в окно. Пейзаж меняется – горы, редкие деревни, дорожные знаки. Слова и буквы мне знакомы, но я не спешу в этом признаваться. Это останется моим козырем.

Я больше не кричу. Не колочу в стекло.

Пора заняться планом. Если Шахин Асланбей считает меня покорной овечкой, которую можно просто взять и увезти, – он ошибается. Годы, проведённые в детском доме, многому меня научили. Скоро он это поймёт. А когда поймёт – пожалеет, что со мной связался.

Глава 3

Пытаюсь понять, где мы едем, но не имею представления, где находится пограничный пункт и один ли он вообще.

Горы – лысые, иссечённые ветром, выжженные солнцем. Сухая земля тянется до горизонта, местами покрытая жёлтыми клочками травы. Узкая дорога вьётся между холмами, то поднимаясь, то снова ныряя вниз, к долинам. На склонах виднеются редкие селения – несколько домов с плоскими крышами и белёными стенами, сараи из серого камня, тонкие струйки дыма над очагами.

Вдали переливается озеро. Воздух совершенно прозрачен.

На обочинах пасутся тощие коровы, чёрные точки на фоне выцветшей земли. Всё кажется странно безмолвным – как будто этот край живёт в собственном времени, не спеша, не замечая нас.

Голова больше не раскалывается. Тошнота отступила. Тело снова моё – готово драться. Я сижу на заднем сиденье, выпрямив спину, и смотрю в окно на проносящийся мимо пейзаж.

Шахин – впереди, рядом с водителем. Профиль спокойный, почти расслабленный. Он разговаривает по телефону – тихо, размеренно, на турецком. Я понимаю почти каждое слово, но не подаю виду. Это моё преимущество. Единственное, что у меня есть.

Он отдаёт кому-то распоряжения. Что-то о доме. О подготовке комнаты. О том, что «она» приедет к вечеру.

Я – «она». Груз. Посылка.

Ярость, которую я сдерживала всю дорогу, вспыхивает с новой силой.

– Хочу пить.

Мой голос звучит резко в тишине салона. Шахин заканчивает разговор и убирает телефон. Поворачивается ко мне. В его взгляде – оценка.

– Вода в заднем кармане кресла, – говорит он, кивая на спинку передней пассажирской стороны.

Я нахожу бутылку, откручиваю крышку и пью жадно, не отрывая от него взгляда. Вода холодная, освежающая, но не утоляет жажду мести, которая горит где-то в груди.

– Куда ты меня везёшь?

– Домой.

– Мой дом в Петербурге.

– Больше нет, – его голос остаётся ровным, но в нём звучит абсолютная уверенность. – Теперь твой дом там, где я скажу. Пока не надоешь.

Я сжимаю бутылку так сильно, что пластик трещит.

– У тебя нет права.

– У меня есть всё, – обрывает он. – И ты это поймёшь.

Он поворачивается обратно, давая мне понять, что разговор окончен.

Но я не из тех, кто покорно молчит.

– Меня ищут, – говорю я громче. – Полиция. Мой университет. Люди уже знают, что я пропала.

– Пусть ищут, – он даже не оборачивается. – Здесь их юрисдикция не работает.

– Есть посольство.

– Тоже не поможет. – Теперь он всё же смотрит на меня через зеркало заднего вида. В его глазах мелькает что-то похожее на скуку. – Александра, давай не будем тратить время на пустые угрозы, которые ты не сможешь осуществить. Ты умная девушка. Ты уже поняла, что я могу всё.

Умная девушка. Он говорит это так покровительственно, будто я ребёнок, которого нужно успокоить.

– Иди к чёрту.

Брови Шахина слегка приподнимаются. Кажется, это первое, что вызывает у него настоящую реакцию.

– У тебя дерзкий язык, – замечает он. – Это придётся исправить.

– Попробуй.

Молчание. Долгое, тяжёлое молчание. Потом он говорит с водителем. Тот кивает и через несколько минут сворачивает к придорожному кафе.

Машина останавливается.

Шахин выходит, обходит автомобиль и открывает мою дверь. Я инстинктивно отшатываюсь, но он не пытается меня схватить. Просто стоит, ожидая.

– Выходи. Размять ноги. Поесть.

– Не хочу.

– Это не предложение. – В его голосе появляются стальные нотки. – Выходи. И не пытайся сбежать. У тебя нет ни денег, ни документов. Ты нелегально в стране. Поверь, тебе не понравится ни один из вариантов, которые с тобой могут случиться.

Я смотрю на него, взвешивая сказанное. Могу ли я вырваться? Убежать? Оглядываюсь по сторонам. Мы на полупустой трассе. Кафе – одинокое строение посреди выжженной солнцем земли. Ближайшая деревня – непонятно где. Я помятая, в джинсах и тонкой толстовке. Денег нет. Телефона нет.