Зареченская хроника: Зеркальный

Когда всё было готово, Лука позвал Ваньку, который как раз пробегал мимо.

— Вань, покрути-ка.

Ванька схватился за ручку, повернул. Генератор загудел, щётки заискрили, и из концов проводов выскочила маленькая синяя искра.

— Ух! — отшатнулся Ванька. — Что это?

— Электричество, — улыбнулся Лука. — Свет, который ещё не зажгли.

Он соединил провода с небольшой стеклянной колбой, внутри которой была угольная нить, которую сделал накануне после ужина из обугленной шёлковой нити. Ванька крутанул ручку — нить засветилась тусклым, красноватым светом.

— Чудо! — выдохнул мальчишка. — Лукьян, ты чародей!

— Нет, — ответил Лука, глядя на тёплый огонёк. — Я просто тот, кто знает, как устроен мир.

Он выключил генератор, спрятал лампу в ящик — не время ещё показывать людям. Сначала школа. Потом — свет в каждом доме.

За окном вставало солнце, и Лука пошёл завтракать. День обещал быть долгим и плодотворным.

Глава 10. Лесные заботы

Ещё три дня мужики не вылезали из леса. Лука приходил к ним на подмогу, но больше следил за размерами: каждое бревно должно быть ровным, без трещин, толщиной не меньше локтя, длиной ровно столько, сколько нужно для стен. Клим, Иван, Пахом, Гаврила и Акакий работали от зари до зари — валили сосны, обрубали сучья, очищали от коры, связывали в плоты и волоком тащили к участку. К концу третьего дня на поляне громоздилось сорок восемь брёвен — каждое толщиной в локоть, очищенное, пронумерованное.

— Хватит на сруб? — спросил Клим, вытирая пот.

— Хватит, — ответил Лука, окидывая взглядом гору. — Но только на наружные стены. Ещё на внутренние нужно ещё пятьдесят четыре бревна. Двадцать четыре по тридцать восемь локтей, тридцать по двадцать четыре локтя.

Мужики выстроились в ряд у крыльца. Лука отсчитал каждому плату: за четыре дня — по пять серебряных в день. Итого по двадцать серебряных каждому. Всего сто серебряных монет ушло из его кошеля.

Лука проводил мужиков, запер дверь и сел за стол, глядя на оставшиеся монеты. Кошель заметно похудел. «Десять золотых я уже отдал боярину Илье за право рубить в его лесу, — подсчитал он про себя. — Ещё пять золотых нужно отдать за лес на крышу — это отдельная роща, боярская, там сосны тоньше, но прямые. Итого пятнадцать золотых. А в кошеле осталось» Он высыпал монеты на стол. Золотых осталось двадцать семь. Серебряных — сорок. Медных — горсть.

«На доски, на гвозди, на замки, на стёкла для окон, на печные дверцы, на работу плотникам, на краску для пола, на столы и скамьи для класса — он вздохнул. — Не хватит. Нужно снова продавать зеркала. Или печатать буквари на продажу. Но буквари я продать не могу, они для учеников».

Он убрал деньги, достал чистый лист бумаги и начал чертить.

Главная проблема была в досках. Доски нужны были для крыши, для пола, для лестницы, для дверей и подоконников. Брёвна были круглые, а доски — плоские. Ручной распил топором — слишком долго и много отходов. Водяная пилорама? Нет воды — ручей мелкий. Лука вспомнил, как в прошлой жизни видел на картинках лучковую пилу — большую раму с полотном, которую тягают двое. А ещё — продольную пилу, которой пилят вдоль бревна.

Он нарисовал лучковую пилу: длинное полотно, натянутое в деревянной раме. Раму держат двое — один сверху, другой снизу. И пилят, пилят, двигая взад-вперёд. За день можно распустить несколько брёвен.

— Закажу Пахому, — сказал он. — Пусть выкует полотно из хорошей стали. А раму сделаем из дуба.

Он прикинул: из одного бревна толщиной в локоть выйдет пятнадцать досок толщиной в два пальца и два обрезка — горбыля. Доски будут длиной от восьми до двенадцати локтей — в зависимости от бревна. Обрезки пойдут на мебель, на полы в подсобках и на лестницу. Лестница — отдельная песня.

Школа будет двухэтажной. Высота от пола первого этажа до пола второго — три метра. Лука задумал лестницу в углу коридора, чтобы не занимала много места. Ширина лестницы — метр. Высота каждой ступени — двадцать сантиметров. Ширина проступи — тоже двадцать сантиметров. Всего пятнадцать ступеней.

— Доски для ступеней — из обрезков, — бормотал он, чертя. — Толщиной три сантиметра, шириной двадцать, длиной метр. Тетивы — две наклонные доски, в которые врезаются ступени. Перила — из круглых реек, чтобы детям удобно было держаться.

Он нарисовал вид сбоку, вид спереди, указал размеры. Снизу под лестницей можно устроить чулан для мётел и вёдер.

— Готово, — сказал он, откладывая чертёж. — Теперь нужно, чтобы Пахом выковал скобы и гвозди. А доски мы напилим сами.

С утра Лука отправил Ваньку, Петьку и Алёшку к ручью — собирать киноварь. Красные камни с ртутью были нужны для амальгамы зеркал и для опытов. Мальчишки обрадовались — дело нехитрое, бродить по воде, выбирать красные вкрапления. Лука дал им берестяные туески и наказал:

— Не лижите камни. Они ядовитые. Набирайте в мешок, принесёте — заплачу.

К вечеру Ванька притащил полный туесок. Петька и Алёшка — чуть меньше. Лука ссыпал всё в корзину, отсчитал мальчишкам по два медяка.

— Завтра пойдёте снова. Нужно много.

— А зачем? — спросил Петька.

— Для дела.

Мальчишки переглянулись и убежали, довольные.

Лука сидел за столом, пересчитывал оставшиеся деньги, перебирал чертежи. Добрыня вошёл, поставил на стол миску с кашей.

— Не ел ничего целый день, — сказал он с укором. — Остынет.

Лука отложил бумаги, взял ложку.

— Отец, деньги кончаются. Надо новых зеркал напечь. И продавать.

— А кто купит? Наши крестьяне не богаты. Сами у тебя работать, чтоб денег получить. До ярмарки ещё далеко.

— Ничего, — Лука доел кашу. — Зато деньги будут.

Он встал и пошёл в мастерскую. Нужно было начертить ещё несколько листов — чертежи лучковой пилы, раскладку брёвен на доски, схему крепления лестницы. Он зажёг лампу, обмакнул перо. За окном заливался соловей, а Лука думал о том, что осень близко, а дел ещё — невпроворот. Но отступать было некуда — слишком много он обещал и слишком многим был нужен.

Лука весь день проходил сам не свой. Чертежи лестницы, подсчёт досок, разговор с мужиками о лучковой пиле — всё это было, но где-то на периферии, а в центре, в самой глубине, ныла одна мысль: «Варвара. Скоро ли я её увижу?»

Он не видел её с той ночи, когда перелезал через подоконник. С тех пор прошло больше недели. Он знал, что боярин Илья удвоил стражу, что Варвару не выпускают даже в церковь, что няньки докладывают о каждом её шаге. И всё равно — он должен был попытаться.

К вечеру, когда солнце село и по двору легли длинные тени, Лука сказал матери, что пойдёт проверить скважину. Марья глянула на него — вымытого, в чистой рубахе, с причёсанными волосами — и только вздохнула:

— Осторожнее, сынок.

Он вышел за околицу, когда совсем стемнело. В руке он нёс букет — полевые цветы, которые нарвал в овраге: васильки, ромашки, жёлтые головки сурепки. Он старательно связал их травинкой, чтобы не рассыпались. Варвара любила цветы — он помнил, как она рассказывала про свой маленький садик у крыльца, когда он ставил в усадьбе печь.

Лес встретил его сырой прохладой и запахом прелых листьев. Месяц ещё не взошёл, но звёзд было много, и дорога белела впереди. Лука шёл быстро, стараясь не думать о том, что будет, если его заметят. «Увидят — скажу, что шёл мимо», — успокаивал он себя. Вряд ли поверят, но другого плана не было.

Он подошёл к тыну с той стороны, где когда-то перелезал. Теперь там были вбиты новые колья — не пролезть. Пришлось идти вдоль забора к переднему двору, где ворота и калитка. Он знал, что здесь светло — факелы горят, стража ходит.

И точно. Едва он выглянул из-за угла амбара, как увидел двоих — в кольчугах, с мечами на поясах. Они стояли прямо под окном Варвариной горницы. Окно было тёмное — она спала или сидела без огня. Лука замер за углом, прижавшись к тёплому от дневного солнца бревну.

Стражи переговаривались вполголоса.

— И чего боярин так боится? Девка его, никуда не денется.

— Велел. Значит, есть причина.

— Говорят, печник тот, Лукьян, по ночам сюда шастает.

— Пусть только сунется — я ему кости посчитаю.

Лука сжал кулаки. Букет в руке казался теперь глупым, ненужным. Он что, думал, что сможет подойти к окну, позвать её, перекинуться парой слов? Стражи стояли в двух шагах. Ни подойти, ни даже показаться.

Он стоял и смотрел на тёмное окно. За ним, за толстыми стенами, спала Варвара. Может быть, ей снился он. А может, она плакала в подушку. Он не знал. Никак не мог узнать.

Лука простоял так с полчаса, не шевелясь. Потом понял: сегодня ничего не выйдет. Он отошёл в тень, нашёл место на заборе — между острыми кольями, там, где можно было незаметно что-то положить. Выбрал доску, которая чуть выступала, и аккуратно положил букет. Васильки и ромашки белели в темноте.

— Это тебе, — прошептал он, глядя на тёмное окно.

И ушёл — быстро, не оглядываясь. Лесом, полем, через росистую траву. Дома он тихо разулся, лёг на полати и долго смотрел в потолок, слушая, как дышат во сне родители.

Варвару разбудили голоса нянек. Солнце уже заглядывало в окно, золотило подоконник и половик у кровати. Она потянулась, села, поправила рубаху. Агафья хлопотала у комода, Марфа раздвигала занавески.

— Боярышня, вставайте. Завтрак готов. Вас сегодня тётка Марфа навестить обещала.

Варвара вздохнула, встала, подошла к окну — любила смотреть на сад, на берёзы, на дорогу, уходящую в село. И замерла.

На заборе, прямо напротив её окна, на том месте, куда обычно садились воробьи, лежал букет. Васильки, ромашки, жёлтые головки. Свежие, только что сорванные — ещё не завяли.

— Кто это? — спросила она шёпотом, и сердце её забилось так, что стало трудно дышать.

— Что там, боярышня? — спросила Марфа, подходя.

— Ничего, — Варвара быстро закрыла окно занавеской. — Показалось.

Она отошла от окна, села на кровать, невидящими глазами глядя на половицы. Лука. Это мог быть только он. Никто другой не принёс бы полевых цветов и не положил их аккуратно на забор. Она вспомнила их последнюю встречу, его поцелуй в лоб, его слова: «Я не могу убежать. Но я вернусь».

— Вернулся, — прошептала она, и слёзы навернулись на глаза от счастья.

Весь день она была рассеянна. Не вышивала, не читала, только смотрела на занавешенное окно. Вечером, когда няньки ушли ужинать, она тихонько открыла ставню. А на заборе остались только примятая травинка да два лепестка ромашки, которые унесло ветром. Был ли букет или только показалось?

Глава 11. Испытание

Лука подошёл к кузнице, когда Пахом только раздувал горн. Угли уже раскалились, и кузнец, голый по пояс, в кожаном фартуке, мерил взглядом железную полосу.

— Опять ты, — усмехнулся Пахом, увидев Луку. — Ходишь сюда как к себе домой. Роднее родного стал.

— Работы много, Пахом, — ответил Лука, протягивая чертёж. — Нужен станок, чтобы доски из брёвен пилить. Продольная пила, лучковая. Два человека ведут, полотно длиной в два аршина, зубья частые, закалённые.

Пахом развернул бумагу, покрутил головой.

— Хитрая штука. Полотно надо длинное, а закалить так, чтобы не лопнуло. Но сделаю.

— Наторгую — расплачусь. А пока — вот пять серебряных задатка.

Он положил монеты на наковальню. Пахом крякнул, спрятал их в кисет.

— Ладно. Будет тебе станок. А ты уж расплатись, не обидь.

Лука пообещал и вышел. На дворе уже вовсю светило солнце, и он поспешил в мастерскую — ждала работа с зеркалами.

Весенняя ярмарка была через две недели. Лука решил не упускать случая: нужно было напечь новых зеркал — пять штук, побольше и получше, чтобы купцы и бояре раскупали. Серебро было на исходе, золото таяло, а впереди — крыша, окна, двери и плата плотникам.

Он достал отливку стекла, которую приготовил ещё неделю назад, разложил на верстаке три круглые заготовки и две прямоугольные. Потом принялся за амальгаму. Киноварь, которую мальчишки натаскали из ручья, он пережёг в ртуть в закрытом тигле, олово расплавил в железной ложке. Смешал их, получилась серебристая паста.

Работа была тонкая и опасная. Ртутные пары он травил в вытяжку — глиняную трубу, уходящую в стену. Надевал тряпичную повязку на лицо, но всё равно старался дышать поменьше.

К вечеру первого дня он закончил два зеркала. Они получились чистыми, ясными, без пятен. Он поставил их на полку, залюбовался — в каждом отражался свет лампы, и казалось, что в мастерской зажглось ещё два окна.

— Красота, — прошептал он. — И деньги.

До ярмарки нужно было сделать ещё три.

Ванька Рыжий пришёл на участок с рассветом. Он таскал воду из бочки и поливал бетонный фундамент — так велел Лукьян, чтобы солнце не пересушило и не пошли трещины. Петька и Алёшка возились с кирпичами: таскали готовые из-под навеса, складывали штабелями у будущей школы.

— Вань, а долго ещё поливать? — спросил Петька, вытирая пот.

— Лукьян сказал — неделю. Потом можно класть кирпичи.

Сегодня была уже четвёртая неделя. Ванька поливал старательно, не жалея воды. Бетон твердел, серел, на глазах превращаясь в каменное основание для будущих стен.

Мальчишки с уважением посмотрели на серую ленту фундамента. Она тянулась вдоль участка, ровная, широкая. На ней скоро вырастет школа — двухэтажная, с большими окнами. И они сами будут в ней учиться.

В мастерской стояла тишина. Фёкла, Ульяна, Анисья и Марфа сидели за станком, как натянутые струны. Ульяна крутила винт пресса, Фёкла подкладывала бумагу, Анисья мазала краской валиком, Марфа собирала отпечатанные листы в стопку.

— Семьдесят страниц, — объявила Фёкла, пересчитывая. — Осталось двадцать.

— К ярмарке успеем? — спросила Ульяна.

— Должны, — Фёкла понизила голос.

Девочки переглянулись. Они понимали, что деньги нужны на школу, на доски, на стёкла. Каждая считала себя причастной к великому делу и гордилась этим.

— Анисья, — позвала Фёкла. — Давай следующую страницу.

Анисья кивнула, взяла новый лист, и станок снова загудел.

Добрыня вернулся с поля, когда солнце уже клонилось к закату. Он был уставший, но весёлый — озимые взошли дружно, и душа радовалась.

— Отец, — встретил его Лука. — Пойдём, покажу кое-что.

Он повёл отца к сараю, где под навесом лежали плуг и борона. Добрыня погладил лемех, пощупал отвал.

— И что, правда землю переворачивает?

— Правда. Давай попробуем на школьном участке. Земля там не паханая, старый загон. Увидишь.

Лука впряг гнедую в плуг, Добрыня пошёл следом, держась за рукоятки. Лука крикнул: «Но!» — и лошади потянули.

Плуг врезался в землю, лемех разрезал дёрн, отвал плавно поднял пласт и перевернул его, укладывая рядом, словно покрывало. Добрыня не верил своим глазам — соха так не могла. Соха только царапала, а плуг резал, переворачивал, рыхлил.

— Останови, — велел он.

Лука остановил лошадь. Добрыня опустился на колено в свежую борозду, разгрёб землю руками.

— Чисто. Ни одного сорняка не осталось. Все под пласт ушли. И воздух земля набрала — дышит.

Он поднялся, посмотрел на сына другими глазами.

— Это, Лукьян, не игрушка. Это новая жизнь. Мужики будут тебе в ноги кланяться.

— Не надо кланяться, — усмехнулся Лука. — Пусть лучше работают.

Он снова погнал лошадь, и они вспахали весь школьный участок — полосу земли длиной в двадцать пять больших шагов и шириной в десять. Борозда ложилась за бороздой, ровная, глубокая. Гнедая шла легко, даже не запыхалась.

Когда стемнело, Лука выпряг лошадь, напоил её двумя ведрами студеной воды из скважины, затем отвёл в стойло. Добрыня стоял у свежевспаханного поля, вдыхал запах земли и думал о том, что старый мир кончился. Начинался новый — с железными плугами, книгами и школой, которую ещё не построили, но которая уже жила в его сердце.

— Сын, — сказал он, когда Лука подошёл. — Бог дал нам тебя. Или, может, не Бог, а судьба. Но мы, люди здешние, такого ума не видали. Не просчитайся.

— Не просчитаюсь, отец, — ответил Лука. — Я всё рассчитал.

Они пошли ужинать, оставив за спиной свежую пахоту и долгую тень уходящего солнца.

Май подходил к концу, цвели яблони, и воздух стоял сладкий, как мёд. Варвара считала дни до своего рождения — через месяц ей исполнялось шестнадцать. Она не ждала праздника.

Илья между тем не терял времени. Слухи о срыве помолвки разлетелись по округе, и боярин боялся, что дочь останется в старых девах — позор для рода. Он разослал гонцов к соседним землям, и один из них вернулся с ответом.

Жених прибыл на второй неделе июня, когда дни стали длинными, а ночи — короткими и душными. Боярин Илья встретил его у крыльца, как дорогого гостя — с хлебом-солью, с поклоном.

Имя жениха было Борислав. Он был невысок, плотен, с рыжей бородой клинышком и маленькими, масляными глазками. Одет богато: кафтан из вишнёвого бархата, сафьяновые сапоги, на поясе — тяжёлый кошель и кинжал в серебряных ножнах. За ним топтались двое слуг.

— Боярин Илья, — сказал Борислав, не без надменности, — наслышан о вашей дочери. Михаил, друг мой, рассказывал. Говорит, краше нет во всей округе.

— Краше, — подтвердил Илья, пряча усмешку. — И нравом тиха.

Они прошли в горницу, сели за дубовый стол. Слуги принесли мёд и брагу. Борислав отхлебнул, поморщился — привык к заморским винам.

— Что слышал я о чудесах? — спросил он, прищурившись. — Будто икона плакала и кольцо кровоточило.

— Бабьи россказни, — отмахнулся Илья. — Икона отсырела, кольцо крашеное. Не верьте, боярин.

— А я и не верю, — усмехнулся Борислав. — Михаил глуп. Коли красавица — чего смотреть на знамения? Заберу, хоть сам дьявол в церкви пляшет.

Илья рассмеялся — нехорошо, с надрывом. Этот жених был ему по нраву. Без страха, без сомнений. Значит, не отступит.

— Золота не пожалею, — продолжал Борислав. — Свадьбу сыграем у меня в вотчине. А Варвара будет ходить в шелках и бархате, какие царицам шьют.

Они ударили по рукам. Илья велел позвать дочь.

Варвара вошла тихо, потупив взгляд. На ней было скромное льняное платье, волосы убраны в косу — никаких украшений, она не хотела нравиться. Но Борислав вскинул брови, оглядел её с головы до ног и одобрительно кивнул.

— И впрямь хороша, — сказал он громко, как оценивают лошадь на ярмарке. — Бёдра широкие — детей родит крепких.

Варвара покраснела — не от стыда, от гнева. Она подняла глаза, ледяные, и спросила:

— Вы кто будете?

Борислав встал, поклонился по-купечески, в пояс.

— Борислав, сын боярский. Земли мои, люди мои. И вы, боярышня, станете моей женой, коли отец согласен.

— А коли не согласна я? — спросила Варвара.

Илья хлопнул кулаком по столу.

— Ты, дочь, не перечь! Боярин Борислав — жених завидный. Откажешь — в монастырь отправлю.

Борислав смотрел на неё, неприятно улыбаясь.

— Не бойтесь, Варвара Ильинична. Золотом осыплю. Дворец вам поставлю на берегу реки. Служанок — десяток. А платья привезу из-за морей, какие царевны носят.

— Мне не нужны платья, — тихо сказала она. — И золото не нужно.

— А что же вам нужно? — Борислав прищурился.

— Покой. Свобода. Человек, кото