Зареченская хроника: Зеркальный

За столом сначала царила напряжённая тишина. Гости переглядывались, поминали шепотом странные события в церкви — «плачущую» икону, «кровь» на пальце. Бояре хмурились, жёны шептались, вздыхая. Михаил сидел багровый, ковырял вилкой гуся и то и дело бросал злобные взгляды на Варвару, которая сидела на женской половине, отделённая от мужского стола перегородкой с окном. Она почти не ела, только подносила ложку ко рту и откладывала. Тётка-княгиня то и дело толкала её локтем: «Ешь, не позорь», но Варвара не слушалась.

Вино развязало языки. Боярин Фёдор Скуратов — грузный, краснолицый — крякнул и громко спросил:

— Илья, а что это сегодня за чудеса? Икона плачет, у сына моего кольцо кровью потекло Не к добру это.

Илья поморщился, отхлебнул из кубка:

— Бабьи страхи. Икона отсырела — вот и выступила вода. А кольцо — краска плохая. Купец, поди, подделку привёз.

— Какая краска? — вмешался Михаил, сверкнув глазами. — Это не краска! Кровь была! Я сам видел! И запах крови! —У него в голосе звенела злость и страх одновременно.

— Пот, — отрезал Илья.

Купец Савватий, дожёвывая осетрину, неожиданно хохотнул:

— А по мне — так это промысел Божий. Зачем Богу кривить душой? Коли неугоден брак — значит, и не надо. У нас в городе был случай: одна боярышня вышла замуж против воли, так её муж через год конь копытом убил. А другую насильно выдали — она в монастырь сбежала. Так что, бояре, не гневите Господа.

Илья налил себе ещё вина, выпил залпом.

— Моя дочь, я и решаю.

— А если Господь решает, что ваша дочь не ваша, а Его? — усмехнулся Савватий, вытирая усы.

За столом возник ропот. Боярыни на женской половине замерли, прислушиваясь. Михаил Скуратов встал, бросил салфетку на стол.

И тут, когда подали жареного лебедя, старый пономарь Фома, который помогал прислуживать, уронил на скатерть лист пергамента.

— А это что? — спросил соседний боярин, поднимая.

Лист был чистым. Боярин передал лист Илье. Илья захотел сжечь лист тут же в пламени свечи. Он поднёс лист к пламени. И на глазах у всех на пергаменте выступили бурые буквы:

«НЕ БЫТЬ БРАКУ СЕМУ, ИБО ОН ГРЕШЕН. СВЯТЫЙ ГЕОРГИЙ»

— Святый Георгий! — закричала купчиха в красном платье и рухнула на колени.

— Чудо! — зашептали гости.

Поп Тихон выхватил лист, повертел, понюхал. Потом поднёс к свече — буквы стали ещё ярче. Он побледнел, перекрестился.

— Это это не от лукавого, — признал он с трудом. —Но кто же кто бы мог

— Сам святой! — крикнул кто-то. — Или ангел!

Боярин Илья выхватил лист, разорвал его в клочья. Но было поздно. Все уже видели. Все уже поняли.

Михаил встал из-за стола.

— Я женюсь на другой, — сказал он громко. — Мне такой невесты не надо, на которую даже Бог пальцем кажет. Отец, — обратился он к Фёдору, — проси у Ильи выкупа за срыв помолвки — и поехали домой.

Фёдор Скуратов поднялся тяжело, опираясь на стол.

— Слышал, Илья? Сын мой не желает. Помолвки не будет. А ты с дочерью своей разбирайся сам.

Илья побелел, сжал кубок так, что побелели костяшки. Посмотрел на дочь через проём — Варвара сидела бледная, но спокойная, смотрела прямо на отца. В её глазах не было страха, только решимость.

— Уезжайте, — выдохнул Илья. — Забирайте подарки. Свадьбы не будет.

Скуратовы встали, поклонились, не дождавшись ответа, и вышли. Гости зашевелились, зашептались. Брага и вино уже не употреблялись, все ждали, что скажет хозяин. Но Илья молчал, наливал себе снова и снова, пока не опьянел до черноты под глазами.

Купец Савватий поднялся первым, поблагодарил за угощение и вышел, хмыкнув. За ним потянулись остальные — кто понуро, кто с любопытством поглядывая на Варвару. Вскоре большая горница опустела, остались только Илья за столом, несколько слуг, убирающих посуду.

Лука работал на дальнем поле, когда услышал звон колоколов — но не радостный, а тревожный. Потом увидел гонца, который скакал от усадьбы к селу и что-то кричал.

— Помолвка расторгнута! — донеслось до него. — Чудо! Знамение! Святый Георгий запретил!

Добрыня выпрямился, вытер пот.

— Слышишь, сын?

— Слышу, отец, — ответил Лука, не поднимая головы. — Видно, Богу так угодно.

— А тебе-то что? Ты ж в неё влюблён?

— Влюблён, — тихо признал Лука. — Сам Бог показал, что брак с Михаилом неугоден.

Добрыня покачал головой, усмехнулся в усы.

— Хитришь, сын. Но я тебя не виню. Работай давай, до темна ещё далеко.

Лука вздохнул, поправил грабли и пошёл за отцом. В душе у него пели птицы. Варвара свободна. Помолвка не состоялась. А значит, у него есть время. И тогда придёт к боярину Илье — не с пустыми руками, а с такой славой, что даже боярин не посмеет отказать.

Утром того дня. Лука бежал через лес, не разбирая дороги. Ветки хлестали по лицу, сапоги скользили по мокрой траве, но он не чувствовал ни боли, ни усталости. В голове стучало: «Церковь. Фома. Только он поможет».

Старый пономарь Фома жил при церкви — в маленькой сторожке у северной стены. Лука знал, что Фома не спит ночами — болит поясница, и он то молится, то пьёт травяные отвары. Сейчас, за час до рассвета, старик наверняка ворочается на своей жёсткой лежанке.

Лука перекрестился на тёмный силуэт церкви, толкнул дверь сторожки.

— Фома, вставай!

Старик приподнялся на локте, заморгал подслеповатыми глазами.

— Лукьян? Ты чего в такую рань? Случилось что?

— Случилось, Фома. Помолвка Варвары сегодня. Боярин Илья выдаёт её за ненавистного. Я должен сорвать помолвку. Помоги.

Фома крякнул, сел на лавке, свесил ноги.

— И как же ты её сорвёшь? Силой? Так тебя самого скрутят.

— Не силой. Чудом. — Лука присел рядом, заговорил быстро, шёпотом: — Мы устроим знамения. Чтобы все увидели: Бог не хочет этого брака.

— Господь, может, и не хочет, — усомнился Фома, — но мы-то не вправе Его волю изображать.

— А мы и не изображаем. Мы просто помогаем Ему проявиться. Сделаем так, чтобы люди увидели то, что должны увидеть. А Господь разберётся, Его воля или наша.

Фома долго молчал, потом вздохнул.

— Ладно, бес с тобой. Что надо делать?

Лука достал из котомки холщовый мешочек. Там была соль — не простая, а вываренная из солёного озера, которую он держал для опытов. И мел, и гипс — всё, что нашёл в мастерской.

— Нам нужен раствор, — объяснил он. — Концентрированный. Соль, мел, гипс смешать с водой, чтобы получилась жидкая кашица. Этой кашицей мы пропитаем икону — ту, что ближе к алтарю. Когда в церкви затеплятся свечи, станет тепло, влага из воздуха начнёт оседать на солёных пятнах — и икона заплачет.

— Слёзы? — переспросил Фома. — Настоящие?

— Капли воды. Похожи на слёзы. Люди увидят — и ужаснутся.

Фома перекрестился.

— Господи прости. Показывай.

Они пошли в церковь. Фома зажёг одну свечу — чтобы не споткнуться. Лука выбрал икону Божьей Матери «Умиление» — она стояла в киоте справа от царских врат. Фома достал кисть, окунул в раствор, и они вдвоём — старик дрожащей рукой, Лука уверенно — нанесли тонкий слой на лик, на ризу, на поля. Раствор был почти невидим, но на ощупь — чуть шершавый.

— К утру высохнет, — сказал Лука. — А когда начнётся служба, свечи нагреют воздух, и выступят капли.

— А если не выступят?

— Выступят. Я проверял.

Они отошли. Икона казалась прежней — только чуть матовой в свете свечи.

Вторым делом Лука достал маленький пузырёк с мутноватой жидкостью. Это был роданид калия — он выпарил его из золы горчицы и редьки, которые растила Марья на огороде. Процесс был долгий: зола, вода, отстаивание, выпаривание, перекристаллизация. Но результат того стоил — бесцветные кристаллы, которые в растворе ждали своего часа.

— Этим мы обработаем кольцо, — сказал Лука. — Обручальное. То, которое сегодня наденут жениху. Жидкость бесцветная, высохнет — не видно. Но когда жених наденет кольцо, его пот смешается с роданидом — и на пальце выступит ярко-красное пятно. Как кровь.

Фома ахнул.

— Это же колдовство!

— Химия, Фома. Наука. Бог дал нам ум, чтобы мы постигали Его мир. А пятно — просто знак. Люди сами решат, что оно значит. А если не наденут кольцо? Или наденут на другого?

— Наденут. Помолвка без кольца не бывает. И наденут именно Михаилу — жениху. Я прослежу.

Лука достал из котомки ещё один пузырёк — с растёртым ферроценом, он получил его из корней хвоща, вываривая и выпаривая. Добавил несколько крупинок в раствор — для стойкости.

— Где кольцо?

— У боярина в сундуке, — сказал Фома. — Я знаю. Он приносил показывать попу Тихону. Серебряное, с рубином. Лежит в ризнице, в шкатулке.

— Нам нужно обработать его.

Фома помялся, но кивнул. Ризница запиралась на ключ, но ключ висел у пономаря — старик отпирал каждое утро перед службой.

Они прошли в ризницу. Фома дрожащими руками открыл шкатулку. Кольцо лежало на бархатной подушке — тяжелое, с крупным красным камнем. Лука окунул кисть в раствор и тонким слоем покрыл внутреннюю поверхность кольца. И капнул чуть-чуть на камень — для верности.

— Теперь не касайся, — сказал он. — Пусть сохнет. К утру будет готово.

Последним делом Лука достал лист пергамента — хороший, тонкий, из тех, что девушки делали для книг.

— Напишем послание, — сказал он. — «Не быть браку сему, ибо он грешен». Лимонным соком. Высохнет — ничего не видно. А поднесёшь к свече — проявится.

— И где мы его покажем? — спросил Фома.

— На пиру. Когда все соберутся за столом, ты подбросишь лист так, чтобы он упал на скатерть. Или положишь под тарелку жениха. А кто-нибудь из гостей заметит и поднесёт к свече.

— А если не заметят?

— Заметят.

Лука окунул гусиное перо в лимонный сок и вывел ровные буквы — по-церковнославянски, красиво. Даже подписал снизу: «Святой Георгий». Фома перекрестился, глядя, как буквы тают на глазах, оставляя едва заметный блеск.

— Высохнет — совсем не видно, — сказал Лука. — Спрячь у себя. А завтра, когда начнётся пир, незаметно положи на стол.

— А ты где будешь?

— Я в поле. У отца. Чтобы никто не подумал на меня. А ты — старый, благочестивый — тебе поверят.

Фома вздохнул.

— Грех на душу беру, Лукьян. Ради тебя. Ради Варвары. Не поминай лихом.

— Не помяну, — Лука обнял старика. — Спасибо, Фома.

Солнце клонилось к закату, окрашивая поле в золото и багрянец. Лука работал, и впервые за много дней его сердце было спокойно.

Глава 6. Ночные мысли

Вечер опустился на боярскую усадьбу тихий и тревожный. Солнце давно село за лес, только багровая полоска на западе напоминала о прожитом дне. В горнице Варвары горели две свечи в медных подсвечниках. Девушка сидела за пяльцами, вышивала золотой нитью сокола — застывшего в полёте, с распахнутыми крыльями. Руки её двигались ровно, но мысли были далеко.

У окна, на низкой скамеечке, старая нянька Агафья вязала спицами шерстяной чулок. Спицы постукивали, нить бежала, и Агафья, не поднимая глаз, рассказывала деревенские новости — те, что успела услышать за день.

— Сказывают, у мельника Пахома корова отелилась двойней. Бычки оба, крепкие, золотые. Вот радость-то. А у Гаврилы — беда, куры перестали нестись. Видно, лиса зачастила

Варвара кивала, не слушая. Она вышивала сокола — а перед глазами стоял Лука. Как он перелез через подоконник, как держал её за руки, как сказал: «Я не могу убежать». Как поцеловал в лоб. Как надел её кольцо на мизинец и пообещал вернуться.

Вторая нянька, Марфа, ходила по комнате, стелила постель. Взбила перину, расстелила простыню, положила подушки в наволочках — белых, с вышивкой. Поправила одеяло из овчины. Потом повернулась к Варваре:

— Боярышня, а правда, что икона плакала сегодня? Говорят, все видели. И у жениха кровь на пальце выступила. И письмо явилось

— Видела, — тихо сказала Варвара. — Всё видела.

— А вы как думаете, это Бог не допустил брака? — спросила Марфа, не скрывая любопытства.

— Может, Бог. А может, и не Бог, — Варвара улыбнулась краешком губ. — Но попущением Божьим.

Агафья подняла глаза от вязания:

— А добром ли? Боярин-то ваш, Илья Ильич, гневается. Слышала, как он лаялся на прислугу? Весь дом на ушах стоит.

— Он всегда гневается, когда не по его, — ответила Варвара, и игла кольнула палец. Капнула кровь на белый лён. Она прижала палец к губам, посмотрела на алую точку. «Как на кольце Михаила», — подумала.

В этот момент дверь с грохотом распахнулась. На пороге стоял боярин Илья — красный, с выпученными глазами, с жилой, бьющейся на виске. Он был без шапки, кафтан расстёгнут, волосы растрёпаны.

— Вон! — рявкнул он на нянек. — Обе вон!

Агафья и Марфа испуганно засуетились, выскользнули за дверь, прихватив вязанье и подушку. Илья захлопнул дверь и повернулся к дочери.

— Это ты! — зашипел он, подходя вплотную. — Ты уговорила своего печника устроить эти бесовские штуки! Икона, кольцо, письмо! Всё подстроено!

Варвара подняла на него спокойные голубые глаза. Она не плакала, не дрожала — сидела прямая, как свеча, и вышивала дальше.

— Я ничего не уговаривала, отец. Может, в самом деле Господь не хочет этого брака?

— Не хочет? — Илья взбесился ещё больше. — А кто спрашивает Господа? Я — боярин! Я решаю, за кого моей дочери быть! И Лукьяну твоему я не отдам тебя никогда. Слышишь? Ни-ко-г-да!

— Уже отдали, — тихо сказала Варвара, не отрываясь от вышивки. — Михаилу. Но он сам отказался. При всех.

— Найду другого! — Илья ударил кулаком по стене, и известка посыпалась на пол. — Найду такого, что твой Лукьян в ногах валяться будет! Богаче, знатнее! И свадьбу сыграем, хочешь ты или нет!

— А если икона заплачет снова? — спросила Варвара, поднимая глаза. — Если снова кровь выступит? Если святой Георгий опять явит письмо? Вы тогда что, отец, пойдёте против Бога?

Илья замер. Жила на виске билась, но кулак он разжал. Сел на лавку напротив дочери, уставился в пол.

— Не бывает столько чудес за один день, — сказал он уже тише, — Это не чудеса. Это твой Лукьян с его склянками. Я знаю. Он изводит соль из золы и травит ею людей. Мне кузнец Пахом говорил, что он всякие гадости варит.

— Он делает полезные вещи, — возразила Варвара. —А я не хочу за насильного жениха.

Боярин встал, прошёлся по комнате, задел пяльцы — они качнулись, но Варвара успела придержать.

— Посмотрим, дочка, — сказал он, остановившись в дверях. — Посмотрим, что запоёт твой Лукьян, когда я его мастерскую сожгу, а книги разорю. И станок его железный в реку утоплю. Князь далеко, а я — близко. И у меня люди есть.

— Князь узнает, — Варвара сжала иглу так, что пальцы побелели.

— А ты ему расскажешь? — усмехнулся Илья. — Из-под стражи? Ты теперь до самого замужества из усадьбы не выйдешь. Няньки мои глазастые, сторожей я в два ряда поставлю. Ни к тебе, ни от тебя ни полслова.

Он вышел, хлопнув дверью так, что зазвенели подсвечники. Варвара осталась одна. Она отложила пяльцы, подошла к окну. Месяц уже поднялся над лесом, бледный, холодный. Где-то там, в селе, в избе Добрыни, Лука, наверное, тоже смотрит на луну.

Лука вернулся с поля, когда уже стемнело. Он был вымотан до предела — руки дрожали, спина ныла, веки слипались. Бессонная ночь, бег в усадьбу, работа в мастерской, а потом целый день в поле, под палящим солнцем. Марья сразу поняла: сын еле стоит.

— Садись ужинать, — сказала она, подавая миску со щами.

Лука кивнул, сел за стол, но есть почти не мог — жевал машинально, проглатывал, не чувствуя вкуса. Добрыня сидел напротив, поглядывал, но молчал.

— Помолвку расторгли, — сказал Лука, когда ложка упала из рук.

— Слышали, — кивнул Добрыня. — Теперь батюшка Тихон голову ломает: то ли чудо, то ли колдовство. А боярин Илья клянётся всех перевешать.

— Найдёт виноватых, — Марья перекрестилась. — Только бы не на тебя, сынок.

— Не на меня, — устало ответил Лука. — Меня в поле видели весь день.

Он кое-как доел, поблагодарил и пошёл на полати. Рухнул на овчину, не раздеваясь. Марья пришла, укрыла тёплым одеялом. Лука уже ничего не чувствовал — только тяжёлую усталость и пульсирующую боль в висках.

— Спи, сынок, — прошептала мать и задула лампу.

Но сон не шёл. Лука лежал в темноте, смотрел на бревенчатый потолок и думал. Думал о Варваре — запертой в своей горнице, с няньками и стражей. Думал о боярине Илье. Думал о том, что времени нет. Нужно спешить.

Мысли его свернули с больной темы на другую — на ту, где он был силён.

«Надо облегчить людям работу в поле, — подумал он. — Если каждый крестьянин будет тратить на пахоту, сев и жатву втрое меньше времени, то высвободятся руки. Мужчины смогут строить школы, дороги, мастерские. А женщины — учить детей. Механизация — вот ключ».

Он закрыл глаза и увидел чертежи. Плуг с отвалом — не соха, которая только царапает землю, а настоящий плуг, переворачивающий пласт. Его можно выковать из железа, благо Пахом справится. Сеялка — деревянный ящик на колёсах, с дырочками, через которые зерно падает в борозды. Это не сложно: оси, шестерни, бункер. Жатка? Пока нет. Но первые шаги — уже сегодня.

«А ещё — электричество, — подумал Лука. — Если провести в дома свет, то вечерами люди смогут читать, учиться, работать не при свечах, а при ярком, ровном свете. Генератор я могу сделать — из магнитов и медной проволоки. Вращать его можно от водяного колеса или даже от лошадиного привода. А провода провода можно из меди, изолированные шёлком или пропитанной смолой тканью».

Он представил, как в каждой избе загорается лампочка — не свеча, не лучина, а стеклянная колба с угольной нитью, как в его прошлой жизни. Лампочка — это сложнее: нужен вакуум, вольфрам. Вакуумный насос он сделает — из поршня и клапанов. Надо только вспомнить, как.

«Но сначала — генератор. Переменный ток. Трансформатор. Лампы — мысли путались, усталость брала своё. — И для всего этого нужны медь, железо, магниты. И время. Много времени».

Он открыл глаза. В щель между брёвнами виднелась луна. «Варвара, — подумал он. — Ты меня ждёшь? Я всё сделаю. И тогда боярин Илья сам ко мне придёт и попросит взять тебя замуж. Потому что я стану не печником, а хозяином этого села. Не по праву рождения, а по праву ума и труда».

Он сжал в кулаке образок святого Георгия, который висел на шее. Погладил пальцем серебряное кольцо Варвары на мизинце. И сон наконец пришёл — тяжёлый, глубокий, без сновидений.

За окном светила луна, в боярской усадьбе не спала Варвара, а на селе затихали собаки. Ночь стояла тихая, тёплая, полная надежды и тревоги.

Глава 7. Чертежи

Проснулся Лука затемно, хотя проспал всего ничего — часа четыре, не больше. Тело ломило, веки слипались, но в голове уже гудели шестерёнки. Он полежал немного, глядя в потолок, потом тихонько сполз с полатей, чтобы не разбудить родителей. Марья чутко спала, но на этот раз не проснулась — видно, тоже умаялась за день.

Лука натянул порты, накинул рубаху, сунул ноги в сапоги. На цыпочках вышел в сени, прихватил краюху хлеба и флягу с водой. На дворе ещё было темно, звёзды не погасли, но восток уже начинал сереть — скоро рассвет. Он направился в мастерскую.

В мастерской было холодно, печь давно не топили, но Лука не стал разжигать — некогда. Он сел за верстак, зажёг масляную лампу — одну, чтобы хватило света на стол. Достал из берестяного туеска чистые листы бумаги — лучшие, какие сделали девушки. Потом перья, чернила, линейку из берёзы, угольные палочки для набросков.

— Сегодня я работаю здесь, — сказал он сам себе. — Никаких полей, никаких кирпичей. Только чертежи.

Он разложил перед собой чистый лист, обмакнул перо в чернильницу и написал сверху крупными буквами: Мысли потекли ровно, как хорошо смазанный механизм. Он вспомнил уроки труда в школе, картинки из учебника истории, а ещё — экскурсию в музей земледелия, куда Никанор Иванович водил своих учеников. Плуг с отвалом был там, настоящий, железный, с широким лемехом и изогнутым отвалом, который переворачивал пласт земли, отбрасывал сорняки вниз и насыщал почву воздухом.

— Начнём с лемеха, — пробормотал Лука.

Он нарисовал нож плуга — треугольный, заострённый, чтобы врезаться в землю. Рядом — отвал, изогнутую пластину, которая должна поднимать и переворачивать пласт. Третья часть — полевая доска, скользящая по дну борозды. И четвёртая — грядиль, длинная рукоять, за которую лошадь тянет плуг.

— Всё из железа, — сказал он. — Лемех и отвал — из хорошей стали, чтобы не тупились. Полевую доску — из кованого железа. Грядиль — деревянный, но с металлическими наконечниками.

Он писал размеры, углы, допуски. Отвал должен быть под углом 25–30 градусов к горизонту. Лемех — выступать на два пальца вперёд. Полевая доска — на ширину борозды. Всё это он помнил или вычислял на ходу, чертя на полях.

— Вес — пудов пять, не больше. Лошадь потянет. Если отец попросит у соседей вторую лошадь — ещё легче.

Он закончил чертёж, подписал каждую деталь:

«Лемех», «Отвал», «Полевая доска», «Грядиль», «Колесо для регулировки глубины (опционально)».

Снизу приписал:

«Для изготовления требуется кузнец опытный. Железо мягкое, но на лезвие — наварка стали».

Лист отложил в сторону, взял следующий.

Второй чертёж был сложнее. Лука долго сидел, грызя перо, прежде чем начать. Сеялка, которую он помнил по картинкам, — это ящик на колёсах, внутри которого вращается валик с ячейками. Зерно сыплется из бункера в ячейки, потом падает в сошник, который прорезает бороздку, и следом идёт загортач, присыпающий зерно землёй.

— Главное — равномерность, — сказал он вслух. — Чтобы зерно сыпалось не горстями, а по зёрнышку.

Он нарисовал прямоугольный ящик на двух колёсах. Под днищем — вращающийся валик, утыканный маленькими углублениями. Валик можно сделать деревянным, выточить на токарном станке. Сверху — заслонка, чтобы регулировать поток. Сзади —два железных полоза, свёрнутых вместе, и цепь с кольцами, которая будет загребать землю.

— Колёса делать побольше, чтобы не увязали в пашне. Ось — железную. Валик будет вращаться от колёс через цепную или ременную передачу.

Он нарисовал вид сбоку, вид сверху, разрез бункера. Писал размеры:

«Ширина ящика — 1 локоть, длина — 2 локтя, глубина — 1 локоть. Колёса диаметром в 1.5 локтя. Ячейки на валике — через каждые 3 пальца».

— Сложно, — признал он. — Но сделать можно. Пахом не справится один, нужен плотник. Гаврила поможет.

Он подписал:

«Для посева зерновых. Один человек тянет лошадь, второй идёт сзади и правит. Или приделать длинные оглобли — тогда можно одному».

Отложил. Взял третий лист.

С бороной было проще. Лука вспомнил, как в прошлой жизни дед показывал ему зубовую борону: деревянная рама с железными зубами, которую таскают по полю, чтобы разрыхлить землю после вспашки и закрыть влагу.

— Зубья треугольные, острые. Рама из толстых досок, скреплённых железными уголками.

Он нарисовал прямоугольную раму — длиной в три локтя, шириной в полтора. В ней три ряда зубьев — по десять в каждом. Зубья из квадратного железа, заострённые на конце, длиной в четверть локтя. Крепить их намертво, чтобы не гнулись.

— Бороновать можно лошадью. А если сделать две бороны и соединить — захват шире.

Он приписал:

«Вес рамы с зубами — около трёх пудов. Не перегружать лошадь. Обрабатывает полосу в два локтя шириной».

Чертёж получился грубоватый, но понятный. Лука подумал и добавил вариант с деревянными зубьями — для бедных хозяев. Но сам решил делать железные.

Последний лист был самым важным и самым трудным. Лука долго не решался начать. Генератор постоянного тока — это не соха и не борона. Тут нужны магниты, катушки, выпрямители. Но он обещал себе — и Варваре — что проведёт электричество в дома. Значит, надо делать.

Он начал с магнита.

— Постоянный магнит можно сделать из стали, намагнитив её электромагнитом. Но сначала нужен электромагнит — значит, необходимо пропустить ток через катушку. А ток можно получить от движения магнита внутри катушки. Замкнутый круг? Нет. Начнём с простого: возьмём природный магнит — магнитный железняк. Его можно найти в горах или даже в песке — чёрные крупинки. Если у нас есть магнит, мы можем намотать катушку и вращать магнит внутри неё. Получится слабый ток.

Он нарисовал простейшую схему: ось, на ней — вращающийся магнит на два полюса, вокруг — статор с медной обмоткой. Концы обмотки — к щёткам и коллектору (медные пластины). Вращать ручкой или от водяного колеса.

— Магнит — подковообразный. Катушка — железный сердечник, обмотанный медной проволокой в несколько слоёв. Изоляция — шёлком или хлопком, пропитанным воском.

Он писал:

«Число витков — не менее 500. Провод — медный, толщиной с гусиное перо. Выходное напряжение — несколько вольт, ток — около ампера. Для лампы нужно больше, но начнём с малого».