Песнь Первого Хаоса

Такси мчалось по ночному городу. Я сжала в руке телефон, проверяя и перепроверяя адрес. «Ресторан «Эсперато». Восемь вечера». Его слова эхом отдавались в голове.

Когда машина остановилась у подножья роскошного здания, у меня перехватило дыхание. Это был не просто ресторан. Это было заявление. Место, куда приходят, чтобы увидеть и быть увиденным. Идеальный фон для нашего спектакля.

Я вошла внутрь, чувствуя, как у меня подкашиваются ноги. Глаза искали его в полумраке зала...

И нашли.

Он сидел за столиком у окна, с видом на ночной город. Не в своем обычном безупречном костюме, а в темной водолазке, от которой его глаза казались еще пронзительнее. Он смотрел на меня, и в его взгляде не было привычной деловой оценки. Было... ожидание.

Он не опоздал. Он пришел раньше.

«Черт», — пронеслось у меня в голове. «Минус десять баллов... мне».

Он поднялся, чтобы встретить меня. И в этот момент все мои подготовленные деловые фразы, все расчеты и KPI разлетелись в прах. Осталось только щемящее, дурацкое, совершенно непрофессиональное ожидание.

— Валерия. Полагаю, я должен сделать пометку в вашем личном деле: склонность к патологической пунктуальности даже на неофициальных мероприятиях. — Он поднялся, и его взгляд, быстрый и цепкий, провел полную инвентаризацию моего образа. В нем не было привычной деловой сдержанности, только... теплое, заинтересованное любопытство. — Но вы, как всегда, безупречны. Мне это нравится.

— Вы вчера назвали это аудитом совместимости, если не ошибаюсь. — Я откинулась на спинку стула, надев маску полного спокойствия. — А я всегда веду протокол. И серьезно отношусь к... слияниям.

На его губе дрогнула знакомая, лишенная тепла усмешка.

— Отлично. Тогда предлагаю перейти к делу. Обсудим наши... операционные издержки? — он кивнул сомелье, который тут же наполнил мой бокал красным вином. — Я, например, считаю, что совместное проживание потребует отдельного бюджета на кофе. Я пью только гейзерный, вы, насколько я помню, предпочитаете латте.

Так начался наш странный «бриф». Мы говорили о бытовых мелочах, как о условиях договора. О том, как часто мы будем появляться на публике (не реже двух раз в неделю), как объясним помолвку моим родителям – мы решили сказать, что давно и тайно встречались, но не афишировали отношений. Говорили о брачном контракте, о финансовых условиях, о том, как объявим о отношениях в офисе. Это было цинично, расчетливо и... на удивление легко. Мы говорили на одном языке — языке цифр, выгоды и управляемых рисков.

Но по мере того, как опустошался первый бокал, а за ним и второй, что-то начало меняться. Его вопросы стали менее формальными.

— А ваши родители? — спросил он, отодвигая тарелку с десертом. — Они действительно поверят, что их дочь-трудоголик внезапно влюбилась в своего босса?

— Мама будет счастлива, что я вообще выхожу замуж, — я сделала глоток вина, чувствуя, как алкоголь размягчает острые углы моей собранности. — А папа... как бы это сказать, мои родители из обычной семьи. Их не интересуют Ваши годовые обороты.

Марк удивился, и в этот раз это было искренне.

— А что вы скажете, если они спросят о... ну, о чувствах?

Вопрос повис в воздухе. Мы смотрели друг на друга через стол, и вдруг вся наша деловая игра показалась нелепой.

— Я скажу, что вы... целеустремленный, — выдавила я, чувствуя, как глупо это звучит.

— А я скажу, что вы... невыносимо амбициозны, — его голос стал низким, тягучим, а взгляд, казалось, физически ощупывал каждую мою реакцию. — И что это меня чертовски заводит.

От этих слов по моей коже пробежали мурашки. Игра зашла на опасную территорию.

— Вас и правда это заводит?

— Возможно...

Между нами повисла неловкая пауза.

Именно в этот момент он поймал взгляд официанта и сделал едва заметный жест.

— Знаете, Валерия, мы уже обсудили все ключевые параметры нашего... альянса, — он откинулся на спинку стула, его взгляд стал томным, тяжелым. — Дальнейшее обсуждение напоминает мне планерку в понедельник утром. А мне, как ни странно, сегодня не хочется больше работать.

— Что вы предлагаете? — спросила я, чувствуя, как учащается пульс.

— Давай на пару часов выйдем из наших стандартных ролей. Перейдем на «ты». Забудем про KPI, Due Diligence и все эти контракты. — Он придвинул ко мне свой бокал с ромом. — Я предлагаю просто напиться. И, возможно, даже повеселиться. Как ты на это смотришь?

Глупая, предательская улыбка расползалась по моему лицу. Это была ужасная идея. Самая ужасная идея в моей жизни.

— Я так понимаю, отказ может отразится на моем бонусе за «удачное замужество»?

— Наверняка отобразится — он наклонился через стол, и его голос стал низким, интимным.

Я посмотрела на его бокал, потом на его глаза — темные, полные обещания какого-то безумия. И поняла, что все мои таблицы эффективности, все расчеты и планы летят к черту.

— Обычно, мы переходим на «ты», только когда пытаемся разорвать друг друга в споре.

— Ну, сегодня давай попробуем в мирных целях, для разнообразия.

— Ладно, только я предпочитаю виски. — я выдохнула, беря его бокал и делая маленький глоток, чувствуя, как обжигающий ром разливается теплом по всему телу. — И предупреждаю, я совершенно не умею пить. После третьего шота я начну рассказывать анекдоты про бухгалтерию.

— О, это я должен это услышать, — он широко улыбнулся, и в его взгляде было столько азарта, что у меня перехватило дыхание. — Официант! Принесите нам бутылку The Macallan, двадцатилетний, пару рюмок и легкие закуски. И забудьте про десерт. Кажется, наша встреча только начинается.

The Macallan... Он помнил. От этой мысли что-то екнуло внутри — странная смесь обиды и... чего-то теплого, что не стоило сейчас анализировать.

Бутылка пустела с подозрительной скоростью. Я чувствовала, как стены моего самоконтроля рушатся под натиском алкоголя и его непривычно раскрепощенного поведения.

— Знаешь, Лер, — его слова слегка заплетались, что было для него немыслимо в трезвом состоянии. — Все эти годы я смотрел на тебя на совещаниях, на наших совместных переговорах... такая собранная, такая невозмутимая. И думал: «Интересно, а что нужно, чтобы эта женщина потеряла контроль?»

Я фыркнула, поднося канапе с оливкой к губам. Голова приятно кружилась.

— Снижение плана по эффективности и два дополнительных штата в отдел. Это всегда срабатывает.

— Не в этом дело, — он наклонился через стол, и его взгляд стал тяжелым, пристальным. — Я сейчас не о работе. Я о том, что ты прячешь под этой маской сдержанности, сводками и идеальным платьем.

Его рука легла на мою, палец начал водить по внутренней стороне запястья. Простой жест, но он сжег всю дистанцию между нами, оставив на коже мурашки и звон в ушах.

— И что же, по-твоему, я прячу, Марк? — спросила я, и голос прозвучал хриплее, чем я предполагала.

— Я хочу это выяснить, — он поднялся, его движения были чуть замедленными от выпитого, но от этого не менее властными. Его рука нашла мою, пальцы сомкнулись вокруг ладони — теплое и неумолимое приглашение. — Поехали ко мне. Сейчас.

— Марк, мы оба пьяны, — я попыталась высвободиться, но его хватка была твердой. — Это... неразумно.

— С каких пор ты стала такой благоразумной? — его шепот коснулся уха, губы едва не касались кожи, а теплое дыхание смешалось с запахом его парфюма. — Иногда нужно просто... перестать... анализировать.

Что-то в его тоне сорвало последний предохранитель. Я не ответила. Но когда его пальцы сплелись с моими в неумолимый замок, я не вырвалась. Я позволила ему поднять меня со стула, провести через ресторан к выходу, накинуть мне на плечи пальто. Все происходило в гипнотической, ускоренной съемке. Из-за шока или из-за виски, теперь уже не так важно. Его водитель уже ждал у входа. Мы молча сели в машину, молча проехали через ночной город, молча вошли в холодный, сияющий мрамором холл его башни. Он не отпускал мою руку ни на секунду.

Лифт поднимался бесшумно, но в моих ушах стоял гул. Гул собственных мыслей, смешанный с тихим звоном от выпитого виски. Между нами в зеркальной кабине — сантиметры раскаленного воздуха. Мы не смотрели друг на друга. Мы смотрели на наши отражения: он — каменный профиль, я — слишком бледное лицо с горящими глазами.

Двери разъехались беззвучно. Он вышел первым, не оборачиваясь. Его рука — инстинктивный, властный жест — легла на дверь, удерживая ее для меня. Не галантность. Привычка контроля. Я сделала шаг на кафель его пентхауса.

Передо мной была не квартира. Это был двухуровневый объем воздуха, стекла и холодного мрамора. Панорамные окна от пола до потолка открывали ночной город, как дорогую, но бездушную картину. Все было безупречно, стерильно и так тихо, что звенело в ушах.

Я замерла на пороге, внезапно осознав чудовищность шага. Мои каблуки, острые и черные, впивались в холодный мрамор — последняя точка опоры в знакомом мире. Без лишних мыслей, одним плавным, почти вызывающим движением, я сняла туфли. Оставила их посреди пола — два черных клина, брошенных на его территории. Теперь я была ниже. Более уязвимая.

Он рассмотрел этот жест. Брови чуть приподнялись — не удивление, а признание хода. Снял пиджак, не сводя с меня глаз, и бросил его на спинку дивана. В водолазке, без пиджака, он казался другим — более опасным, более реальным…

Потом подошел.

Его пальцы нашли застежку моего пальто. Не торопясь. Щелчок защелки прозвучал громче выстрела в этой тишине. Ткань соскользнула с моих плеч, и я невольно вздрогнула от притока прохладного воздуха. Он поймал пальто на лету, отвлекся на секунду, чтобы повесить его.

Этот момент, эта бытовая, вежливая секунда — была последней отсрочкой. Последним глотком воздуха перед погружением в бездну.

Когда он снова повернулся ко мне, в его глазах не осталось ничего вежливого. Только сконцентрированная, почти хищная сосредоточенность. Он подошел вплотную, не касаясь. Но его тепло уже обжигало мою кожу.

— Ну что, стратег, — его голос был низким, бархатным от выпитого виски и напряжения. — Отчет по аудиту совместимости готов? Или Due Diligence еще продолжается?

— Due Diligence выявил критический риск, — сказала я, и мой голос прозвучал удивительно ровно. — Полное отсутствие контрольных точек. Невозможность прогнозирования результата.

— Ты не можешь спрогнозировать результат? Блеф. Расскажи мне твой прогноз на самый вероятный и худший сценарий. Самый катастрофический. Чего ты боишься на самом деле? — его вопрос прозвучал тихо, обезоруживающе прямо.

Я перевела взгляд на наше отражение в огромном зеркале и замолчала, уставившись туда с такой сосредоточенностью, что он невольно проследил за направлением моего взгляда. Он медленно обернулся, и наша сцена предстала перед нами в холодном, безжалостном стекле.

— Худший сценарий? Ладно, — прошептала я уже не ему, а нашему двойнику в зеркале. — Видишь его? Того, кто всегда все контролирует. Чьи тихие, насмешливые замечания я потом разбираю по полочкам ночами, ища скрытый смысл. Моего личного катализатора и главного критика в одном лице. Он умрет сегодня.

Слова повисли в тишине. Я видела, как они достигли цели.

— И видишь ее? Твой живой, дышащий алгоритм. Безупречный инструмент, который ты сам заточил. Которая всегда дает правильный ответ, даже когда ты не хочешь его слышать. Которая за эти годы стала продолжением твоей воли. Она умрет тоже. Вместе с ним. Вот чего я боюсь. Что мы уничтожим все хорошее друг в друге, и еще больше боюсь тех, кто придет на их место.

— Хорошее? — он горько усмехнулся, и в его глазах мелькнуло что-то вроде усталости и горечи. — Ты называешь это хорошим? Я создал систему, где единственной ценностью была эффективность. А ты стала ее идеальным продуктом. Продолжением не моей воли, Лера. Продолжением моего самого большого недостатка — неспособности видеть в людях что-то, кроме функции. Но у тебя все еще есть шанс спасти старую версию себя. Уйти. Вызвать такси. Сделать вид, что этого разговора вообще не было. Вернуться к нашим прежним предсказуемым ролям.

Его слова о такси и предсказуемости повисли в воздухе, холодные и разумные. Они должны были испугать. Вместо этого они обернулись к нему же острым краем.

— «Шанс»? — Я повторила его слова с легкой, почти беззвучной усмешкой. — Ты ошибаешься. Шанс был у тебя — не ставить меня вчера перед этим выбором. — Я посмотрела в сторону огромных окон, на город, а потом вернула взгляд на него. — Теперь есть только факт. Мы здесь. Так что хватит кормить меня этой ложью о спасении. Если ты хочешь, чтобы я боялась — заставь. Если хочешь, чтобы я осталась — возьми. Но не предлагай мне спасения, которого не существует.

Тишина после моих слов была оглушительной. Воздух сгустился, стал вязким и тяжелым.

Он не сказал ни слова. Вместо этого его рука взметнулась и впилась мне в волосы на затылке — властно, неумолимо, притягивая мое лицо к его. В его взгляде не осталось места для игры. Была только голая, всепоглощающая жажда.

Его поцелуй был не ответом. Он был возмездием.

Он ворвался в мое пространство с такой силой и яростью, что у меня перехватило дыхание. В этом поцелуе не было ни капли нежности, только яростное утверждение власти, поглощение, попытка заткнуть мне рот самым примитивным и действенным способом. И я ответила ему тем же — вцепилась в его водолазку, кусая его губы, позволяя ярости и отчаянию вырваться наружу в этом взаимном уничтожении.

Он разорвал поцелуй так же резко, как начал. Дыхание сперло. Его глаза, темные и дикие, метнули на меня вызов.

— Заставлю, — прошипел он хрипло, и в одном этом слове была вся мощь его обещания. — И возьму.

Его руки схватили мои бедра, пальцы впились в плоть, и он резко развернул меня к дивану. Спиной к нему, лицом к холодной кожаной спинке. Один его толчок — и я упала вперед, упершись локтями в мягкую поверхность. Прежде чем я успела опомниться, его вес придавил меня сверху, а его рука просунулась между моим животом и диваном, резко дернув вверх. Заставив приподняться на коленях, выгнув спину дугой.

— Вот так, — его голос гудел у меня за спиной, губы коснулись позвонка на шее. — Без лиц. Без глаз. Без твоих чертовых расчетов. Только тактильные ощущения. Запомни их.

Его ладонь легла мне между лопаток, прижимая вниз, в то время как его другая рука стаскивала с меня остатки платья и трусиков одним грубым движением. Воздух коснулся обнаженной кожи, и я вздрогнула.

Я слышала, как он сзади сбрасывает с себя джинсы, как застегнутый ремень звякнул о пол. Потом его руки снова на моих бедрах, сильные, уверенные. Большой палец провел по мокрой, чувствительной складке между ног, и я ахнула, впиваясь ногтями в кожу дивана.

Его дыхание сбилось. На секунду он замер, собирая остатки контроля. Потом его пальцы сжали мои бедра до синяков.

И он вошел.

Не медленно, не давая привыкнуть. Он вогнал себя в меня одним мощным, глубоким толчком, от которого у меня потемнело в глазах. Боль, острая и яркая, тут же растворилась в шквале ощущений — чувстве полного, почти невыносимого заполнения, жара, давления. Он замер на секунду, полностью погруженный, его живот прижат к моим ягодицам, его дыхание обжигало спину.

Потом он начал двигаться. Короткие, жесткие, безжалостные толчки. Он не искал моего ритма. Он диктовал свой. Каждое движение вгоняло меня в кожу дивана, сотрясало все тело, выбивало из легких воздух. Он держал меня за бедра, контролируя глубину и угол, находя самые чувствительные точки с хирургической, жестокой точностью.

Стоны вырывались из меня помимо воли — прерывистые, хриплые. Я пыталась оттолкнуться, сменить позу, найти точку опоры, но он лишь сильнее прижимал меня, его пальцы впивались в плоть, оставляя синяки.

— Решила сбежать? — его голос, низкий и хриплый, коснулся моего уха. — Не кажется, что немного поздно для этого?

— Я не пытаюсь сбежать, — выдохнула я. — Я пытаюсь не задохнуться.

Его усмешка коснулась моего затылка — теплая, медленная, опасная.

— А разве я вообще разрешал тебе дышать?

Пальцы на моих бедрах сжались сильнее, и он вошел глубже — ровно настолько, чтобы я забыла, зачем вообще нужен воздух.

Его темп ускорялся, становился неистовым. Звук шлепающей кожи, его тяжелое дыхание, мои приглушенные крики — все слилось в один примитивный, неумолимый ритм. Сознание сузилось до ощущений: жар его тела на моей спине, железная хватка его рук, сокрушительное движение внутри, выжимающее из меня последние капли контроля.

Одна его рука отпустила бедро, проскользнула под моим телом, нашла скрытую, сверхчувствительную точку и прижала. Конвульсивная волна наслаждения смыла все. Я закричала, тело выгнулось в судорожной дуге, бесконтрольно сжимаясь вокруг него.

Его собственный стон, низкий и победный, прозвучал у меня в ухе. Он вогнал себя в меня еще несколько раз, глубоко, до упора, и я почувствовала внутри горячие всплески его спермы.

Он замер, и его тело на мгновение обмякло, всем весом придавив меня к дивану. Затем его руки, все еще лежавшие на моих бедрах, дрогнули. Не ослабили хватку, а просто... уступили силе тяжести. Он медленно, осторожно выскользнул из меня, и это движение, такое интимное и окончательное, заставило меня вздрогнуть.

Его ладони скользнули с моих бедер на талию, повернули меня на бок — уже не властно, а с какой-то странной, уставшей нежностью. Я сползла с колен, рухнув на мягкую кожу дивана лицом к спинке. Все тело гудело, ноги не слушались.

Он последовал за мной, прилег сзади, повторяя изгиб моего тела. Его рука обвила меня за талию, притянула спиной к его груди. Его кожа была горячей и липкой, его дыхание — тяжелым и не ровным у меня в волосах.

Я лежала неподвижно, но дрожь, мелкая и неконтролируемая, все еще пробегала по коже. Не от холода. От шока. От того, что только что произошло. Я почувствовала, как его дыхание на моем затылке изменило ритм.

Медленно, будто преодолевая сопротивление собственного тела, я повернулась к нему. Мы оказались лицом к лицу в полумраке. Я видела его глаза — темные, изучающие, без привычной стальной завесы. Видела его разбитую, запекшуюся кровью губу — след от моего укуса. Видела на его предплечье красные полосы — возможно, от того, как я вцеплялась в него, когда он держал меня за талию. На моей коже тоже были его отметины — синяки от пальцев на бедрах, жгучее ощущение ожога там, где его зубы коснулись плеча.

Мы лежали голые, в странной, звенящей тишине после битвы. Два противника после взаимного уничтожения.

— Факт, — тихо сказал он, и в его голосе не было ни торжества, ни сожаления. Только усталая, окончательная констатация. — Принят и задокументирован.

Слова повисли. Мой собственный голос прозвучал хрипло и неуверенно:

— И к какой статье расходов его отнести? К форс-мажору или… стратегическим инвестициям?

Уголок его рта дрогнул, растягивая ранку. Не улыбка. Скорее, признание удара. Мой сарказм, этот последний бастион, все еще работал.

— К первоначальным затратам, — парировал он так же тихо. — К тем, что списываются долго и болезненно. Но без них нельзя начать новый проект.

Я ничего не ответила. Просто закрыла глаза, вдруг смертельно уставшая от этой игры в слова, которая даже сейчас не прекращалась.

Он встал с дивана, и его силуэт, темный и массивный на фоне светлеющего окна, на мгновение заслонил весь мир. Он не оглянулся.

Прошел к скрытой гардеробной и вернулся через минуту, уже в спортивных штанах и неся в руках огромный плед из кашемира. Молча накинул его на меня, укрывая с ног до головы, будто закутывая в кокон. Его прикосновение было неожиданно бережным. Потом сел рядом, на пол, спиной к дивану, так что его плечо почти касалось моей ноги под пледом. Он смотрел в пространство, его профиль в предрассветных сумерках был лишен всякого напряжения, обнажая непривычную, почти болезненную усталость.

— Через четыре часа начнется рабочий день, — сказал он своим обычным, совещательным голосом, но с какой-то новой, хриплой нотой. — Тебе нужно: душ, сон, смена одежды, крепкий кофе и… — он запнулся, будто подбирая самое нейтральное, необходимое слово, — и завтрак. Я отправлю водителя к тебе утром, чтобы он смог привезти твою одежду. Завтра у нас совещание в двенадцать. Но тебе не обязательно ехать со мной утром. Выспись и приезжай к этому времени. Завтрак будет на столе.

— Через четыре часа начнется рабочий день, — сказал он своим обычным, совещательным голосом, но с какой-то новой, хриплой нотой. — Тебе нужно: душ, сон, смена одежды, крепкий кофе и… — он запнулся, будто подбирая самое нейтральное, необходимое слово, — и завтрак.

Он стоял в дверях, освещенный сзади холодным светом гостиной. Я сидела на диване, закутанная в плед, и смотрела на него. Тело все еще гудело, мышцы ныли, на бедрах под тканью пульсировали синяки — следы от его пальцев.

— В гардеробной на первом этаже есть одежда, — добавил он, не глядя на меня. — Размер тебе подойдет. Завтра у нас совещание в двенадцать. Выспись.

— У тебя есть отдельная гардеробная с женской одеждой моего размера? — я усмехнулась. — Ты всегда так готовишься к ужину или это была спецоперация?

Он наконец повернулся.

— Я всегда готов к любому сценарию, — ответил он ровно. — Это называется стратегическое планирование.

— А разрыв платья — это стратегическая ошибка?

— Это была тактическая победа, — уголок его губ дрогнул. — Смотри на результаты, Лера. Ты здесь. Ты не ушла.

— Я же без одежды, Марк. Куда мне идти?

— Могу предложить несколько вариантов, — он скрестил руки на груди, прислонившись к дверному косяку. — Первый: ты идешь в гардеробную, выбираешь что-то из коллекции, которую я, по твоему мнению, подготовил для спецопераций. Второй: ты остаешься в пледе и идешь спать. На первом этаже есть несколько гостевых комнат. Выбирай любую, — добавил он после паузы.

— А третий вариант?

— Третий? — он приподнял бровь. — Третий тоже есть. Мы напиваемся и вообще никуда не идем.

— Ты предлагаешь мне прогулять работу? — я усмехнулась. — Ты же помнишь, что у нас завтра совещание с инвесторами? Будет странно, если мы оба заболеем и не придем.

— Знаю, поэтому и не предлагал, — он покачал головой. — Это ты меня вынудила озвучить третий вариант. Но мне нравится, что даже сейчас ты не можешь перестать думать о работе. Я говорил, что слишком сильно это в тебе ценю?

— Говорил, — я приподняла бровь, — но можешь еще разочек повторить.

Он усмехнулся.

— Твоя способность не выключаться — это единственное, что спасает мои отчеты от полного хаоса, — сказал он, и в голосе зазвучала знакомая насмешка. — И единственное, что делает тебя совершенно невыносимой на совещаниях.

— Это я-то невыносимая?

— Ты. Когда начинаешь спорить с партнерами, которые тебе не нравятся. Когда задаешь вопросы, на которые никто не хочет отвечать. Когда смотришь на меня так, будто я пропустил ошибку в квартальном отчете.

— И часто я так на тебя смотрю?

— Всегда, — он покачал головой. — Даже сейчас.

— Ну нет… — я усмехнулась. — Точнее, сейчас, может, и да. Ты же предлагаешь мне прогулять работу вместо того, чтобы готовиться ко встрече с инвесторами. Мне нужно проверить презентацию, внести правки, и убедиться, что все готово к совещанию. И да, я удивлена. Куда же делся мой строгий начальник, который всегда думает только о работе, цифрах и сводках?

— Лера, — он перебил меня, и в его голосе прозвучало что-то новое. — Сейчас четыре часа утра. Ты в моем пентхаусе, в моем пледе, с красными следами на бедрах. И ты говоришь мне про отчеты...

Я замолчала.

— Вот и я о том же, — он кивнул. — Выспись. Завтрак в семь. Совещание в двенадцать. Отчеты подождут.

Он развернулся и вышел.

Я осталась одна. Смотрела на дверь, за которой он исчез, и чувствовала, как внутри медленно оседает то странное, чему пока не было названия.

Я поднялась, прошла в душ. Горячая вода смывала с кожи его запах, следы нашей битвы. Я стояла под струями, глядя, как вода стекает по телу, оставляя чистую, новую кожу.