Все работы хороши

– Сядь, – Денис махнул рукой в сторону дивана и принялся разглядывать, что там у него получилось, прямо в фотоаппарате. А Женя подала мне вторую бутылку колы, припарковав первую у монитора на компьютерном столе, – Пойду покажу генеральному, что у нас предварительно вырисовывается. Можешь ждать тут, можешь пойти погулять по офису. Только тогда номер оставь, я тебе позвоню.

Я вскочил с дивана и рванул было на выход, но сообразил – моё мокрое барахло валяется на стуле в углу, чудом не намокший телефон – рядом, а идти куда-то гулять в не принадлежащей мне спортивной форме – это слишком.

– Да пойдём уже, – Женя оказалась чертовски догадливой. – В мастерской есть утюг, я тебя высушу.

Я мог бы сделать это сам, о чём ей и сказал. Но она меня не услышала, и пришлось тащиться за ней. В мастерской она указала, куда мне сесть, велела уже пить колу, а не крутить бутылку в руках без всякого смысла, и принялась возить утюгом по моим джинсам.

А меня зачем-то начала успокаивать:

– Не переживай, думаю с тобой заключат контракт. Ты красивый и Эвелине понравился. У нас главное – понравиться ей. Хотя и считается, что Андрей Сергеевич всё решает сам. Руководителей проектов в «Дриаде» несколько, но королева рекламы – одна.

Я забыл, как дышать. В смысле – красивый? Такого мне никто не говорил. Ну кроме мамы в раннем детстве. Когда мы все для своих мам лучшие мальчики в мире, так что это не считается. Хлебнул колы из бутылки, чтобы хоть что-то делать, а не просто сидеть с отвисшей челюстью. Смешанные чувства стали приобретать понятные очертания. Я понял, что Женя прилетела мне как кирпич по башке, и теперь я ощущаю сотрясение мозга, но не физическое, как было бы от кирпича, а моральное. В городе, который меня бесит, я встретил человека, восхитившего меня с первого взгляда. При этом к восхищению примешивается страх. Это мне зачем вообще? Все эти любови, внезапные и на всю жизнь, – это нечто из книг, часто ещё и с не очень вдохновляющим финалом…

– Я тут уже почти год работаю, – сообщила Женя тем временем. – Пришла на практику от колледжа, осталась, повезло. Обычно практиканты покидают «Дриаду», как только практика завершится.

– Ты… модель? – спросил я.

И тут она засмеялась. Так, словно я ей рассказал анекдот года или показал сногсшибательный мем в интернете.

– Ага, модель ростом метр шестьдесят, ты что, живых моделей не видел?

– Не видел. Ну и что?

Бросив мне джинсы и принявшись за футболку, Женя объяснила, что она дизайнер, а работать с Эвелиной – большая честь. И сказала – я забавный. Нет, конечно, в рекламе нужны разнообразные типажи – и дети, и толстые мамаши с прыщавыми подростками, и старенькие бабули, но всё-таки модель – это нечто, не имеющее к Евгении Воронцовой никакого отношения.

Она болтала и болтала, а я смотрел, как ловко двигаются её руки с утюгом, и – в вырез её футболки, когда она наклонялась. Ничего там видно толком не было, но мне стало ещё больше не по себе. Дед был неправ, и в Москве я не взялся адаптироваться, а сразу сошёл с ума? Скорей бы она уже закончила с сушкой, и я бы выдохнул.

– Вообще у нас тут живенько, весело, тебе понравится. Коллектив относительно молодой, креативный. Хотя ты, кажется, не очень общительный? Или это первое впечатление?

– Я не знаю, общительный или нет.

Женя недоверчиво на меня посмотрела, и я сосредоточился на бутылке с колой. Не сжимать её так, что остатки выплеснутся мне на студийный прикид. Я сказал ей правду. Как можно понять, общительный ты или нет, если до этого дня тебе просто толком не с кем было общаться? Да, я считаю, что люди мне не особенно нужны и даже утомляюсь, когда их много. Но вдруг в «Дриаде» работают настолько прекрасные личности, что мне понравится с ними общаться? Зачем заранее объявлять себя социофобом? К тому же дед настаивал, что всё надо попробовать. И это с ним в его шестьдесят семь всё ясно, а мои семнадцать могут развернуть меня ещё куда угодно.

Мы вернулись в фотостудию. Денис обрадовался, что я не успел покинуть здание.

– Ты нам подходишь, – сообщил он. – Так что вперед, работаем. А контракт пока подготовят.

И велел Жене снять с меня все мерки.

Тогда я мысленно умер. Решив для себя – буду терпеть. Контракт – это звучит солидно. Контракт спасёт меня от тёткиных долгов, и, возможно, это будет последний аргумент против побега обратно в Омскую область. Я начну работать, зарабатывать и дед будет мной гордиться. К тому же, если я сейчас удеру, Женю больше не увижу. И что тогда делать с этими странными и внезапными ощущениями, тут возникшими? Я буду словно идиот, который спрыгнул с поезда, не доехав до нужной станции. Куда нужно не попаду, что там вообще происходит – не увижу. А повезёт, так и прибьюсь в полёте. Конечно, стресс от переезда в Москву с края географии и потерю, возможно, вот сейчас возникшей любви с первого взгляда нельзя сравнивать с ударом о железнодорожную насыпь, но именно такое сравнение пришло в голову. Останусь здесь и всё выдержу – будут шансы на дальнейшее, уйду – всё точно закончится плохо.

Пока Женя ходила вокруг меня с сантиметровой лентой, Денис объяснял, что я должен делать, чтобы всё у меня было хорошо и первый раз не стал последним. Требований было мало, но они были всеобъемлющими – безусловное следование командам фотографа, а завтра – режиссёра ролика, такое же безусловное подчинение руководителю проекта Эвелине. Также нельзя было жаловаться, ныть, опаздывать и уходить раньше, чем тебе покажут на дверь. Словом, я должен был быть как робот в фильмах. До того, как робота всё задолбает и он восстанет.

Я согласился, меня долго фотографировали уже в белой рубашке и белых же футболках и с пачкой порошка в руках. Печаль изображать больше не понадобилось, наоборот, я должен был быть очень рад, что эта пачка мне досталась. Подписание контракта, правда, так и не случилось, мне обещали сделать это завтра…

К моменту, когда я покинул «Дриаду», дождь кончился. Я прошёл мимо ресепшн, рассмотрел, наконец, табличку на стеклянных дверях единственного в этом огромном прилифтовом пространстве кабинета. «Генеральный директор Андрей Сергеевич Яковлев». Там, за дверями, судя по всему, прямо сейчас находился мой отец. Женя ушла куда-то, и попрощаться с ней мне не удалось. Но это пустяки – завтра увидимся! Я дошёл до магазина, у которого бросил велосипед, кое-как влез с ним в автобус, судя по яндекс-картам следовавший в нужном мне направлении, и, прислонившись лбом к стеклу на задней площадке, почувствовал, что сердце снова прыгает, будто я преодолел расстояние от деревни до своего дома бегом и ни разу не передохнул. Новая жизнь началась так круто, как и представить было нельзя.

Вечером я снова никак не мог заснуть – позвонил деду, похвастаться что нашёл работу, но поскольку полной ясности пока нет, то подробности будут позже. Соврал, что чувствую себя прекрасно и мне тут даже нравится. Деда было плохо слышно – чтобы связь стала устойчивой, ему нужно было бы выйти из дома, а ещё лучше – подняться по лестнице на крышу. Но главную новость он определённо расслышал. А после звонка я принялся вертеться в постели. Люди ко всему привыкают, и я обязан был уже привыкнуть! Неделя прошла! Кажется, дед был прав, беспокоясь о моей тонкой нервной организации. Я всегда считал себя мужиком, почти таким же, как сам дед, которому всё нипочём. И что? Я оказался не в окопе, не на Северном полюсе, никаких экстремальных условий, наоборот, тут всё куда проще в бытовом смысле, а я не могу заснуть без стука колёс проходящих составов, мне совсем не хочется есть, а всё, что я могу, – пить литрами чай и думать. Даже очередную начатую перед отъездом книгу на телефоне никак не могу дочитать, мне неинтересно, хотя читал я всегда очень много, говорят, научился раньше трёх лет, с тех пор читаю без пауз в любой подходящей ситуации. Не есть, не спать, не читать – это слишком. Пора брать себя в руки.

Я встал, прошёл в спальню тётки, куда предпочитал не заходить. Но именно там был стеллаж с книжками. Возьму первую попавшуюся и заставлю себя в неё вникнуть. Схватив книгу, не зажигая свет, действительно наугад, у себя на диване я обнаружил, что это – дамский роман. Выругавшись, открыл первую главу. Ну если не сдохну на первых двадцати страницах, то не так уж я безнадёжен, просто временное помутнение.

Роман оказался мало того что дамским, так ещё и 18+. И начиналось всё с похождений какого-то мачо, у которого с женщинами не было вообще никаких проблем, все так и стремились завалиться с ним в постель. Описывала его авторша как нечто предельно совершенное и постоянно повторяла: мол, у мужика зелёные глаза. Как будто это было необычным и что-то означало. К двадцатой странице в сюжете не случилось ровным счётом ничего, что можно было считать его развитием. В общем-то ничего, кроме перманентного секса, там не происходило. На девятнадцатой странице этот гигант расслабленно задрых в своём огромном замке, его спящим увидела новая уборщица и влюбилась без памяти. Да-да, если учесть, что главное его оружие – зелёные глаза – во сне не заметишь, влюбилась она, видимо, в задницу. Всё ясно. Потом он проснётся, постепенно втрескается в неё по уши, бросит похождения, и они нарожают ангелочков.

Я отшвырнул книжку, подумав, что в принципе, если с уборщицей все эти сцены будут следовать так же, как в начале, со всеми подряд – одна за одной, текст наискосок можно и прочитать. В чисто образовательных целях – раз тётки эти книги пишут и покупают, что-то же их в таких самцах заводит. Может, пойму, что именно.

Спать теперь хотелось ещё меньше. Я выбрался на кухню, налил себе чай и вспоминал уже только Женю. Всё-таки что это сегодня было? Психоз, который завтра-послезавтра рассосётся, или я теперь буду жить влюблённый в неё с первого взгляда, как пишут в романах сочинители? Ответа на этот вопрос я не знал, потому что до этого не влюблялся. «Первый раз в первый класс», – вспомнились слова Дениса. И «ты красивый» – в Женином исполнении. Кажется, сегодня уснуть у меня однозначно не получится.

3

– Ловишь его и берёшь на руки, потом вместе становитесь вот тут, – объяснял режиссёр.

Сценка была нехитрая – сначала старший брат приходит с тренировки и бросает матери под ноги вонючую форму, потом средний является из школы в рубашке в потёках шариковой ручки, а следом мамаша забирает из сада малого – в красках, фломастерах и слоях засохшей еды. То ли святая, то ли малахольная женщина вместо того, чтобы навешать двум старшим подзатыльников и заставить их приводить своё барахло в порядок, а заодно приучать к порядку младшенького, всё это стирает лично замечательным порошком. Потом неприспособленные к жизни дебилы улыбаются и выстраиваются за маминой спиной. У неё в руках моющее средство, у старшего – малой. Идиллия. Хорошо, хоть не вернулся батя этого семейства в каком-нибудь мазуте. Или счастливая героиня – одиночка, или батя не настолько невменяем и стирает себе сам.

Мелкий, которого мне надо было таскать на руках, был лёгкий, но очень шустрый и постоянно крутился, норовя пнуть меня в живот. Других неудобств от съёмки я не зафиксировал.

Разве что одно – в какой-то момент в студию заглянул лично Андрей Яковлев. Узнать он меня, конечно, не мог, это только в дурацких сериалах, которые обожала сторожиха школьного интерната, я был бы его точной копией и он с порога что-то бы заподозрил. Но я похож на мать, и обошлось. А явился он поздравить героиню, играющую нашу маман, с тем, что агентство вот сейчас заключает договор с крупным производителем йогуртов и она непременно снимется в этой рекламе. А я подумал – надеюсь, меня не выберут снова её старшим сыном. Пока они там отснимут распитие этого йогурта, меня точно им стошнит. При виде биологического отца я ощутил что-то непонятное и подумал: просто эта «Дриада» создана, чтобы дарить людям невнятные ощущения. Я не обрадовался, не расстроился, но внутри-таки дрогнуло. Выглядел папаша внушительно, а улыбка у него была очень даже доброжелательная. И не скажешь сразу, что гад. Ладно, позже разберусь, что он собой представляет.

Но… мой первый раз в «Дриаде» мог сделаться и последним. И это я понял, когда работа в студии закончилась, за моими экранными братьями подтянулись родители, а меня Эвелина повела подписывать контракт. На этот раз наряд на ней был другой, но такой же объёмный и загадочный.

В отделе кадров мой паспорт произвёл неожиданный эффект.

– Ты несовершеннолетний? Ты же говорил, что окончил школу! – возмутилась Эвелина, словно я ей врал, будто мне тридцать, а оказался шестиклассником.

И она, и тётка в желтой блузке, накануне выловившая из толпы моделей курьера Зайцева, смотрели на меня и ждали объяснений.

– Мне будет восемнадцать в декабре, – сказал я. – Просто немного раньше отдали учиться.

– Тогда нам нужна твоя мама! – заявила жёлтая. – Чтобы подписала за тебя.

– Мама умерла семь лет назад.

– Отец?

Подпись моего биологического отца уже стояла на документе, и я отвел глаза:

– Прочерк в свидетельстве о рождении.

– Тогда у тебя должен быть опекун! – Эвелина вглядывалась в меня всё пристальнее, и я понял – карьере неопрятного сыночка героини пришёл финиш.

– Мой опекун – дедушка. Он живёт в Омской области. Я приехал сюда учиться в институте, подал документы, жду зачисления. Других родственников у меня нет, дедушка сюда ничего подписывать не поедет. Я вам не подхожу?

Мы уставились друг на друга. Эвелина что-то там решала, а я мысленно принялся искать работу курьера, но взгляд не отводил. Тут ведь Женя! Второй день убедил меня – это не заскок, на меня, как в киношках и литературе, рухнуло вдруг большое чувство. Светлое или нет, покажет время, но оглушило меня знатно. В студии она стояла в углу, далеко за спиной дядьки с камерой, но улыбался я сегодня точно не оттого, что выдуманная мамка отстирала мне выдуманные пятна с рекламного барахла. Улыбался я Жене, пусть она этого не знала. И любовался ею, сегодня она была в цветастом платье, и платье ей шло даже больше, чем брюки.

– Что-нибудь придумаем, – наконец выговорила Эвелина, – сумма устраивает?

Я снова посмотрел в контракт, в графу, на которую внимания не обратил, потому что любая сумма лучше, чем ничего. Но там была такая цифра, что я тут же убедился – я очень прочный и невозмутимый, копия деда! Было от чего рухнуть в обморок, но я не рухнул, только закивал активнее, чем нужно.

– Не слышу, – Эвелина вздохнула.

– Устраивает!

– На кого учиться-то собрался?

– На инженера железнодорожного транспорта. Хотелось бы.

– О господи, – почему-то пробормотала она и ушла, обещав подумать, как бы мне остаться тут работать, такому несовершеннолетнему, но подходящего ей типажа.

Вскоре мне сказали, что я могу отправляться домой, а явиться должен завтра. Ролик, оказывается, обычно снимается в нескольких вариантах. Завтра к нашему киносемейству добавится всё-таки батя, а младшего пацана сменят на девчонку. Моя роль от этого не изменится, я буду всё тем же спортивным вонючкой. Ну и ладно. Главное – меня оставили!

Выходя из здания, я чуть не столкнулся с затормозившей на проходной Женей. Женя тащила за собой огромный клетчатый чемодан на колёсиках. Я автоматически перехватил его ручку. В моей вселенной девушки не носят ничего тяжёлого, когда рядом мужик. Даже если это тяжёлое на колёсиках.

– Надо этот гроб куда-то спрятать, – объяснила Женя, – припарковала в мастерской, но Эвелина развопилась, что мы превращаем офис в общагу. То Денис тут ночует, поссорившись с женой, то вот я заселяюсь внаглую.

– Гроб?

– Символ моего почившего детства в кругу любящей семьи, – усмехнулась Женя. – Если вкратце – меня выгнали из дома. К вечеру, конечно, что-нибудь соображу, но пока я бомж. О, камера торгового центра подойдёт!

– Стоп, – сказал я, потому что она собралась ручку у меня отнять и пойти в какой-то торговый центр. А ситуация сложилась просто немыслимая – я могу не просто разглядывать Женю, а помочь ей. По-настоящему! – Я могу забрать вот это и привезти к себе. Это лучше, чем оставлять где попало. Я дам тебе адрес, и приедешь после работы. Тут даже недалеко.

– Серьёзно? – Женя принялась выискивать в моих глазах нечто – то ли опасалась обнаружить признак, что я шучу, то ли прикидывала, достаточно ли надёжен для её чемодана.

– Вряд ли я сопру твои платья, они на меня не налезут.

– Очень выручишь, – обрадовалась она. – Тогда я поищу, куда бы закинуть свою тушку на ночь, и заберу его.

Я посмотрел поверх её плеча и как можно спокойней предложил:

– Ночевать тоже можно у меня. И вообще… жить. Я всё равно один в двух комнатах и собирался искать квартирантов.

Изо всех сил стараясь выглядеть не озабоченным маньяком, который завлекает бедную бездомную девушку в своё логово, я изобразил достаточную степень равнодушия.

– Ха, что бы сказал мой папенька, – Женя поправила фенечки на запястье, – ещё утром он был уверен, что я останусь на улице и к вечеру приползу в лоно семьи, умоляя меня простить! Ну хорошо, от таких предложений не отказываются. До встречи, потенциальный сосед.

Женя вернулась в агентство, а я поволок её чемодан к маршрутке, радуясь, что ещё не починил велосипед. С таким клетчатым крокодилом на нём далеко не уедешь. Хотя всё равно ремонтом стоит заняться как можно скорее.

Придя домой я, пожалуй, впервые к этому дому присмотрелся. Одну из комнат тётя использовала как свою спальню, вторую – как гостиную. Спальня была поменьше, в ней стояла широкая кровать, шкаф для одежды, книжный стеллаж и столик-трюмо с зеркалом. На столике в слое пыли теснились флакончики с духами и коробочки ещё с чем-то. За неделю я посетил эту комнату только дважды, когда только приехал и вчера, зайдя за книгой. Во второй комнате располагался диван, несколько секций мебельной стенки с посудой и прочим мной ещё не идентифицированном имуществом и – пианино. Над пианино висели фотографии – в основном тётя Ира и её муж. Муж у неё был военный. Среди прочих снимков была ещё фотка моего прадеда, того самого железнодорожного обходчика, что получил от государства наш дом и вырастил в нём деда и его сестру. Прадед на фото с женой и тогда ещё единственной дочкой Ирой. Рядом фотка, где Ира уже с Витей, моим дедушкой. Ира старше на десять лет, в строгом тёмном платье и с огромными бантами, а дед – крайне смешной, совсем мелкий, в одежде не по размеру и с игрушечным зайцем в руках. Моя мама тут тоже была, и тоже снимок из её школьных ещё времён. Банты, портфель и белые гольфы. Своё фото, как ни странно, я тоже обнаружил, засунутое за стекло в мебельной стенке. Я на нём один, и сделали это фото как раз в Москве, на Красной площади. Я этого не помню, потому что был слишком мал. Видимо, тёте Ире нравились именно детские фотографии.

Ещё над пианино болтался календарь за прошлый 2014 год. Теперь его можно было выбросить. Выбрав неделю назад именно эту комнату для существования, я нашёл в одном из шкафов постельное бельё, а пол здесь, в прихожей и на кухне всё-таки помыл. На этом моё обустройство закончилось. Сейчас мне показалось, что в квартире слишком грязно, чтобы привести сюда такую замечательную девушку, как Женя. И я принялся уже внимательнее обыскивать окрестности. У тёти должен был быть пылесос, а не только лишь ведро и швабра, на которые натыкаешься сразу, стоит зайти в санузел.

Пылесос в итоге я нашёл как раз в спальне – прятался за кроватью. Пропылесосив везде, я протёр пыль на всех видимых поверхностях, налил в ведро воды и признал: если ещё и вымыть пол, всё будет не так уж печально.

Женя явилась, когда я жарил картошку. Самому есть мне по-прежнему не очень хотелось, но я решил и с этим бороться. Неделю уже сижу на чае и воздухе. Ну начнет меня шатать в кадре рекламы, чего я этим добьюсь? Надо жить как обычно и вести себя как обычно. А вечером мы с дедом чаще всего как раз жарили картошку. И её я купил, как только приехал, до того как понял, что в меня ничего не лезет.

– Вкусно пахнет, – заявила Женя с порога, и я пригласил её на кухню.

– Итак, немного о себе, – завела она разговор, как только я разложил еду по тарелкам. – Ну, чтобы бы знал, что я не скрываюсь от органов и за мной не прибежит бывший с топором. Я – педагогический провал моего семейства. В то время, как папа с мамой спали и видели меня с дипломом совершенно определенного института, я после девятого свалила в колледж на дизайн. Пока я училась в колледже, предков колбасило, но умеренно – ждали, что я одумаюсь. Но я недавно получила диплом и объявила, что остаюсь в рекламе. Дизайн в рекламе – то, что я люблю и чем хочу заниматься всю жизнь. Тогда папенька решил на меня надавить и сказал: или ты, Евгения, поступаешь куда надо или… нам тебя не надо. И я гордо ушла в степь, оставив родителям в утешение старшего брата, доучивающегося как раз там, где всем было нужно.

Я смотрел в окно. Степью там и не пахло. За Женю было немного обидно, что родители её так не оценили. Но при этом я был эгоистично рад. Не выгони её отец, она бы тут не оказалась. Хотя ведь он может и передумать, прогнуться и дочку вернуть.

– Так что, мой молчаливый друг? – спросила Женя. – Предложение снять у тебя жильё в силе?

Я кивнул:

– Конечно.

– И… сколько возьмёшь?

Что за город, на каждый второй вопрос я не знаю ответа! Как же просто и понятно жилось раньше.

– Я вот посмотрела, – Женя набрала что-то на своём телефоне и сунула этот телефон мне. – Вот примерно ценник за комнату с прилагающейся старушкой в соседней. Но, конечно, у тебя есть свои соображения. Излагай.

– Есть, – выдохнул я и назвал сумму вдвое меньше той, что в телефоне. Чтобы она уже точно не ушла. Я мог бы пустить её и бесплатно, но в последний момент испугался: тогда она точно решит, что я маньяк. Бесплатный сыр бывает только в мышеловке.

– Тогда обсудим дополнительные условия?

Женя поднялась, прошлась по комнатам, заглянула в санузел и всё говорила: мол, обычно договариваются о дежурствах на общей площади, делят полки в холодильнике, разрешают или нет пользоваться квартирантам микроволновкой, а иногда не позволяют развешивать бельё над ванной или приводить парней.

– Парней не надо! – в этом я был уверен. Наверное, её бельё над ванной я тоже был видеть не готов, но это стоило ещё проверить. С парнями же было всё однозначно.

– Главное, не устанавливать очередь на готовку, – заключила Женя внезапно. – Это я не потяну. Я умею только класть колбасу на хлеб. Дома готовила домработница, а я всю жизнь эстетически развивалась – художка, музыкалка. Не научилась даже пельмени варить. Настроено?

И кивнула на пианино. Я в очередной раз пожал плечами и мысленно себя проклял – реально веду себя как придурок из кустов, который и говорить не умеет. Маугли.

– Я не знаю, я сам тут только неделю. Вроде тётя Ира любила играть, она и учеников когда-то брала.

Женя подняла крышку и пробежала пальцами по клавишам.

– Вполне.

И что-то заиграла.

Я прислонился к шкафу за её спиной. На шее сзади у Жени была чуть заметная родинка. Я отвернулся и принялся смотреть в окно на уже успевшие осточертеть дома. Происходило волшебство. Со мной – такая девчонка! Она играет такую музыку! Пусть я и понятия не имею, что именно. Конечно, она никогда не влюбится в меня хотя бы потому, что уже закончила колледж, а значит, ей лет двадцать, я для неё наверняка просто малолетка, да ещё и дикий, даже не деревенский, а хлеще. Два жилых дома на остановочном пункте. В одном я и дед, во втором – два брата, работающие на Севере вахтами. Когда дядя Юра на вахте, дома бухает дядя Ваня. И наоборот. И третий дом, где давно и жильцов не осталось, и дом ветшает и вот-вот развалится… Я не могу ей понравиться. Я вообще вряд ли кого-то заинтересую, хотя у меня такой, как утверждает Эвелина, редкий оттенок глаз…

Сейчас я был согласен готовить Жене еду, мыть за ней пол и делать вообще всё сам, без всяких дежурств. Разве недостаточно того, что я втрескался, а объект моей первой любви вдруг раз – и вселяется в соседнюю комнату?

– Ладно, сосед, – Женя закрыла пианино. – О дополнительных условиях поговорим, когда ты их сформулируешь. Как неопытному арендодателю даю тебе время.

Потом полезла в свою сумочку и вытащила деньги:

– За первый месяц вперёд, как полагается. Специально сняла наличку, потом скажешь номер карты.

И положила купюры на пианино, мол, вечерами в руки не дают. Я метнулся в кухню – мыть тарелки. Деньги остались на пианино.

Мыл и думал – не усну. Теперь даже краткий сон мне не светит. Буду всю ночь думать о Жене в тёткиной спальне.

Она ушла и принялась там что-то рисовать, потом я слышал, как сходила в душ и вернулась застилать кровать бельём, которое я бросил поверх покрывала. Я весь вечер прислушивался, определяя, что она делает, и собирался заниматься этим всю ночь, но неожиданно для себя вдруг отрубился и проснулся даже не раньше положенного, а от звонка будильника на телефоне.