«Шел в комнату – попал в другую…». Статьи и заметки архивиста и комментатора

2.2. Другой способ уподобления авторской и народной точек зрения – переход автора на позицию носителя народного сознания493. Он совершается с помощью стилистического приема сказа. Чаще всего изложение поверий Блок дает без пояснительных слов, отделяющих народного сказителя от автора. Вот один из примеров такого препарирования цитаты:

У галицких русинов рассказывают, что знахарь, желающий сделать кому-нибудь зло, произнося заговор, втыкает нож по рукоятку в порог первых дверей хаты <…> или под порог этих дверей, и зачарованное лицо, схваченное вихрем, до тех пор носится по воздуху, пока заклинатель вздумает медленно вытянуть воткнутый им нож (Потебня)494.

Блок снимает слово «рассказывают» и кавычки, и поверье принимает реальный, невымышленный характер:

…у галицких русинов знахарь втыкает нож по рукоятку под порог первых дверей хаты; тогда зачарованный, схваченный вихрем, носится по воздуху до тех пор, пока заклинатель не вытянет потихоньку из-под порога воткнутый нож (V, 44).

Точно такой же переработке в статье о заговорах подвергаются текст П. П. Чубинского (о «чарах на безголовье врага»), рассказ Е. Р. Романова (о белорусских знахарях) и т. д.495, что дает основание считать изъятие Блоком авторских пояснений и кавычек конструктивно значимым496.

2.2.1. Встречаются случаи более сложной, двойной перекодировки текста источника. Мы имеем в виду незакавыченную цитату из исследования М. Запольского «Чародейство в северо-западном крае XVII–XVIII в.», в котором приводятся выдержки из протоколов знаменитых процессов над ведьмами – показания свидетелей и постановления суда, приписывающие обвиняемым сверхъестественные свойства. По словам многих свидетелей, отмечает автор статьи, «ведьмы отличались свойством летать», им «сами же подсудимые приписывали необыкновенную физическую силу». Далее исследователь останавливается на народном «убеждении, что у некоторых ведьм на теле есть признаки принадлежности к таковым», и тут же приводит выписку из приговора суда:

…неопровержимое доказательство виновности одной подсудимой, Люции Войцюлихи, суд усмотрел в том, что на теле ее оказались «дьявольские пятна, руки от плеч и ноги от колен были синие, налитые кровью, измученные». Она признана была несомненной ведьмой <…> между тем, как на самом деле эти пятна остались на ней после пытки497.

Блок снимает двойные кавычки, не ссылаясь ни на протокольный, ни на исследовательский текст:

Свойства ведьм еще страшнее. Они умеют летать и обладают чрезвычайной физической силой; на теле у них дьявольские пятна, руки от плеч и ноги от колен – синие, налитые кровью, измученные (V, 41).

Суеверия, приведенные в статье Запольского, не могли не ассоциироваться в сознании Блока с воспроизведением схожих поверий в миргородских повестях Гоголя498. Полигенетичность цитаты (вероятно, неосознанная) реализует на уровне поэтики принцип изоморфизма фольклорных и литературных источников, хотя на уровне «идей» поэт устанавливает в статье о заговорах иерархию между магией, «где блещет золото неподдельной поэзии» (V, 37), и «книжной», «бумажной» литературой.

2.2.2. С иным знаком сопоставляются литературные и фольклорные цитаты в маргиналиях Блока на учебнике Галахова. К пересказу О. Миллером эпизода из былины об Илье Муромце («отложил Илья книгу евангельскую» и, запросив у князя Владимира коня, отправился «прямо выручать Киев») Блок делает помету: «Крест и меч – одно» (цитата из «Дракона» Вл. Соловьева). Аналогичную приписку он делает к цитате из народной песни о гибели воина: «Мать плачет – как река льется <…> Молода жена плачет – как роса падет: красно солнце взойдет – росу высушит» (подчеркнуто Блоком). На полях книги поэт отмечает: «Увы – утешится жена» – стих Некрасова («Внимая ужасам войны…»)499. Это указание на фольклорные источники стихотворений осложнено функциональным использованием литературных цитат: они приведены в качестве комментария (метаязыка) и выступают как первичные по отношению к фольклорным текстам, более адекватно выражающие «миф о мире».

2.2.3. В группу образов, изоморфных русским фольклорным, Блок включает и античные мифы. К фразе в том же учебнике Галахова о русских сказках: «Царь загадывает загадки», – он делает приписку: «Эдип»500. Подобная архетипизация античных образов встречается в статье о заговорах, где русский знахарь возводится к «умершему богу Пану» (V, 43), а «час заклятия» уподобляется дионисийским оргиям (V, 47).

3.0. До сих пор были рассмотрены случаи «переработки» цитат, взятых из определенного и одного источника. Однако в текст «Поэзии заговоров и заклинаний» введены факты и образы, восходящие сразу к нескольким записям, например поверье о русалке501, рассказ о чаровании злаков, о значении узлов в заговорах и т. д. Часто эти образы представляют собой «монтаж» из реминисценций502. «Чаровать можно чем угодно, – пишет Блок, – взглядом, шепотом, зельями, подвесками, талисманами, амулетами, ладанками и просто заговором…» (V, 48). За основу он взял стилистическую формулу Запольского: «Чаровать можно было посредством: заговора, взгляда, каких-то особых таинственных действий, предметов, напитков и, наконец, „зелья“»503. Фраза дополняется «колдовскими приемами» из других работ, в частности из Даля, который приводит следующий перечень «симптоматических средств»: «Сюда же принадлежат подвески, привески, подвязки, талисманы, амулеты, ладанки и проч.»504.

3.1. Полигенетический фольклорный образ в статье тождествен поэтической реминисценции, о чем свидетельствует его особая индивидуальная трансформация. Рассмотрим это на примере изложения Блоком поверья, связанного с так называемыми чарами на след.

Оно приводится уже в начале статьи:

В этом вихре, который крутится на дорогах, завивая снежные столбы, водится нечистая сила. Человек, застигнутый вихрем в дороге, садится, крестясь, на землю. В вихревых столбах ведьмы и черти устраивают поганые пляски и свадьбы: их можно разогнать, если бросить нож в середину вихря: он втыкается в землю, и поднявший его увидит, что нож окровавлен. Такой нож, «окровавленный вихрем», необходим для чар и заклятий любви, его широким лезвием осторожно вырезают следы, оставленные молодицей на снегу (V, 38).

Можно было бы показать, как при изложении этого поверья, распространенного во многих уездах, Блок соединяет, «монтирует» детали из записей Даля505, Забылина506 (который, в свою очередь, пересказывает Сахарова507 и др.), Чубинского508 и Ефименко509, но более любопытно отметить характер их искажения. Во всех вариантах поверья говорится о столбах пыли на дорогах и просеках и о вырезании следа, оставленного на влажном песке, на земле, на утренней росе и в том числе на снегу. Блок под воздействием индивидуально-поэтических ассоциаций придает чарованию исключительно «зимний колорит»: на дорогах завиваются «снежные столбы» и колдовство совершается над следом, оставленном «на снегу» (ср. параллельно создававшийся цикл «Снежные маски»)510.

Примечательно, что процитированное поверье встречается в статье в том же блоковском преломлении еще раз, но уже в свернутом виде: «…стерегут недруга, – пишет поэт, перечисляя черты повседневного, проникнутого поэзией быта русского народа, – точат широкий нож в снежной пыли» (V, 56). Почти дословно оно переходит из статьи в стихотворение «Русь»: «И девушка на злого друга / Под снегом точит лезвие»511. В качестве постскриптума интересно отметить последовательную подмену в колдовстве активного мужского/женского начала. В первой из приведенных цитат вырезается снежный след, оставленный «молодицей», в следующей из процитированных записей введен неопределенно-личный оборот; в стихотворении – колдовство совершает девушка, что соответствует динамическому женскому началу в лирике и драматургии Блока этого периода (образ «Снежной маски», Фаины).

4.0. Итак, мы рассмотрели два полярных способа обращения Блока к источникам статьи. С одной стороны – это реминисценции и цитаты из научных текстов, где сказывается инерция студенческих компиляций. С другой – поэтическая переплавка фольклорных образов, оказавших влияние на образ родины «второго тома» лирики512.

Анализ цитатного фона позволил также выявить корпус текстов (не отмеченных на метауровне), которые, являясь «ближайшими» источниками, занимают особое положение среди научных и фольклорных источников. Это прежде всего упомянутые работы Даля, Щапова513 и Буслаева, значение которых не исчерпывается набором заимствованных фактологических сведений.

4.1. Свидетельством глубинного усвоения этих текстов может служить случай их использования, аналогичный обращению к фольклорным источникам.

Всего больше кудеснических поверий сохранилось на севере, среди лютой и недоступной природы, – пишет Блок. – Много преданий перешло от чудских племен, – они были известны своими волшебными познаниями (V, 41).

Процитированный отрывок – уже отмеченный выше «монтаж» реминисценций. Начало и конец его восходят к следующему месту из книги Даля:

Север наш искони славится преимущественно большим числом и разнообразием поверий и суеверий о кудесничестве разного рода. Едва ли большая часть этого не перешла к нам от чудских племен514.

Однако пейзажная зарисовка отсылает еще к одному источнику. Приведенный фрагмент – рецепция из «Исторических очерков» А. П. Щапова, многие страницы которых посвящены поэтическому описанию величественной и суровой северной природы. Повествуя о том, как «проторялись» вслед за «отшельниками-чудотворцами» русские переселенцы на север, сквозь «леса дремучаи», вдоль «широких рек и топучих болот», исследователь русского раскола касается вопроса о взаимоотношениях христиан с «белоглазой чудью» и другими языческими народами, славящимися своими волхвами. «В этой-то лесной и водной стране, – пишет он, – рассказывались в Древней Руси любопытные легенды»515.

Поэтическим аналогом к фрагменту из блоковской статьи служит пейзаж в стихотворении «Русь», образы которого, по свидетельству самого Блока, восходят к тексту «Поэзии заговоров и заклинаний»516:

Русь, опоясана рекамиИ дебрями окружена,С болотами и журавлями……Где разноликие народы…517

В дальнейшем, в лирике «третьего тома», «лесная и водная» разновидности русского пейзажа выступят в качестве метонимических субститутов образа России, являясь, в определенной мере, автореминисценциями из стихотворения «Русь» («Задебренные лесом кручи…», «Река раскинулась…»518). Таким образом, устойчивая «северная» окраска образа Родины в творчестве Блока начиная с зимы 1906/1907 года (факт, отмеченный исследователями519) восходит не только к фольклорным и древнерусским текстам, но и к фольклористике середины XIX века.

4.2. В блоковской статье находит отражение полемический пафос, присущий ранним исследователям народного творчества, – например, резкое выступление поэта против сквозившего в науке отношения к заговорам как к суеверью520 («…забывать и изгонять народную обрядность – значит навсегда отказаться понять и узнать народ» – V, 45). Эти мысли, звучащие анахронизмом в фольклористике XX века, вводят в статью публицистический круг проблем, связанных с вопросом «народ и интеллигенция». Вместе с тем они явно соотносятся с полемикой середины предыдущего века между исследователями – собирателями народного творчества славянофильской ориентации и представителями позитивистской и либеральной критики, расценивающими заговоры как свидетельство темноты и невежества русского народа521. К ранней романтической традиции в фольклористике восходит и представление о народе как о некоем абсолютном и неподвижном начале, отразившееся в тексте блоковской статьи522, и само восприятие народного творчества только в его архаическом пласте магически-обрядовых действий (о чем свидетельствует выбор темы)523.

4.3. Общеромантическая трактовка проблемы народности включала в том или ином виде модификацию руссоистской антитезы «человек природы» / человек современного сознания. В этих-то категориях и ставится в статье о заговорах проблема «народ и интеллигенция», полемически заостренная против символистского отъединения искусства и жизни (антитеза, восходящая, в свою очередь, к романтической традиции). Одним из частных аспектов поставленной в статье проблемы является вопрос о единстве древнего сознания и природы, решение которого близко к соответствующим рассуждениям А. П. Щапова.

Природа, – пишет исследователь, – явилась человеку могучею силою, требующею полного и безотчетного подчинения, и матерью, которая вскормила его собственной грудью. Он признавал ее за нечто высочайшее и повергся перед нею с смиренным чувством младенческого благоговения. Человек был еще дитя <…> для него не существовал анализ. Вся природа представлялась ему цельною <…> он любил природу с детским простодушием и с напряженным вниманием следил за ее явлениями <…> В ней находил он живое существо, сочувствующее человеку, в ней видел он родное524.

Ср. у Блока:

Человек ощущал природу так, как теперь он ощущает лишь равных себе <…> пел, молился и говорил с нею <…> Она, так же как он, двигалась и жила, кормила его как мать-нянька <…> Он подчинялся ей, когда чувствовал свою слабость; она подчиняла его себе, когда чувствовала свою силу <…> он жил с нею в тесном союзе, чувствуя душу этого близкого ему существа… (V, 36–37).

Таким образом, анализ цитатного фона статьи о заговорах дает прямые указания не только на источники блоковских стилистических решений (в задачу первых исследователей, как и в задачу поэта, входило эстетическое сопереживание текстов; с помощью эмоционального, образного языка они стремились передать художественный и этический смысл народного творчества525), но и истоки «фольклористической концепции» поэта.

5.0. В задачу настоящей работы не входили ни реконструкция во всех деталях блоковского решения проблемы народности, ни анализ ее эволюции, ни выявление дальнейших творческих импульсов, идущих от этих фольклорных занятий. В качестве итога хотелось бы лишь еще раз обратить внимание на специфику использования реминисценций из научных трудов в «филологических» работах поэта. Начиная с этой статьи, функция цитат не исчерпывается традиционным научным применением их в качестве «правдивого» (подтверждающего авторскую мысль) или «лживого» (требующего опровержения) слова526, а совпадает с функцией поэтической реминисценции, одновременно провоцирующей актуализацию публицистической направленности статьи. Этот способ обращения к научным источникам сказывается в следующей филологической работе Блока – в статье и комментарии к сборнику «Стихотворений» Ап. Григорьева, где, кстати сказать, получает развитие намеченное в статье о заговорах противопоставление фольклора и литературы (также идущее от романтической фольклористики). Правда, в понятие народного искусства в работе 1915 года включен уже «некнижный» пласт современного народно-индивидуального творчества: городской романс, цыганские песни Григорьева, исполняемые на подмостках площадного театра527.

Блок – участник венгеровского издания Пушкина528

I

Блоковский комментарий к лицейским стихотворениям Пушкина неоднократно привлекал внимание исследователей529. Наиболее интересный и обстоятельный разбор его содержится в четвертой главе обширной статьи (по существу, монографии) З. Г. Минц «Блок и Пушкин»530. На основе детального анализа критико-публицистических высказываний поэта и его полемики с академической пушкинистикой исследователь выявляет ряд принципиальных установок Блока-литературоведа.

Между тем во всех перечисленных работах детальная характеристика научных качеств комментария отсутствует. До сих пор не сделан анализ цитатного пласта комментария, что позволило бы установить полный список источников, не проведено других предварительных разысканий, без которых в равной мере голословно звучат как утверждение А. Л. Дымшица (повторенное в работах последних лет531) «о серьезности пушкинских штудий поэта»532, так и резко негативная оценка работы Блока – «в высшей степени поверхностная» и непрофессиональная, – прозвучавшая в пушкинистике двадцатых годов533.

Для корректировки вопроса о научной компетенции Блока-пушкиниста следует в первую очередь реконструировать основные принципы издания, которым поэт обязан был следовать, комментируя раннюю лирику Пушкина.

***

Издание шеститомного собрания сочинений Пушкина в серии «Библиотека великих писателей» было первым пушкинским начинанием С. А. Венгерова, известного библиографа, публициста и редактора. Репутация «крупнейшего пушкиниста» утвердилась за ним лишь несколько лет спустя, благодаря успеху этого издания и деятельности Венгерова по организации знаменитых пушкинских семинариев.

Когда задуманное собрание сочинений «приняло реальные очертания»534, редактор обратился за помощью к авторитетным пушкинистам. Наиболее деятельными его сотрудниками с первых же дней стали Н. О. Лернер, В. Я. Брюсов и П. О. Морозов.

Приступая к изданию, Венгеров мало беспокоился о вопросах текстологии и комментирования первого тома. Обширная переписка его с пушкинистами за апрель-декабрь 1906 года, сохранившаяся в архиве (ИРЛИ. Ф. 377), почти не содержит размышлений по этому поводу (исключение составляют письма к Брюсову – о чем ниже). В ней обговариваются темы статей биографического и историко-литературного плана, ведется отбор иллюстративного материала, как будто речь идет не о собрании сочинений поэта, а о «роскошном» сборнике исследований о Пушкине. Это дает основание предположить, что Венгеров вначале собирался, вслед за П. О. Морозовым и П. А. Ефремовым, воспользоваться для первого тома своего популярного издания текстами и комментарием академического собрания сочинений Пушкина.

Текстологический авторитет академического издания был, однако, поставлен под сомнение В. Я. Брюсовым535. Свою позицию он изложил в известных письмах Венгерову536. Напомним ее вкратце.

Наиболее дискуссионным с точки зрения науки того времени был поставленный поэтом-пушкинистом вопрос об основном тексте лицейских стихотворений. Возражая против интерполяции в ранние редакции стихотворений Пушкина поздней правки из автографов, практиковавшейся в академическом и последующих изданиях (Морозова и Ефремова), Брюсов настаивает на том, что «текстом лицейских стихотворений должен быть признан тот, который дал поэт-лицеист, а не автор „Бориса Годунова“»537.

Исключительное поэтическое чутье помогло Брюсову, при отсутствии в науке того времени самого понятия «авторская воля», сформулировать принцип публикации ранней лирики поэта, который вполне соответствует современной научной методологии. В письмах к Венгерову он предлагает тексты, не опубликованные при жизни поэта, печатать «в последней лицейской обработке» (среди лицейских стихотворений их большинство); напечатанные же при жизни Пушкина и с его ведома – по последней публикации в собраниях сочинений 1826 и 1829 годов, а не вошедшие в собрания – «по журнальному тексту, из которого удалены: а) чужие поправки, б) явные ошибки, опечатки и т. под.»538.

Как же отнесся к текстологическим предложениям Брюсова Венгеров? Под влиянием первого письма поэта, где бегло отмечалась неисправность текстов академического собрания сочинений Пушкина539, редактор предлагает ему сделать сверку текстов по рукописям Румянцевского музея540. Однако, поставленный издательством в жесткие хронологические рамки (в начале июля должен был начаться набор первого выпуска, а доступ в архивохранилища в летнее время оказался ограничен), Венгеров вынужден был вернуться к первоначальному плану, а именно: «спокойно приступить к печатанью текста по Академическому изданию», – о чем он сообщает Брюсову в следующем письме541.

Здесь же Венгеров предлагает разделить примечания на две части: историко-литературные и реальные примечания помещать сразу после текста соответствующего стихотворения, а сводку «других редакций и вариантов», требующую проверки по черновикам и автографам, перенести в конец тома в специальный раздел «История текста», и, «буде какая-нибудь ошибка и будет уловлена, ее можно будет оговорить»542 там. При этом редактор наивно полагает, что текстологическая работа по первому тому сводится лишь к переводу напечатанных в академическом издании текстов на «пушкинское правописание», к расшифровке непрочитанных и уточнению не точно прочитанных слов. Симптоматично полное совпадение этой текстологической программы с замечаниями Н. О. Лернера в рецензии на якушкинский второй том академического издания, писавшейся как раз в это время: рецензент отмечает неточность передачи орфографии Пушкина и выражает сомнения по поводу расшифровки некоторых черновиков543. Вообще же смысл работы с автографами редактор видит не столько в проверке «в высшей степени добросовестной» работы Майкова и Якушкина, сколько в получении «общего оптического впечатления от интенсивности отметок текста»544.

В ответ на письмо Брюсова545, содержащее резкое несогласие с «повторением текста Академического издания» и четкую формулировку изложенных выше текстологических принципов, Венгеров высказывает свой критерий выбора текста:

Эстетическое впечатление от моего будущего издания все-таки должно перевешивать соображения историко-литературные. Решил я поэтому печатать все стихотворения в том виде, как он <Пушкин. – К. К.> сам их пускал в печать, и только в примечаниях давать их первоначальную редакцию546.

«Историко-литературные соображения» в такой формулировке явно противоречат «эстетическим»: как уже отмечалось, зрелый Пушкин «пускал в печать» лицейские стихотворения избирательно, поэтому ранние редакции должны были составить большую часть основного текста, а не «даваться» в примечаниях.

Это противоречие отмечает в ответном письме Брюсов и, присоединяясь к решению корреспондента «печатать стихи Пушкина в том виде, как он их пускал в печать», еще раз предостерегает редактора от введения в текст комбинированных редакций: «Решительно же должно восстать против внесения в текст тех поправок 1826 г., которым сам Пушкин не дал места в печати»547. И на этот раз Венгеров уклоняется от четкого ответа:

Позвольте пока ничего не отвечать по вопросу о тексте, – пишет он Брюсову в ответном письме от 15 июня. – Когда я получу тот текст, который Вы считаете нужным поместить, я сообщу Вам свое отношение к этому. Так как мы в общем столковались с Вами о принципах печатанья текста, то не думаю, чтобы вышло между нами какое-либо разногласие548.

Но разногласия уже наметились. Руководствуясь эстетическими соображениями, Венгеров предпочитает в конце концов печатать лицейские стихотворения «не в первоначальном виде, а исправленном»549, т. е. в большинстве случаев возвращается к текстам академического издания. Не случайно Брюсов, вынужденный изменить текст выбранных им стихотворений, пишет редактору 23 ноября: «Вам придется набрать „мои“ стихи по тексту Акад. изд. и прислать мне корректуру»550. Только относительно трех стихотворений поэт продолжал настаивать на ранних редакциях, но и в этом случае Венгеров принимает компромиссное решение551.

Итак, к декабрю 1906 года, то есть к моменту привлечения к комментированию Блока, сомнения Венгерова разрешились в пользу традиционной подачи текста лицейских стихотворений, с максимальным учетом поздней правки, о чем он (правда, довольно обтекаемо) сообщает в преамбуле к первому тому552. «Установление» основного текста делает сам редактор. «Самая важная заслуга, принадлежащая, нужно заметить, исключительно редактору, – это усердная забота о выявлении настоящего пушкинского текста»553, – сообщал со знанием дела Н. О. Лернер в рецензии на первый выпуск издания. Для этой цели Венгеров в середине декабря (после выхода первого выпуска) предпринимает поездку в Москву, где «спешно и интенсивно» работает в Румянцевском музее554, вероятно, над текстами стихотворений Пушкина для второго и третьего выпусков. О том, что основной текст готовил Венгеров, свидетельствует и сохранившаяся в его фонде расклейка текстов академического издания (в составе наборной рукописи первого тома) с правкой текста исключительно рукою редактора.

Сводку вариантов для последнего раздела тома (по фотокопиям, спискам и подлинным рукописям) Венгерову в июне 1907 года помогал делать П. О. Морозов555. Тогда же закончил составление «критических примечаний» к «своим» тринадцати стихотворениям первого тома и Брюсов556. Вероятно, определенные надежды на помощь в работе над этим разделом редактор возлагал на Лернера. Но сводка вариантов по всему тому проделана не была, и в конце концов глава «История текста», переносившаяся из тома в том, так и не появилась в печати557.

Остальные комментаторы первого тома к текстологической работе не привлекались. Поскольку «текста никакого предварительно установлено не было»558 (основной текст готовился Венгеровым параллельно с работой над примечаниями, а иногда и позже) и поскольку в большинстве случаев он существенно не отличался от академического собрания, авторы первого тома комментировали стихотворения в редакции Л. Н. Майкова.