Полная версия
Эмилий Барка, младший брат покойного Афокла, после трагедии, постигшей их семью, переехал во дворец и взял на себя заботу о племянниках. Осиротевшие дети, восьмилетний Гамилькар и трое его младших сестёр, сидели тогда, забившись в маленькую комнату, и в слезах оплакивали мать и отца. Они понимали слишком много для своих лет, и их лица будто повзрослели от горя. Эмилий не знал, как облегчить их боль. Он видел, как на глазах менялся Гамилькар: за считанные недели мальчик превратился в сурового, почти молчаливого юношу. В огромных серых глазах появился странный, пронзительный, почти неземной свет, словно он видел людей насквозь. От этого мудрого, слишком взрослого для ребёнка взгляда, дяде становилось не по себе. Эмилий любил своих племянников и делал всё возможное, чтобы заменить им родителей. Когда Гамилькар попросил отдать его в военную школу, Эмилий, не раздумывая, согласился. Этот путь был единственно правильным: мальчики Карфагена с ранних лет росли в военном гарнизоне, где закалялись характер и сила. Афокл же, при жизни, не отправил сына в школу, к мальчику были приставлены лучшие учителя Карфагена. Они обучали его не только военному делу, но и философии, греческому, македонскому и латинскому языкам, астрономии, арифметике, истории. Гамилькар удивлял всех: он быстро постигал науки, проявлял лидерские качества, заботился о младших сёстрах и о кузене Марселе - сыне Эмилия, младше его на четыре года. Они росли в большом родовом дворце Баркидов одной дружной семьёй. Только Бостор, средний брат Афокла, ушёл из родового дома. Он обосновался на окраине города, рядом с рудниками Баркидов, предпочтя уединённую жизнь шуму и политике столицы.
Сейчас, перед воротами дворца, который когда-то построил покойный Барка - отец Гамилькара, стоял возмужавший мужчина, самый смелый и ловкий воин, которого по рекомендации Военного совета сенат назначил главнокомандующим карфагенской армии. Он много лет не переступал порога своего дома, потому что тогда, в восьмилетнем возрасте, поклялся отомстить тем, кто ограбил и убил его родителей в ту роковую ночь. Грабители были давно пойманы и наказаны, но каждый, кто посягал на мирную жизнь карфагенян, становился для Гамилькара личным врагом.
«Мой город - это и есть мой дом. Земля, на которой построен Карфаген, - священна. Она дала приют моим предкам, Дидоне и Анне, бежавшим от безумного брата, и они воздвигли здесь этот величественный город - город-сказку, город-мечту, где каждый, кто приходит, находит своё призвание, свою любовь, своё богатство. И я буду защищать и беречь всех жителей, каждый дом и каждое деревце нашего Карфагена!» - часто повторял Гамилькар себе и друзьям.
В его словах всегда звучала такая неподдельная сила любви и сострадания, что те, кто находился рядом, заражались его страстью и смотрели на него с искренним восхищением.
Эмилий вышел встречать своего легендарного племянника, о котором уже говорил весь сенат как о талантливом полководце и дальновидном политике. Гамилькар без единого выстрела присоединил к Карфагену огромное нумидийское государство, чьи границы десятилетиями нарушались постоянными набегами.
После смерти Афокла Эмилий отправил Гамилькара вместе с Марселем в военный гарнизон постигать военную науку, чтобы в дальнейшем он смог возглавить национальную армию Карфагена.
Ты делаешь огромные успехи в области политики, - с открытой улыбкой говорил Эмилий, обнимая племянника и похлопывая его по плечу. - Как тебе удалось так легко договориться с этим кровожадным и алчным нумидийским хитрюгой? Или твой друг Гасдрубал Красивый его так обаял? Говорят, этот царёк ещё тот извращенец… он просто обожает красивых мужчин.
Они вошли во дворец, где их ждал изысканный ужин. Гамилькар, привыкший к простой военной пище, быстро насытился, встал из-за стола и направился в свои покои. Ему с детства принадлежало всё правое крыло замка.
Каждая комната, каждый запах были до боли знакомым, словно время не коснулось этих стен. И вдруг перед глазами возникло прошлое.
Он вспомнил, как дядя вошёл в его комнату в тот страшный день и сообщил о гибели родителей. Тогда Гамилькару показалось, что время остановилось, и он словно провалился в другое измерение, где нет ни звуков, ни красок, ни запахов. Мир стал чужим, и он сам мгновенно изменился, повзрослел.
Гамилькар не плакал.
Он молча гладил по голове каждую сестру, пытаясь хоть как-то утешить их. Все дети были погодками; младшей было всего пять лет. Они стояли, обнявшись, как маленькие птички, опустив головы с длинными светлыми волосами, унаследованными от матери, и ладошками вытирали слёзы, которые ручьями стекали из их серых глаз. Цвет глаз они получили от отца, и все дети Баркидов отличались этим особым стальным взглядом, спокойным, но пронзительным. Фамилию Барка они унаследовали от своего легендарного предка - инженера и застройщика Самуила Барки, ближайшего помощника царицы Дидоны, который женился на её сестре Анне. От этой пары и началась великая династия Баркидов, владеющая половиной недвижимого имущества Карфагена, множеством рудников по добыче золота и чеканке монет.
Правящий сенат города возглавлял Баркид, и треть сенаторов состояли из представителей их рода. Все сестры Гамилькара были выданы замуж за влиятельных и богатых горожан, и их мужья сразу же получали места в парламенте. Поддержка сената Гамилькару была обеспечена, а главным казначеем Карфагена был его зять - муж одной из сестёр Баркидов.
Дядя, я хочу построить новые маневренные корабли. У меня уже есть чертежи, я сам их спроектировал. Взгляни-ка! - сказал Гамилькар.
Представителям рода Барка по наследству достался талант проектировщиков. Многие из них успешно развивали это ремесло: одни строили дома и замки, другие создавали великолепные колесницы и кареты. Поэтому Эмилий ничуть не удивился, когда племянник раскидал на огромном дубовом столе в кабинете свитки пергамента с чертежами.
Ну-ка, ну-ка, ну-ка… Посмотри на него! - воскликнул восхищённый Эмилий. - Да это же шедевральные корабли!
Острый ум дяди мгновенно оценил масштаб замысла.
Сколько золота тебе нужно? - возбуждённо затараторил он.
Да, нам нужна флотилия, — уверенно ответил Гамилькар. - Это будут корабли будущего. Золото, которое вы выделили, уже закончилось. Мне нужно в три раза больше, потому что я заказал новый дорогостоящий материал, сплавы для нержавеющей стали.
Но такой стали, которая не ржавеет, не существует! - в изумлении воскликнул Эмилий.
Её можно изготовить, смешав несколько сплавов, - спокойно пояснил Гамилькар. - Этим мы и занимаемся. Корабли уже почти построены. Но нос… нос этих красавцев выйдет очень дорогим. Но и окупится. Они будут таранить вражеские суда сбоку, разрезая их пополам, а затем быстро отходить без боя. Я проектировал их так, чтобы они были лёгкими и маневренными. Они будут летать по волнам, как молния.
И назову их так же - Барка-молния, в честь нашего легендарного предка Самуила Барки. Пусть весь мир знает, кто построил Карфаген!
Невероятно… - прошептал Эмилий, всё ещё разглядывая чертежи чудо-кораблей. - Золото получишь после свадьбы.
А когда свадьба? - оживился Гамилькар.
Через два месяца. Приготовления уже вовсю идут. За это время я улажу все вопросы в городской казне.
Эмилий был одним из самых влиятельных сенаторов Карфагена. Он, как и его знаменитый брат, обладал острым умом и блестящими дипломатическими способностями. После гибели Афокла он успешно развивал все дела семьи, заключил выгодные браки за своих племянниц, выдав их за перспективных представителей богатейших династий города.
Уже почти четверть века Эмилий занимал важнейший государственный пост: он был первым суффетом, открывал и вел заседания сената. Вторым суффетом был Малх Магонид, человек с огромным богатством и влиянием, чьи предки вместе с первой царицей Дидоной возводили город и его главную жемчужину - величественный морской порт.
Огромный авторитет Афокла Барки, легендарного реформатора Карфагена, неизменно бросал мощную тень на Эмилия. Никто в сенате не решался открыто оспаривать его слова или предложения: вес имени Баркидов и мудрость самого Эмилия, делали его почти неприкосновенным.
Эмилий помог многим членам рода продвинуться в карьере, и назначение Гамилькара тоже не обошлось без участия всесильного дяди. Он рано овдовел: его жена умерла при родах, оставив ему новорожденного сына, Марселя. Эмилий остался верен своей покойной супруге и больше никогда не женился. Всё своё время и энергию он посвятил делам города и укреплению влияния семьи Баркидов. Как и все представители их династии, он был обладателем серых глаз и стального взгляда, который будто отливал холодным металлом. Но сейчас его глаза светились не суровостью, а ликованием и гордостью за талантливого племянника, чьи успехи могли поднять имя Баркидов ещё выше.
Ты даже не спросишь, кто твоя невеста?
- А зачем? - засмеялся Гамилькар. - Думаю, ты позаботился о том, чтобы наш род продолжался и был счастлив?
Конечно! Даже не сомневайся, - заулыбался дядя. - Сделка будет успешной. А если повезёт, и вы ещё полюбите друг друга, как любили друг друга твои покойные родители, то ты мне будешь должен ещё больше!
Я тебе и так должен, дядя, - ответил Гамилькар. - Ты столько для нас сделал!
Я старался быть всего лишь хорошим братом для твоего отца, поверь мне, - мягко сказал Эмилий. - Он выкопал для нас фундамент, а я построил дом. Теперь нам всем прекрасно в нём живётся. Этот дом - наш Карфаген. Твой отец заработал всё своим честным трудом. Он был прекрасным проектировщиком и, вместе с тем, мог работать руками наравне с любым мастером. За это его уважали и ценили все, без исключения.
Эмилий тяжело вздохнул, но глаза его светились тёплой гордостью.
Теперь моя очередь заботиться о вас, его детях. Этим я и занимался всю свою жизнь. Род Баркидов должен процветать!
ГЛАВА 2 СВАДЬБА ГАМИЛЬКАРА
Два месяца подготовки к свадьбе пролетели для Гамилькара незаметно. Он сутками пропадал в военном лагере: идея быстрых маневренных кораблей поглотила его настолько, что он едва не пропустил собственную свадебную церемонию.
Позже он направил петицию в Парламент города, требуя увеличить финансирование строительства военного флота. Но далеко не всем эта идея пришлась по душе. Многие члены совета считали, что Карфагену ничто не угрожает, а траты на флот, это пустая растрата казны.
Карфаген процветал, торговля приносила городу огромную прибыль. Каждый ремесленник, земледелец, торговец любил свою землю: труд здесь вознаграждался, жизнь была мирной и благополучной. Казалось, в Карфагене нет бедняков: у каждого были благоустроенные жилища, достаток и уверенность в будущем. Культ чистоты, заложенный ещё царицей Дидоной, превратился в важную часть городской культуры. Здесь это было больше, чем просто омовение - это был ритуал очищения души и тела. Город изобиловал общественными банями и саунами, куда мог прийти любой - и сенатор и ремесленник.
В парных обсуждали всё: от бытовых проблем до сложных политических вопросов. Каждый карфагенянин чувствовал себя частью большого организма - города-мечты, и стремился внести свой вклад в его процветание. Даже путешественники, ступив сюда впервые, мгновенно заражались атмосферой добра и любви. Покидать этот город им было по-настоящему тяжело.
Но золотое время наступило не сразу. На протяжении веков Карфаген жил под тенью страшного обряда, установленного жрецами после проклятия Дидоны (см. книгу «Я Ведьма. Жизнь до и после»).
Долгое время город преследовали несчастья: засуха, погибшие урожаи, непрекращающиеся штормы, из-за которых торговые суда не могли пришвартоваться, голод, эпидемии.
На том страшном костре, где Дидона сожгла себя, проклиная богов Олимпа, погибли многие горожане. С тех пор Карфаген будто накрыла густая тень. Статуя Зевса в центре города стояла чёрной от гари, как напоминание об их гневе. Жрецы решили, что Боги требуют жертв, чтобы вернуть городу удачу. Наступил век тьмы. Каждая семья обязана была приносить в жертву своего младенца-первенца. В храме Зевса верховный жрец, выкрикивая мольбы о пощаде, вырезал сердце у кричащего младенца и окроплял кровью ноги статуи громовержца и других богов. В глубокой яме во дворе храма хоронили тела принесённых в жертву детей. Горожане плакали, стенали, но выполняли веления жрецов, боясь повторения древнего проклятия. Так проходили годы, десятилетия, столетия. Храм Зевса был переполнен могилами невинных младенцев.
Но со временем статуи побелели от солнца и дождей, город ожил, торговля вернулась, прекратились засухи и эпидемии. И хотя опасность давно миновала, карфагеняне продолжали приносить жертвы из страха, в память о старых ужасах, из-за древних преданий.
История о Дидоне превращалась в легенду, обряд - в страшилку, которую матери рассказывали детям перед сном.
Афокл Барка смог добиться в сенате полного устранения этого жестокого ритуала. Он произнёс речь, которая потрясла город. Афокл сказал, что нет больше смысла приносить в жертву самое дорогое - своих детей.
Богов можно умилостивить золотом, дарами, служением.
Жрецы, посовещавшись, согласились, но потребовали огромные ежегодные выплаты из казны. Испуганные сенаторы молча подписали этот указ, шепча молитвы, чтобы кара Зевса не обрушилась на них.
Афокл ввёл множество новых законов, преобразивших город.
При его жизни, территория Карфагена расширилась почти вдвое. Мелкие финикийские города добровольно становились его колониями. Золотые рудники приносили баснословный доход.
Город преображался, стены домов красили яркими красками из Греции, лучшие мастера создавали фасады и храмы, на крышах и входах ставили статуи богов. По всему городу действовали водопроводы, а вода из канализации шла на орошение земель.
Путешественники, ступив на улицы Карфагена, замирали в восхищении, настолько чистой и лёгкой была атмосфера этого места.
Карфагеняне были улыбчивыми, открытыми и приветливыми людьми. Они гордились своим городом, но о жертвоприношениях и проклятии Дидоны говорили только шёпотом и только среди своих.
Мой генерал! - вбежав шатер Гамилькара, воскликнул запыхавшийся Рик.
- За вами приехала свадебная карета! У вас ведь сегодня свадьба!
Он стоял, широко раскрыв глаза, глядя на Гамилькара как растерянный ребёнок: Рик сам забыл о сегодняшнем бракосочетании, хотя неделю назад собственноручно подготовил свадебный наряд для своего полководца.
Господин, я немедля помогу вам одеться, - сказал он, заметив, что Гамилькар продолжает спокойно складывать свои чертежи, будто речь шла о пустяке.
Спустя несколько секунд Гамилькар будто вернулся в реальность. Он резко поднял голову и вскрикнул:
Рик! Сегодня ведь моя свадьба! Зови скорее Хука! Пусть всё здесь соберёт! А мне необходимо готовиться!
Рабочий стол Гамилькара прогибался под весом бесконечного количества чертежей, таблиц, расчётов и важных бумаг. Казалось, на такую работу нужна целая жизнь. Иногда он не отходил от своих чертежей ночи напролёт. Казалось, он вовсе не спал, ни одна черта его лица не выдавала усталости. Он всегда оставался собранным, бодрым, полным энергии и внутреннего огня.
В палатку вошёл Хук, как всегда ворча что-то себе под нос. Он и без того недолюбливал Рика, постоянно задирал и одёргивал молодого оруженосца, а теперь и вовсе разозлился, тот умудрился забыть о свадьбе господина.
Глупый мальчишка! Как ты мог забыть о свадьбе своего генерала? Ты ни к чему не годен, никчёмный! - прикрикнул старый учитель, замахнувшись на Рика своим коротким копьём, с которым никогда не расставался. - На улице уже стоит экипаж со свадебной каретой! А какие превосходные лошади… вы только посмотрите… я таких никогда не видел! - пробормотал Хук, то ли обращаясь к Гамилькару, то ли к самому себе.
Быстрыми, ловкими движениями Рик помог своему господину снять военную тунику и сандалии и принялся облачать его в роскошные свадебные одеяния. Туника была расшита золотом и серебром, лучи солнца, проникающие в палатку, вспыхивали на её узорах ярким огнём. Накидка благородного бордового цвета подчёркивала величавую стать Гамилькара, а сандалии, изготовленные лучшими кожевниками, красиво переплетались на мощной мускулистой голени полководца.
Снаружи, оставляя на дороге лёгкие клубы пыли, два резвых скакуна, запряжённые в двуколку, доставили Гасдрубала Красивого к шатру его сердечного друга. Его шлем был украшен пышными перьями, туника - инкрустирована камнями, а накидка переливалась в солнечных лучах. Он был настолько красив, что все присутствующие на мгновение обомлели, будто потеряли дар речи.
Красивый, статный, ростом почти в два метра, он всегда выглядел безупречно. Черты его лица были идеальны: чёрные, будто начерченные, от природы правильной формы брови; ярко-голубые глаза, словно море; пухлые чувственные губы и выразительный греческий нос. Даже отправляясь в поход, он умел выглядеть привлекательно. Но сегодня он превзошёл самого себя, стоял перед всеми, как живой античный бог.
Господин, вы выглядите так, будто сегодня ваша свадьба! - запинаясь от изумления, сказал Рик. Он всё ещё пялился на Гасдрубала Красивого, пока не заметил приближающегося Гамилькара. Очнувшись, Рик помог своему господину забраться в свадебную двуколку, сам до конца не придя в себя от эмоций, вызванных ослепительным видом Гасдрубала.
Гамилькар легко запрыгнул в двуколку и отдал команду трогаться. Следом за ним поехал и Гасдрубал Красивый.
Когда двуколка въехала во двор дворца, Гамилькар ловким движением спрыгнул на землю и стремительно взбежал по ступеням. Гасдрубал Красивый последовал за ним неторопливо, величаво, как всегда.
Гамилькар был искренне удивлён, гостей оказалось куда больше, чем он ожидал. Огромная зала его дома была заполнена самыми влиятельными и богатыми жителями Карфагена, которые пришли поздравить своего полководца. В воздухе стояла плотная, почти осязаемая атмосфера радости и ожидания. Гамилькар сделал привычный вдох носом, проверяя воздух на опасность, но, к счастью, ничего подозрительного не почувствовал.
Дорогой друг, я вижу, ты как всегда принюхиваешься, - улыбаясь, шёпотом сказал Гасдрубал, изящно изогнув свою красивую бровь.
Привычка, - коротко бросил Гамилькар.
Но когда же я увижу ту, что похитит твоё сердце? - почти с досадой произнёс Гасдрубал.
Они уже около получаса стояли у алтаря, где возвышались статуи Зевса и Геры - богини хранительницы семейного очага в ожидании невесты. Гамилькар молча рассматривал статуи богов, думая о том, как будет расцветать его город благодаря этому союзу. Карфаген и без того был могущественным, богатым городом, союз с нумидийскими торговцами умножил его роскошь во много раз. Нумидийские мастера творили чудеса: их украшения отличались таким изяществом и тонкостью, будто были созданы богами. Карфагеняне добывали золото в невероятных количествах - рудники Баркидов кормили не только город, но и все его колонии. Почти всё золото шло на чеканку монет и слитков, сотрудничество с нумидийцами, которые превращали металл в шедевры, было словно благословение от самой богини Танит, поэтому Баркиды из своих собственных запасов выделяли золото на заказ уникальных украшений. Гамилькар не видел ничего подобного раньше: изящные цепи, колье тончайшей работы, браслеты, играющие на свету, кольца и серьги, в которых камни светились, будто пульсировали изнутри, всё это казалось делом рук искусного бога.
Он машинально взглянул на свой перстень - подарок нумидийского царя. Перстень был не просто украшением. Он хранил в себе тайну, которую знал лишь Гамилькар да царь, вручивший ему реликвию с необычным блеском в глазах. Внезапно торжественно затрубили трубы и глашатай объявил о прибытии невесты. С противоположного конца залы, из потайной комнаты, скрытой за колоннами, вышла девушка, и её вел отец.
Отец Селены - Малх Магонид, был очень влиятельным человеком в городе. Род Магонидов принадлежал к числу первых поселенцев Карфагена. Они еще с давних пор, вместе с царицей Дидоной поднимали город, укрепляли порты, возводили стены, освящали землю у моря.
Магониды всегда мечтали породниться с Баркидами, но судьба была жестока к их роду: мальчики редко доживали до юности, а девочки, напротив, отличались крепким здоровьем и редкой красотой. Несколько десятилетий назад казалось, что род Магонидов исчезнет вовсе. Но затем, словно небеса смилостивились, у Малха родилось семь сыновей. А вместе с ними и одна-единственная дочь - та, что сегодня шла под руку с отцом, чтобы стать женой Гамилькара.
Малх Магонид и дядя Гамилькара - Эмилий Барка, задумали этот союз давно, задолго до сегодняшнего дня. Тогда Селене едва исполнилось шесть лет, а Гамилькар, достигший порога юности, только начинал понимать, какой путь предназначила ему судьба. Вожди двух древних родов увидели в союзе своих детей не просто выгодную партию, но замок, которым навечно скрепляются стены Карфагена.
Малх был человеком, которого невозможно было не заметить. Высокий, крепкий, с широкими плечами и тяжёлой поступью человека, привыкшего управлять людьми так же уверенно, как моряк управляет кораблём. Его наряд был почти царственным - глубокая голубая туника, расшитая золотом, мерцала при каждом шаге, словно поверхность ночного моря, усеянная звёздами. Изящные кожаные сандалии, украшенные чеканкой, подчеркивали благородство его движений. Красивые седые волосы, аккуратно зачёсанные назад и ухоженная борода обрамляли лицо, на котором читалась сила человека, привыкшего повелевать.
За Малхом и Селеной шли его семеро сыновей - высокие, широкоплечие, похожие друг на друга, словно статуи, сошедшие с фронтона храма. Их шаги эхом отдавались по мрамору, будто тяжёлые удары сердца рода Магонидов.
Гамилькар на мгновение забыл обо всём, его взгляд медленно скользнул по фигуре тестя, его осанке… И затем остановился на Селене. Она шла рядом с отцом словно луч утреннего света, который пробился сквозь каменную арку. Изящная, миниатюрная, рядом с могучим Малхом она казалась хрупким, но живучим цветком, выросшим среди скал. В Селене было нечто лёгкое, природное, как будто она не вошла в зал, а незаметно возникла, будто из воздуха. Пышные светлые волосы были подняты в высокую причёску, из которой свободно спадали несколько тонких прядей, мягко обрамляя её лицо. Золотая диадема, инкрустированная рубинами и изумрудами - подарок Гамилькара, сияла, как корона нимфы, камни переливались при каждом её шаге, подчеркивая ее красоту и аристократизм.
Незадолго до свадьбы Гамилькар получил от нумидийского царя множество даров. Это были настоящие сокровища: сундуки с украшениями, которые мог бы носить и сам бог Аполлон. Когда их увидел Гасдрубал Красивый - тонкий ценитель красоты и стиля, он без колебаний выбрал изумительной работы ожерелье в виде золотой змеи, усыпанной россыпью чёрных бриллиантов, и велел поднести его Селене.
На дневном свету змея будто шевелила кольцами, ловя солнечные искры. А ночью её чёрные камни мерцали в огнях факелов таким загадочным светом, что казалось, это не украшение, а древний нумидийский амулет, хранящий какую-то тайну. Свадебная туника Селены усиливала это впечатление. Полупрозрачная, будто сотканная из утреннего тумана, она была вышита золотыми и серебряными нитями. Девушка шла, и ткань струилась по её телу мягко и легко, словно облако, подчёркивая каждый изгиб её стройной фигуры. Два украшенных бисером пояса в форме каркаса деликатно подчёркивали тонкую талию и высокую грудь. И всё вместе - диадема, змеиное ожерелье, белая туника - делало её похожей не на жительницу Карфагена, а на посланницу древних лесов, невесомую и соблазнительную. Гости смотрели на неё, затаив дыхание.
Даже те, кто пришёл исключительно ради политики, казалось, на миг поверили в сказку. А Гамилькар…
Гамилькар понял, что эта свадьба изменит не только его жизнь, но, возможно, и судьбу Карфагена.
Селена словно светилась мягким, неземным сиянием, таким, какое бывает у утреннего тумана, когда солнце только-только коснулось горизонта. Она медленно подняла глаза на Гамилькара, и в этот миг его будто пронзило током. Её огромные миндалевидные глаза, зелёные как молодая листва после дождя, обрамляли пушистые тёмные ресницы, и когда Селена смущённо опустила взгляд, Гамилькар ощутил, что в груди его что-то дрогнуло. На первый взгляд ей можно было дать не больше четырнадцати, настолько юной и хрупкой она казалась. Но в действительности Селене было восемнадцать. Тонкие запястья, красивые мягкие губы, маленькая грудь, всё в её облике дышало нежностью и красотой.
И всё же… в этой утончённой хрупкости жила неожиданная теплая чувственность, и ее не скрыть никаким покровом.
Гамилькар смотрел на неё и, как всегда, анализировал каждую деталь - наклон головы, линию губ, то, как она держится. Он был человеком, привыкшим читать людей быстрее, чем они успевали заговорить.