Полная версия
Хук быстро ретировался.
Гамилькар шумно втянул воздух носом, пытаясь успокоиться, потряс головой.
Старые сплетники, погрязшие в пороках…
Они хотят свои пороки навязать другим. Лентяи и бездари… - гневные мысли никак не хотели покидать его.
Он вышел во двор гарнизона, чтобы поупражняться с мечом. Это всегда успокаивало его, возвращало внутреннее равновесие. Он взял деревянный меч и вызвал одного из юношей на учебный бой. Тот, осознав, что с ним будет упражняться сам генерал карфагенской армии, сперва долго стоял с открытым от изумления ртом, вытаращив глаза, но потом, придя в себя, ловко стал парировать удары. Через пару минут учебного поединка юноша уже лежал в пыли, поверженный, но счастливый.
Ты молодец, хорошо дерёшься мечом. Как твоё имя? - спросил Гамилькар.
Рик, - поднявшись и отряхиваясь, ответил молодой воин, всё ещё не веря, что только что сражался с самим Гамилькаром.
Рик, я назначаю тебя своим телохранителем, - спокойно сказал военачальник. - Будешь стоять на страже моего шатра. Входить туда без разрешения будешь только ты. Докладывай мне о всех прибывших и приноси донесения.
И ещё… - Гамилькар посмотрел юноше прямо в глаза. - Я сам лично буду обучать тебя военному искусству.
Рик молча кивнул. Где-то глубоко в груди у него дрогнуло чувство, похожее на страх и восторг одновременно. Ветер, ворвавшийся во двор гарнизона, принёс с собой запах моря и металла - как будто сами боги тихо отметили этот выбор.
Неприятное предчувствие не проходило. И это было не из-за сплетников из сената - подобные разговоры Гамилькар слышал и раньше.
Юноши в военных школах часто привязывались друг к другу, иногда даже слишком крепко; годы, проведённые без женщин, делали их эмоционально зависимыми друг от друга. Изредка кто-то решался на побег, вылезал на верёвках из связанных простыней ночью, чтобы добраться до женщин в публичные дома. Но если беглецов ловили за пределами школы, их жестоко наказывали. Мало кто рисковал ночными вылазками. Поэтому мужские связи среди военных не были чем-то необычным. После выпуска из школы все становились профессиональными бойцами карфагенской армии, а семейная жизнь для большинства оставалась несбыточной мечтой: время уходило на службу, походы и тренировки.
Любовь Гамилькара и Гасдрубала была братской. Потеряв семью, Гамилькар поклялся защищать своих горожан и направил все силы на то, чтобы стать сильнее, мудрее, достойнее, чтобы однажды возглавить карфагенскую армию. Гасдрубал всегда был рядом, поддерживал, защищал, разделял с ним его боль потери родителей и в бою был настоящей опорой и защитой.
Получив должность военачальника, Гамилькар быстро начал воплощать свои планы по укреплению обороны Карфагена - как от внешних врагов, так и от внутренних.
Его гибкий ум и проницательность позволяли видеть людей насквозь. Интуиция, граничащая с ясновидением, была настолько сильна, что даже влиятельные члены сената приходили к нему за советом. В обмен на свои бесценные рекомендации он проводил через них новые законы в военном деле.
Ему выделили значительную часть городского золота на расширение флота, на строительство новых кораблей, которые он сам лично проектировал.
По вечерам он подолгу смотрел в звёздное небо и мысленно обращался к своему предку - Самуилу Барке, гениальному инженеру, строителю города, ближайшему помощнику и советнику царицы Дидоны. Гамилькар просил у него знаний, поддержки, удачи. Он грезил о новых военных кораблях - быстрых, лёгких, маневренных. Стоило ему закрыть глаза - и он уже видел свой будущий флот. Эти суда должны были стать лучшими во всём мире. Носы кораблей, усиленные острыми железными наконечниками, предназначались для тарана. Новая флотилия Гамилькара должна была стремительно появляться на горизонте, быстро сближаться с врагом и, разгоняясь, прорезать стальным клином корпус вражеского судна. Затем так же стремительно уходить на безопасное расстояние, наблюдая, как противник низвергается в морскую пучину. Он уже слышал в мечтах этот звук - треск дерева, рев волн, шипение пены. Свою будущую флотилию Гамилькар назвал «Молния» - в честь своей фамилии. Барка на финикийском означало именно это: удар, вспышка, стремительный небесный огонь. И казалось, сама ночь слушала его замыслы, а звёзды над Карфагеном одобрительно мигали, словно древние духи предков подтверждали его путь.
Утром Гамилькар рассматривал новые чертежи - те самые, что рисовал по ночам с закрытыми глазами, словно чья-то невидимая рука вела его пальцы. Каждая линия будто приходила к нему из сна, как послание предков.
Когда началась грандиозная постройка новых кораблей, значительная часть карфагенского сената подняла панику: казна, мол, утекает на бредовые фантазии молодого военачальника. Но Гамилькар был неумолим. На заседании сената он с гордостью представил макеты будущих кораблей и подробно изложил своё видение новой флотилии.
Но ведь у нас нет врагов! - возмущались некоторые сенаторы. - Зачем нам такие излишества? Нужно развивать торговлю, строить торговые суда. Что на этих ваших боевых кораблях вообще можно перевезти?
Карфаген невероятно богат и красив, - отвечал Гамилькар. - Вы даже не представляете, сколько у нас завистников и тайных врагов.
Сенаторы знали о его невероятной интуиции и, ворча, всё же соглашались. Но были и те, кто завидовал Баркидам - особенно таланту Гамилькара убеждать.
Сунайт, давний недоброжелатель покойного Афокла Барки, часто спорил с сенатом и давно мечтал ввести в Карфагене работорговлю. Он убеждал всех, что бесплатный труд рабов в полях и рудниках увеличит казну города.
Особенно яростными противниками этой идеи были Баркиды, и большинство членов правления обычно поддерживали именно их.
Афокл Барка, отец Гамилькара, обладал мощным голосом, редким умом и поразительной способностью влиять на людей. С трёх лет он свободно читал на финикийском, греческом и арамейском. Юность провёл в библиотеках, погружаясь в историю, культуру, искусство. В пятнадцать лет всерьёз увлёкся астрономией и сделал несколько открытий. Афокл не был религиозным человеком: не посещал храмов, не ставил статуй богам Олимпа.
Я человек науки, - говорил он. - Изучаю мир и вселенную в деталях. Если боги любят меня и покровительствуют моей семье, возможно, это потому, что я слуга своего народа. А глас народа - это глас Божий.
Его реформы изменили Карфаген.
И именно он добился запрета работорговли.
Карфаген очень богат, - говорил он сенату. - Каждый наш житель способен платить вольнонаёмным людям за их труд. К нам отовсюду стекаются люди в поисках работы. Мы не эксплуататоры - мы цивилизованная нация, развивающаяся за счёт своей земли и своих источников богатства.
Он перечислял:
Обширные плантации на финикийских землях. Множество рудников, неограниченные запасы серебра и золота. Наш великолепный морской порт приносит колоссальную прибыль, торговля процветает. Половина жителей Карфагена занимается ремеслом и торговлей, и это все ежедневно приносит городу баснословную выручку.
А затем он понижал голос, и его речи становились почти пророческими:
И теперь, когда мы процветаем, мы должны задуматься о наших моральных принципах. Город возводит храмы, благодарит богов золотом и дарами. А мы сами готовы эксплуатировать людей? Я видел истерзанных рабов в рудниках и на плантациях. Работорговцы оценивают человеческую жизнь в горсть золотых монет! Разве рабы - не такие же, как мы, создания Божьи? Вы возомнили себя богами, что взялись распоряжаться жизнью другого человека?!
Этими словами Афокл добился окончательной отмены рабства. Затем он ужесточил законы:
всех, кто тайно ввозил рабов или пытался торговать ими, лишали имущества. Всё конфисковывалось и поступало в городскую казну. Имения таких людей продавали с молотка на ежемесячных аукционах на центральной площади Карфагена. А ведь каждый житель Карфагена был невероятно богат. Те же семьи, что жили здесь со времён Дидоны, были уже баснословно обеспечены. И потому каждому было что терять и мало кто рисковал нарушать закон, установленный сенатом, особенно те законы, который ввел мудрый Афокл Барка.
Сунайт был человеком неприятным даже внешне. Его сутулая, костлявая спина то и дело мелькала в толпе сенаторов, словно чёрная тень, перебегающая от одной кучки обсуждающих что-то людей к другой. Перед каждым заседанием он двигался так нервно, будто выныривал из глубины людского гула, чтобы снова раствориться в нём. В его впалых тёмных глазницах постоянно блуждал недобрый огонёк , что выдавал истинную сущность хозяина. Речь у него была короткой, обрывистой, шепелявой; изредка он бросал в толпу визгливые реплики, подстрекая сенаторов на споры, а то и на откровенную ругань. В такие моменты его глазки заметно оживали, они радостно блестели, словно он упивался хаосом, который разжигал. Сунайт никогда не принимал ничью сторону. Его истинной целью всегда было одно - внести раздор, нарушить спокойствие или посеять сомнения.
Он не был потомком первых поселенцев Карфагена, чем так горделиво хвастались почти все члены сената. Как он вообще попал в правление города - оставалось загадкой. Но раздутые амбиции сенаторов, их болезненное тщеславие, основанное на древнем происхождении и несметных богатствах, делало их отношение к Сунайту снисходительным. Они презирали его, но терпели, как терпят змею, которая может укусить, но может и принести пользу, если правильно направить её яд. А яд у Сунайта был: коварство, хитрость и умение ловко манипулировать людьми. Когда-то именно работорговля сделала его одним из богатейших горожан. Но теперь, когда поток золота оборвался из-за законов Афокла Барки, он считал, что в его разорении виноваты только Баркиды.
Поглядывая на Гамилькара, который увлечённо рассказывал о проекте новой флотилии и необходимости выделения средств из казны, Сунайт напряжённо обдумывал план, как помешать, задержать или хотя бы осложнить принятие решения. Имя Баркидов вызывало у него такую исступлённую, почти болезненную злобу, что он едва мог смотреть в сторону любого представителя этой династии. А теперь, когда сын его давнего врага - Гамилькар - стал главнокомандующим военного гарнизона, Сунайт вынашивал план мести, который, как ему казалось, разрушит всё, что Баркиды задумали.
Простые карфагеняне, наоборот, глубоко уважали весь род Баркидов, благодаря законам, которые однажды изменили жизнь города. Когда стало известно, что новым военачальником станет сын самого почитаемого Афокла Барки, народ встретил эту новость с радостью: все помнили, каким умом и талантом был наделён его отец. Но главное - у Афокла было доброе сердце. Его глаза всегда светились любовью и тихой радостью при виде каждого человека. Его трагическая смерть от рук неизвестных разбойников долго оплакивалась жителями Карфагена. К воротам дворца Баркидов целый год приносили цветы.
По вечерам горожане стояли там, пели песни, прославляющие Афокла, будто желая удержать его дух рядом, чтобы он продолжал защищать город. Теперь же, встречая кого-нибудь из Баркидов, каждый карфагенянин кланялся им, как богам, громко прославляя их род. Все помнили главное: именно Афокл Барка отменил страшный закон о жертвоприношении первенцев, который веками исполнялся в Карфагене под давлением жрецов. Семьи приносили в жертву своих младенцев, дрожа от ужаса, плача, но боясь ослушаться. И только Афокл осмелился восстать против древнего ужаса, который парализовал город. Он разорвал этот проклятый круг кровавых обрядов, и город никогда этого не забыл.
Сейчас интуиция подсказывала Гамилькару опасность. Он снова втянул носом воздух. Нос заледенел, значит, в городе творится что-то непонятное и недоброе.
Что же это может быть?.. - тихо произнёс он.
Мой генерал!.. - Рик почти вбежал в шатёр, но его тут же оттеснил плечом Гасдрубал Красивый.
Почему этот мальчишка не пускал меня к тебе? - возмутился он. - Теперь и я не вхож в твой шатёр, мой друг?
Гасдрубал, докладывай, - резко прервал его Гамилькар.
Гасдрубал недовольно поморщился, метнул косой взгляд на Рика, но начал:
Мой генерал, патруль обнаружил корабль. Его трюмы… заполнены людьми.
Людьми? Какими людьми? - нахмурился Гамилькар.
Ими торгуют. Их продают как товар. Работорговцы привезли их из южной Африки, рассчитывая выгодно сбыть здесь, в Карфагене.
Но у нас работорговля запрещена! - взревел Гамилькар. - Все жители - вольнонаемные! Мы не позволяем торговать людьми!
Мы допросили торговцев, - продолжал Гасдрубал. - Они утверждают, что всего лишь исполняют чью-то волю. Молчат, ничего не отвечают. Говорят, не знают тех, кто отправил их сюда.
Отдай их Хуку, - резко бросил Гамилькар. - Он разговорит даже немого.
Мой генерал, что ты думаешь? - Гасдрубал придвинулся ближе. - Кто посмел нарушить наши законы? Все знают: работорговля у нас карается казнью через повешение.
Гамилькар задумчиво поводил ноздрями, словно его нос искал в воздухе ответ.
Гасдрубал, друг мой… Мне кажется, кто-то пытается поссорить меня с влиятельными членами сената.
Какая-то кучка работорговцев? - недоверчиво спросил Гасдрубал. - Как они могут повлиять на твою дружбу с сенаторами?
Не знаю… - протянул Гамилькар. - Но что-то здесь есть. Я чувствую это.
Со двора гарнизона донёсся шум.
К вам прибыл ваш кузен Марсель Барка! - почтительно доложил Рик.
Пусть войдёт!
Кузен! Я рад тебя видеть! - Марсель влетел в шатёр, улыбаясь своей безупречной белозубой улыбкой и раскинув руки для братского объятия.
Он был младше Гамилькара на несколько лет. Единственный сын Эмилия. Его мать умерла при родах, оставив ему слабого младенца, который, вопреки всем прогнозам, выжил, но так и остался хрупким и болезненным. Из-за этого в военной школе Марсель обучался не физическим упражнениям, а военной стратегии, он стал военным советником.
Кузен отличался воспитанностью, культурой и редчайшим умом. Эмилий с детства развивал в нём качества удачливого политика. А годы, проведённые в военной школе, раскрыли в Марселе талант стратега. Гамилькар часто советовался с ним. Марсель умел так мягко и тактично внести мудрое предложение, что собеседнику казалось, будто он сам до этого додумался.
Гамилькар крепко обнял его:
Да, давненько мы не виделись! - искренне улыбнулся он. - Благодарю тебя, кузен, за то, что познакомил меня с самыми влиятельными членами сената. Они помогли мне расширить гарнизон и увеличить армию за счёт новобранцев, которых я набрал в Нумидии. Нумидийский царь, присягнувший нам в верности, теперь мой лучший друг и постоянно приглашает меня на охоту в свои земли…
Он поморщился и добавил:
Но ты ведь знаешь: я не люблю охоту. Убивать животных ради забавы - не моё.
Марсель чуть заметно кивнул, мягко, понимающе, как всегда. В его глазах мелькнул тот самый свет мудрой осторожности, который так ценил в нём Гамилькар.
Ты удивляешь меня постоянно, брат! - усмехнулся Марсель. - То ты проявляешь себя как беспощадный палач, то неожиданно жалеешь зверей, которых Зевс, между прочим, создал для охоты… Да ладно уж. Я приехал не за этим.
Меня отправили твои новые друзья - сенаторы. Могу я поговорить с тобой наедине? - он покосился на Гасдрубала.
У меня нет секретов от моего друга и соратника, - спокойно ответил Гамилькар. - Говори, кузен.
Кстати, о секретах… - Марсель тяжело вздохнул и закатил глаза к потолку шатра, будто заранее устав от предстоящего разговора. - Наш родовой совет подыскал тебе жену. Партия очень выгодная. И, между прочим, это дочь одного из тех сенаторов, который помог тебе выбить золото из городской казны на расширение твоей военной кампании.
Он выдержал паузу, затем продолжил:
Семья понимает, что ты можешь отказаться, поэтому сразу оговорила условия. Если ты не женишься, твой срок главного военачальника Карфагена закончится через два года после завершения нынешних четырёх лет.
Но если женитьба состоится - ты станешь постоянным, бессменным полководцем всей армии Карфагена. На суше и на море.
Я согласен, - без раздумий ответил Гамилькар.
Гасдрубал удивлённо поднял брови, он ожидал долгих рассуждений, сомнений, возражений.
И это не из-за условий совета, - добавил Гамилькар. - Просто пришло время создавать семью, а у меня нет возможности искать невесту. Передай, что я благодарен родным за заботу. После смерти моих родителей твой отец, дядя Эмилий, сделал всё, чтобы я получил образование, место в обществе и ту должность, о которой мечтал с детства. Как я могу идти против своей семьи?
Марсель мягко улыбнулся, так он улыбался редко.
А мой отец всегда помнил, что ему дал твой отец. Он часто повторял нам, что наша кровь идёт от самой Дидоны - основательницы Карфагена. А наш пра-прадед Самуил Барка был её первым застройщиком и правой рукой. Твой отец всегда чтил традиции города… Мы до сих пор оплакиваем смерть твоих родителей, погибших от рук каких-то разбойников.
Гамилькар стиснул кулаки, но голос его оставался ровным:
Да. Именно из-за этого я поклялся очистить Карфаген от любой нечисти, от разбойников, воров и всех, кто не желает жить по законам нашего города. Пока я жив, порядок здесь будет всегда.
Гамилькар, я возвращаюсь домой и передам семье, чтобы готовили свадьбу, - сказал Марсель, поднимаясь. - Ты даже не спросил о невесте… ни имени, ни того, какая она.
Гамилькар рассмеялся, будто отбросив тревогу последних дней:
У меня впереди целая жизнь. Со временем я узнаю её поближе.
Марсель покачал головой, но в глазах его блеснула тёплая искра: перед ним стоял не просто военачальник, а человек, который никогда не уклонялся от долга.
Проводив кузена, Гамилькар повернулся к Гасдрубалу. Тот всё это время стоял, отвернувшись. Но стоило Гамилькару приблизиться, как он увидел: красивые голубые глаза друга были наполнены слезами.
Что с тобой, мой друг? - воскликнул Гамилькар. - Что так опечалило тебя? Я никогда не видел твоих слёз… даже тогда, когда безжалостный Хук выпорол тебя вместо меня, когда поймал нас, вылезающих из окна, чтобы сбежать на городской карнавал. Тогда твоя спина была вся в крови, но ты ни разу не вздрогнул и не проронил ни слезинки. Что же с тобой сейчас происходит?
Гасдрубал медленно повернулся. Голос его был тихим, надломленным:
Меня опечалила весть о твоей скорой свадьбе. Ты… покинешь меня.
И Хук был прав: я люблю тебя не только как друга. Я люблю тебя больше, чем друга.
Он резко поднялся, сделал несколько быстрых шагов и обнял Гамилькара. А затем, задержав на нём долгий, отчаянный взгляд, как перед прыжком в пропасть, поцеловал его в губы. Поцелуй был горячим, сильным, будто в нём скопились годы невысказанной любви. Гамилькар с детства видел подобное.
В военной школе юноши часто находили утешение друг в друге: ночами перебегали в соседние постели, и темнота казарм наполнялась сладострастными стонами. Но Гамилькар никогда не позволял себе ни отвлечения, ни слабости: его целью было одно - стать главнокомандующим. Он не позволял себе думать ни о чём, кроме службы, тренировок и укрепления духа. Тот вечер, когда они с Гасдрубалом хотели тайком сбежать на ночной карнавал, он помнил до мелочей. Тогда Гамилькар впервые нарушил правила школы, поддавшись на уговоры друга. Они только ступили на нижний карниз, как всевидящий Хук схватил их. Помнил он и другое: как Гасдрубал оттолкнул его в сторону и принял удары хлыста на себя, и за себя, и за друга. Тогда спина его была изранена до крови.
На вопрос «зачем?» Гасдрубал ответил просто:
«Ты - будущий главнокомандующий. У тебя должна быть чистая репутация. А меня за деньги отца не выгонят.»
Этот поступок Гасдрубала Красивого Гамилькар не забывал никогда. И когда он получил должность военачальника заслуженно, блестящими знаниями и уважением всех, он сделал его своим ближайшим помощником, человеком, которому доверял как себе.
Вкус поцелуя Гасдрубала вспыхнул в памяти Гамилькара странным, почти забытым теплом.
Он пробудил далёкое чувство - нежные, любящие объятия матери, то, что он запрещал себе вспоминать долгие годы. На глаза Гамилькара тоже навернулись слёзы. Но вместе с ними пришла и боль. Острая, режущая, как лезвие, память о том дне, когда он получил весть о гибели всей своей семьи. Эта боль, словно удар, вернула его в реальность. Он резко отпрянул от Гасдрубала, будто боялся, что если задержится ещё миг, то рухнет весь его железный мир, выстроенный трудом, волей и клятвой, данной над гробами родителей.
Прости, мой друг, - тихо сказал Гамилькар. - Я тоже люблю тебя… но так, как любят брата. А теперь мой долг - следовать воле семьи и жениться на той, кого они избрали мне в жёны. Я не пойду наперекор Баркидам. Они верят в меня, и я отвечу им тем же - полным доверием и поддержкой.
Гасдрубал отвёл взгляд, слёзы медленно стекали по его щекам.
Да… я понимаю тебя, - прошептал он. - Прости, что поддался чувствам. Я… всегда мечтал быть рядом с тобой.
Но мы ведь не расстаёмся, мой друг! - Гамилькар схватил его за плечи. - Я и дальше буду проводить с тобой больше времени, чем с женой. У нас впереди множество дел, множество нерешённых задач. Наш флот, я вижу его даже во сне! Эти быстрые, маневренные корабли, что как молния атакуют врага, таранят его мощной кормой и исчезают в волнах. Корабли-молнии… вот что занимает мой разум!
Он улыбнулся, но в глазах его мелькнуло что-то стальное, непреклонное.
И ещё мне нужны сыновья. Их мне родит жена. Баркиды позаботились обо мне, и это хорошо. А если семья моей будущей супруги будет помогать мне реализовывать мои планы, это станет великолепным союзом. Прости меня, друг, что мои чувства к тебе - не такие, как твои.
Он помолчал, будто собираясь с силами.
Возможно, покажется, что мои цели корыстны по отношению к будущей жене. Но ты знаешь: моя любовь принадлежит Карфагену. Он - вся моя душа. С детства я думаю только о его безопасности. Ночами меня преследовали кошмары… я видел лица разбойников, гнавшихся за колесницей моего отца. Видел, как они убивали мою мать. Как отец бился до последнего вздоха…
Он сжал кулаки.
Эти сны преследовали меня годами. Поэтому я поклялся: до последней капли крови я буду защищать Карфаген. И любого, кто посягнет на покой моего города, я разорву на части!
Я думаю о том, как мои корабли будут рассекать море. Как без единого выстрела подплывают к врагу и одним ударом кормы разорвут вражеский корабль надвое…
Но это невозможно, - тихо сказал Гасдрубал.
Гамилькар хмыкнул.
Невозможно? Ты ведь знаешь меня. Я всегда делаю всё, чтобы невозможное стало возможным. Помнишь, ты спорил, что нумидийский царь, который меня ненавидел, никогда не станет моим другом? А теперь он зовёт меня на охоту, как родного брата.
Да… да, - смущённо произнёс Гасдрубал. - Прости, что часто сомневаюсь в твоих словах.
Не проси прощения. Сколько можно? - Гамилькар рассмеялся. - Ты и нужен мне для того, чтобы присматривать за мной, чтобы я не улетел в своих мечтах слишком далеко или высоко.
Они обнялись за плечи и вышли из шатра. На улице их уже ждал Хук. Прищурив единственный глаз, старый вояка почтительно склонил голову.
Мой генерал… допрос окончен, - произнёс он хриплым голосом. - Я сам вёл его. работорговцы признались, по чьему поручению привезли этот… запрещённый товар. Назвали имя приезжего римского купца. Но понятно одно: без чьей-то поддержки из сената они бы никогда не осмелились завозить рабов в Карфаген.
Он плюнул в сторону, как будто слово «рабы» осквернило воздух.
Рабы могут поднять бунт. Так всегда считали Баркиды. Наш город слишком богат, мы можем позволить себе вольнонаёмных работников. К нам стекаются люди из всех уголков света, чтобы заработать. Нет ни одного разумного основания возвращать рабство… если только кому-то из правящих это не выгодно…
Он снова прищурился.
Мой генерал… здесь пахнет изменой. И запах идёт оттуда, где сидят те, кто считает себя умнее и сильнее всех.
Гамилькар почувствовал, как леденеет его нос.
Опасность снова была рядом.
- Ладно, разберёмся! - резко прервал Гамилькар ворчание Хука, который уже в который раз повторял своё донесение. - Я еду во дворец готовиться к свадьбе. Баркиды нашли мне выгодную партию в жёны. Надеюсь, она окажется посимпатичнее тебя, - добавил он, заметив удивлённую гримасу старого грека.
- Ты доволен, старый вояка? Я скоро женюсь! И надеюсь, что в ближайшие годы по двору гарнизона будут бегать мои сыновья! Клянусь, они станут сильными и славными воинами, которые прославят род Баркидов и наш великий Карфаген!
С этими словами Гамилькар вскочил в колесницу и поскакал прочь из гарнизона, места, которое много лет было ему родным домом, в свой родовой дворец. Раз семья требует продолжения рода, значит, так тому и быть, - подумал он.