Голубая вена

Решётчатая дверь нашей секции лязгнула, когда я приоткрыл её — металлический звук отразился от бетонных пролётов и укатился вниз, будто выстрел в пустом тире. Я замер, вслушиваясь в тишину, которая ответила не сразу.

Снизу, с первого этажа, донёсся шорох — что-то волочилось по бетону: медленно, тяжело, неравномерно, будто с заметным трудом переставляя себя с места на место. Я насчитал два источника звука. Может, три — эхо в подъезде путало направления не хуже кривых зеркал.

Я не стал ждать, пока звук определится точнее.

Спускаться по лестнице в полной темноте — занятие не для тех, кто ценит спокойный сон. Каждая ступенька отзывалась скрипом, сколько бы я ни старался переносить вес плавно, на носок, как учили когда-то на сборах по рукопашному бою. Красный луч фонаря выхватывал из мрака то клочья ободранных обоев, то сломанные перила, то тёмное, уже засохшее пятно на ступенях, в котором угадывалась кровь.

Первого я увидел, когда между нами оставалось не больше пяти метров.

Он стоял в углу лестничной площадки первого этажа лицом к стене и мерно, будто в трансе, покачивался из стороны в сторону. Старая куртка, грязные джинсы, серый, испещрённый чёрными прожилками затылок — заражение не первой свежести, но и не старое: недели полторы, судя по степени разложения кожи.

Я подошёл на шаг ближе.

Он замер.

Голова повернулась ко мне медленно, с сухим механическим скрежетом в шейных позвонках — так скрипит несмазанная петля. Пустой, мутно-белёсый взгляд уставился в пространство метром левее меня: он не видел, а угадывал. По звуку. По запаху. Возможно, по едва уловимому теплу тела.

Из горла вырвался низкий, влажный звук — не рёв, а что-то вроде хриплого, оборванного кашля, — и он шагнул в мою сторону.

Я не отступил. Сделал шаг вперёд и влево, уходя с линии прямой атаки, и рубанул мачете по шее одним быстрым движением. Лезвие вошло в плоть с коротким, чавкающим хрустом — позвонки лопнули, как сухая ветка под сапогом. Голова покатилась по ступеням вниз, с глухим деревянным стуком ударяясь о края. Тело простояло на ногах ещё секунду по инерции, потом осело набок, дёргая руками в короткой, бессмысленной агонии.

По руке прошло знакомое тепло.

Я выдохнул через нос, медленно, стараясь унять пульс.

— Тихо, — прошептал я себе под нос. — Работай тихо.

Дальше стало хуже.

Часть 3. Квартира стариков

Дверь квартиры на втором этаже была распахнута настежь — той самой, где жила пожилая пара, которую я помнил лучше многих соседей: тихие, незаметные люди, каждое утро выходившие во двор с пакетом раскрошенного хлеба кормить голубей. Сейчас из квартиры тянуло не хлебом, а той самой перезрелой, тошнотворно-сладкой вонью, что уже встретила меня на лестнице, только здесь она была гуще, почти осязаемой.

Я заглянул внутрь.

В коридоре — никого. Но красный свет фонаря выхватил движение в дальней комнате: неспешное, ритмичное, как маятник напольных часов, который забыли остановить.

Я вошёл, ступая по чему-то хрустящему — то ли осколки посуды, то ли обломки мебели, разобрать в темноте было невозможно. Мебель была перевёрнута, на обоях темнели бурые потёки, на полу поблёскивали лужи чего-то тягучего, чавкавшего под подошвами при каждом шаге.

В спальне, у выбитого окна, стояли двое. Мужчина и женщина — сами хозяева. Я узнал деда по старому свитеру с оленями, который он не снимал каждую зиму, сколько я его помнил.

Они повернулись одновременно — с той пугающей синхронностью, что иногда встречается у заражённых, будто они не два раздельных существа, а один слепой, разлитый на двоих голод.

Бабка стояла с приоткрытым ртом, из которого тянулась вязкая нить слюны. У деда была выбита глазница и перекошена челюсть — будто кто-то уже пытался остановить его раньше и не довёл дело до конца.

Они двинулись ко мне медленно, но неотвратимо.

Я убил их быстро — не потому что это было легко, а потому что позволить себе колебание здесь означало смерть. Деда — ударом ножа в висок, коротким, точным. Бабку — когда она наклонилась вперёд, пытаясь дотянуться зубами до моего плеча, — лезвие вошло ей в основание черепа сзади, туда, где позвоночник переходит в мозг. Оба тела упали почти одновременно, и тепло снова прокатилось по руке — на этот раз сильнее, будто две смерти сложились в одну более крупную дозу.

Голубые вены на секунду вспыхнули ярче обычного, залив спальню неровным ледяным светом, выхватившим из темноты фотографию на стене: та же пара, лет на тридцать моложе, на фоне моря, оба смеются, зажмурившись от солнца.

Я посмотрел на свою руку, потом на два тела на полу.

— Простите, — сказал я вслух, зная, что они не услышат. — Простите, что не успел раньше.

Ответа, разумеется, не последовало.

Часть 4. Кравцов

На обратном пути, на площадке третьего этажа, я встретил третьего.

Это был мужчина лет сорока, всё ещё в форме — форма уже была изодрана и заляпана тёмным, но погоны угадывались безошибочно. На груди — жетон, номер которого я узнал раньше, чем успел разглядеть лицо. Старший лейтенант Кравцов, из соседнего отдела. Мы пересекались на совещаниях пару раз в месяц — толковый оперативник, растил двух дочерей, за полгода до всего этого рассказывал мне в курилке, что готовится к аттестации на повышение.

Теперь он шёл на меня, волоча правую ногу, с открытой раной на шее, из которой раньше явно текла кровь, а сейчас сочилась тёмная, почти чёрная жижа.

— Кравцов, — сказал я тихо, хотя знал заранее, что он не отзовётся.

Он не отозвался. Мутные глаза смотрели сквозь меня без единого проблеска узнавания — ни удивления, ни памяти о курилке и разговорах про дочерей. Только голод, ровный и безличный, как гул работающего мотора.

Убить его было бы просто: шаг вперёд, удар в основание черепа, готово. Вместо этого я стоял неподвижно и смотрел, как он приближается, шаркая разбитыми ботинками по бетонным ступеням, и позволил себе роскошь, которую не мог позволить себе со стариками — несколько лишних секунд.

— Ты хороший был мужик, — сказал я. — Не заслужил такого.

Он схватил меня за предплечье — рывок оказался неожиданно сильным, сильнее, чем у медленных, вязких движений заражённых первой недели. Я почти не сопротивлялся хватке, только развернул руку так, чтобы он не смог довернуть захват. Он вцепился зубами в мой рукав — в тот самый гидрокостюм, который я сам заказывал, читая характеристики акульей брони с недоверием. Кевларовое плетение выдержало: зубы скользнули по ткани, не прокусив её, я почувствовал лишь тупое, ощутимое давление, но не боль.