Двадцать два несчастья. Книга 7

— А что, неправда разве? — с вызовом, чуть прищурившись, глянула на меня Швец.

— Я не сказал, что неправда, — ушел от прямого ответа я, — но все же… Да что тут скрывать! Правда.

— Тайра Терентьевна всем рассказала. Вернее, двоим вроде только, но одна живет по соседству с моей мамой, я к ней ходила, и она мне все выложила. Да и понятно, что уже все знают.

«М-да, село — это село. Стоит только что-то даже не сказать, а подумать, как уже все знают», — подумал я, но комментировать вслух не стал.

— Да, это правда, — не стал отрицать очевидное я. — Но не факт, что у меня что-то получится. Так, это задумка. Есть программа, скажем так, даже не программа, а черновик программы, но еще дело даже с мертвой точки не сдвинулось.

— Ну, зная вас, — прищурилась Швец, — я думаю, что это дело очень быстро сдвинется с любой точки. В конце концов, моркинцы помогут, потому что все прямо вздрогнули, услышав об этом. У многих вообще работы нету, тем более по специальности. А ведь в этом санатории у нас целыми династиями люди работали и гордились. И очень жаль, что такой санаторий, по сути, разрушен.

— Это да, — согласился я. — А к чему вы это?

— Да вот понимаете… Ну, вот когда вы будете набирать персонал… Или у вас уже он набран? — перебила сама себя Швец, взглянув на меня.

— Нет еще, — мотнул головой я.

— Ну вот, когда вы будете набирать персонал, может, рассмотрите кандидатуру одного мальчика?

— Что за мальчик? — спросил я.

— Ну, ему девятнадцать лет. Учится в медколледже, последний курс.

— Так его же могут в армию забрать. Или он служил?

— Нет, он, понимаете, как бы это сказать? — Она чуть смутилась. — Это племянник. Моей двоюродной сестры сын. Но он слепой. ОВЗ. Заканчивает медицинский колледж под Тюменью, в Ялуторовске. Учится на медбрата-массажиста, и мы уже с ног сбились, ищем ему работу — не на каждое же место берут. А он в Морках не хочет. Потому что здесь свои массажисты есть хорошие. А населения у нас не так чтобы много, и у него клиентов не будет. А мать его в Йошкар-Олу или в Тюмень отпускать боится. Сами понимаете, инвалид. Ну и мы опасаемся. Вот вся семья и переживает. А тут подумали: если такая возможность появится — в санатории прям рядышком, и мать была бы спокойна, и у нас машина есть, мы бы его возили. Как вы насчет этого?

Я задумался, а потом осторожно начал:

— Вы знаете, Светлана Марковна, сама идея набирать слепых массажистов мне очень импонирует. Я считаю, это мое глубокое убеждение, что люди с ограниченными возможностями в чем-то превосходят обычных. Природа им компенсирует, как правило, в другом. И у слепых массажистов обычно уникальные руки. Они могут делать такой массаж, какой обычный человек просто не сумеет в силу того, что его тактильные способности не так развиты. Поэтому я только за. И, в принципе, спасибо, Светлана Марковна, вы мне подали хорошую идею. Просто даже замечательную! Думаю, я в своем санатории, если у меня все получится, конечно, выделю места и буду набирать массажистами именно вот таких ребят. А может, и не только массажистами. Надо это хорошо обдумать.

— Так, может, вы его возьмете? — с надеждой обернулась ко мне Швец.

— Я с удовольствием рассмотрю этот вопрос как первоочередной. Тем более если он местный, моркинский. Но вы же сами понимаете, сказать сейчас стопроцентное да я не могу. Этот мальчик может быть хорошим сыном, хорошим человеком, хорошим ребенком, но не любить профессию или у него может не получаться. Надо попробовать, вы же сами понимаете. Если же все понравится, я с удовольствием его возьму. Почему нет?

— Ну, будем считать, что вы в целом не против, — просияла Швец.

— Давайте будем так считать, хорошо.

— Тем более что ему еще учиться целых два месяца, так что время есть.

— Вот и замечательно, — ответил я, и мы как раз подъехали куда надо.

Получилось, буквально через семь минут мы уже были напротив Райкиного дома.

Притормозил, и мы вышли из машины — я даже не стал глушить. Заглянули во двор, где было сущее болото, потому что сегодня хоть и прихватило небольшим ледком, уже начало подтаивать, и весь двор превратился в раскисший пустырь с внушительными колдобинами, полными жидкой грязи. По углам валялись рваные пакеты и мешки с мусором, из которых вываливались битые стеклянные бутылки из-под водки, пластиковые пивные емкости и прочий подобный хлам. В саду уцелела единственная кривая яблонька, очень старая и побитая цитоспорозом.

Навстречу нам выскочила тощая юркая курица. Перьев с одной стороны на спине у нее не было, а с другой они почему-то были выкрашены в синий цвет. Она с надеждой уставилась на нас и жалобно квакнула. Сердобольная Фролова не выдержала, вытащила из сумочки печенье и бросила ей:

— На! — Голос ее при этом предательски дрогнул от жалости.

Курица недоверчиво покосилась на нас, склонив голову набок, словно Пивасик, перед тем как спикировать на Валерину миску. Но голод победил инстинкт самосохранения, и она осторожно подкралась к нам, готовая в любой момент прыснуть в сторону. Тут же цапнула клювом печеньку и резво ломанулась куда-то за развалившийся сарай.

— Да уж, — прокомментировала увиденное Швец.

— Жить захочешь — и не так раскорячишься, — заметила Фролова.

А дальше мы, аккуратно выдирая обувь из грязи, кое-как добрались до самого дома, поднялись на три ступеньки, одна из которых давно вывалилась, открыли незапертую дверь и вошли внутрь.

В прошлый раз я лично видел, как Райка отмывала эту комнату, но сейчас от ее усилий не осталось и следа. Такое впечатление, что тут прошло стадо слонов, причем все они были с грязными лапами и в неадекватном состоянии.

Где-то я читал, что есть такие месяцы, когда в джунглях падают перезревшие фрукты и долго-долго лежат на солнце. От сильной жары и высокого содержания сахаров там начинается интенсивный процесс брожения, и такие фрукты через несколько дней представляют собой довольно крепкий хмельной концентрат, потому что словом «напиток» назвать их будет неправильно. Слоны приходят к этим фруктам и поедают их в огромных количествах. А потом дуреют в буквальном смысле слова. Пьяные слоны табунами бегают по джунглям, трубно орут, матерятся на слоновьем и ни на что не смотрят. Они сносят целые селения, хижины, затаптывают поля, и в этот период на пути им никто старается не попадаться. Так вот, у меня создалось впечатление, что стадо именно таких одурманенных слонов пробежалось по Райкиному дому. Причем раза четыре подряд.

Само собой, разуваться мы и не подумали.

— Давайте пойдем сначала к холодильнику, — деловито распорядилась Светлана Марковна, взглянув на часы. — Так, секундочку.

Она сделала фото. От порога послышался голос Стаса:

— Это вы?

— Да, мы, — крикнул я. — Заходите сюда.

Стас тоже вошел и огляделся:

— Да, можно и не разуваться.

Поморщившись от застарелого перегара, он прошел в комнату.

— Ох и Райка, все-таки толку с нее не будет, — качнул головой он. — Решили Борьку забирать, да, Светлана Марковна? И куда его?

— Да, — подтвердила Светлана Марковна. — Будем подавать иск в суд и посмотрим, чем дело закончится, но я более чем уверена, что ребенка Райка не получит.

— Давайте глянем, что из продуктов есть, — вспомнил я. — Райка говорила, что возьмет у соседки картошки и нажарит.

— Ну вот мы сейчас и убедимся.

Швец подошла к холодильнику и открыла его. Он, кстати, не работал. Старый, еще советского образца, с надписью «Днепр» — непонятно, на какой помойке она его нашла. На проржавевших решетках сиротливо лежали две подвявшие морковки и пустая бутылка из-под кока-колы.

— Вот это да, — присвистнул Стас. — Этим она Борьку и собиралась кормить?

— Можете подержать дверцу, я сфотографирую? — обратилась Светлана Марковна к Фроловой.

— Да, да, конечно.

Фролова аккуратно придерживала дверцу, а Светлана Марковна щелкала камерой.

— Так, а теперь проверим в шкафчиках, может, там крупы есть, тушенка, консервы, макароны?

Кухня выглядела не лучше. Если бы дом так не остыл — его уже дня два не протапливали, — тут был бы рай для тараканов.

Я сразу вспомнил тот бардак и срач, который был у Сереги в квартире в мой первый день. В принципе, по сравнению с тем, что здесь, там было более-менее ничего. Все-таки сказывался и относительно хороший ремонт, и то, что присутствовала вся кухонная утварь и техника.

Здесь же стоял старенький столик, под которым болталась полуоторванная замызганная шторка из клеенки, облезлый навесной умывальник, криво повисший на одном гвозде, и ржавое ведро. На стене висели ободранные полки с посудой.

Светлана Марковна ловким движением натянула перчатки и подняла эту шторку. Там обнаружился только старый пакет из-под макарон и еще один, где оставалось примерно две–три столовых ложки гречки. И все. Больше ничего.

— Вот и вся еда, — констатировала Светлана Марковна. — Теперь, пожалуйста, пройдем дальше… а еще проверим, работает ли газовая плита.

Она покосилась на немытую, покрытую бурым налетом плиту и скривилась. А Стас со вздохом сказал:

— Я сам.

И поднес спичку. Газа не было.

— Потому что баллон надо менять, — пояснил Стас, затушив спичку, — а она, видимо, и не думала.

— Но у нее вроде электрическая плитка была, — тут же вспомнил он. — Я точно помню, что Витек брал у кого-то.

— И где она? — спросила Швец.

Мы осмотрели всю кухню — плитки нигде не было.

— Наверное, пропили, — пожал плечами Стас.

Никаких других продуктов мы не нашли: ни картошки, ни домашней консервации — словно саранча прошлась по всему дому. Причем очень прожорливая и нечистоплотная саранча.

Затем Светлана Марковна скомандовала:

— А теперь пойдемте в комнату. Нужно только понять, где спальня Бориса. То есть место, куда Раиса должна привести ребенка.

Дом состоял из двух комнат, и одна из них, по всей видимости, считалась детской. Мы прошли туда. Там стоял полупродавленный диван с темными кругами на сиденье — судя по запаху, кто-то его обоссал, причем я склонялся к мысли, что это был не Борька. Ни стола, ни нормальных игрушек — разве что пара старых машинок, пластмассовых кубиков и большой, донельзя чумазый плюшевый медведь с оторванной лапой. Вот и все. На окне болталась какая-то тряпка, заменявшая штору и хоть сколько-то прикрывавшая щели, чтобы не так дуло.

— Одежду глянем? — предложила Светлана Марковна, поморщившись.

Стас первым метнулся и открыл шкаф. Сзади фыркнула Фролова: внутри из одежды были только две кофточки, грязные колготки и рваная жилетка. Даже трусов и маек мы не нашли.

— То есть этого, как мы видим, недостаточно для того, чтобы обеспечить ребенка нормальными условиями для жизни, — констатировала Светлана Марковна.

Она быстренько накидала акт, и мы все по очереди в нем расписались.

— А теперь я пришлю вам все в распечатанном виде на компьютере. Прямо сегодня и сделаю, — добавила она. — По дате подачи иска мы вам тоже всем сообщим отдельно. Не будем затягивать.

— Ой, смотрите! — крикнула из другой комнаты Фролова и рассмеялась.

Мы все с любопытством двинулись туда. Женщина стояла у серванта и держала в руках флакон с духами.

— Офигеть! — прокомментировал Стас.

— И духи недешевые, между прочим, — заметила Швец. — «Шанель». Причем явно не подделка. Я себе такие позволить на свою зарплату не могу.

— Райка тоже вряд ли может, — хмыкнула Фролова.

— Кто-то из «женихов» подарил? — усмехнулась Швец.

— Видели б вы этих ее «женихов». — Стас скривился, а затем нахмурился и повернулся к Фроловой. — Позвольте-ка.

Он сунул флакон в пакетик, который был у него в кармане, и пояснил:

— Вещественное доказательство. Вполне вероятно, у кого-то украли. Нужно проверить заявления.

Швец взглянула на часы и обратилась ко мне:

— Сергей Николаевич, а сейчас отвезите меня, пожалуйста, обратно в управление образования, потому что скоро ВКС.

Мы распрощались со Стасом, сели в машину и двинули обратно в Морки.

Глава 6

Закончив с формальностями по опеке над Борькой, мы с Фроловой поехали на работу.

В больнице она сразу же убежала куда-то, а я неспешно шел по больничному коридору к своему рабочему месту.

И вдруг Система самопроизвольно активировала диагностику коренастого мужчины у стены. От неожиданности я чуть не шарахнулся, но вовремя взял себя в руки. Присмотрелся к мужику. На вид я бы дал ему лет пятьдесят с небольшим, лицо его было землистым и давно не бритым, с мокрым от испарины лбом.

Мужик прижимал широкую ладонь к правому боку и неглубоко, осторожно дышал. Так делают те, кому больно при каждом вдохе. Рядом сидела невысокая женщина в темном шерстяном платке, крепко придерживавшая его за локоть.

Диагностика завершена.

Основные показатели: температура 37,4 °C, ЧСС 98, АД 130/85, ЧДД 20.

Обнаружены аномалии:

— Гидатидная киста (паразитарная полость) печени, сегменты VII–VIII, 9,1 см. Тип CE3b (активная стадия с дочерними пузырями).

— Истончение перикисты (наружной фиброзной оболочки). Киста напряженная. Риск спонтанного разрыва — высокий.

— Эозинофилия (повышение клеток, характерное для паразитарной инфекции).

Я остановился и напрягся. Девятисантиметровая киста в печени, причем в активной стадии и с тонкой, как яичная скорлупа, стенкой? Хуже, пожалуй, некуда.

— Что беспокоит? — спросил я, присаживаясь перед ним на корточки.

Мужчина поднял на меня мутноватые, воспаленные от недосыпа глаза и прошелестел тихим голосом:

— Бок. Полгода ноет, но было терпимо. Вот только этой ночью прихватило так, что Леська сказала, хватит дурить, поехали в больницу.

Женщина в платке энергично кивнула, подтверждая, что именно так она и сказала. Хорошо, что сказала — одинокий мужик, скорее всего, с такой кистой терпел бы до разрыва, потому что «само пройдет» и «чего зря мотаться». Слыхал я и версию, что «доктора не лечат, а только калечат».

— Скотину держите? — спросил я.

— А то! — гордо сказал мужик и скривился от боли. — Двадцать голов овец.

— Собаки?

— Три собаки при дворе, — ответила женщина и представилась: — Меня Олесей зовут. Жена я Гришкина. А это сам Григорий. А вы?

— Сергей Николаевич Епиходов.

— А! — обрадовалась она. — Тот самый доктор из города?

— Вроде того, — кивнул я и опять посмотрел на мужика. — Скажите, Григорий, а вы овец сами забиваете?

— Ну а как еще? — Мужик слегка пожал плечами, тут же поморщившись от движения. — В район же не повезешь. Из-за ерунды такой зачем мотаться.

Я взял его запястье, нащупав частящий, напряженный пульс, и посчитал, подтверждая данные Системы: около ста. Подметил, что кожа влажная, липкая. Температурка 37,4 °C, невысокая, но упрямая. Такая говорит о том, что организм тихо с чем-то воюет — и, судя по всему, проигрывает.

— Ваша фамилия? — спросил я.

— Яндемиров, — ответила за него жена. — Говорю же, Гриша. Григорий то бишь.

— К кому записаны?

— К Сергею Кузьмичу. Он направлял на УЗИ, а потом сказал ждать здесь.

Ну конечно, кто же еще. Ачиков.

— Подождите здесь, — сказал я, поднимаясь. — Выясню детали у Сергея Кузьмича.

Олеся посмотрела на меня с нескрываемой тревогой, но промолчала.

Ачиков сидел за заваленным бумагами столом и что-то писал.

Всмотревшись, я разобрал наполовину заполненный бланк направления в Йошкар-Олу: «чрескожная пункционная биопсия печени под УЗ-контролем». По-простому это значило, что пациенту проткнут иглой печень и заберут кусочек ткани на анализ. Стандартная процедура при подозрении на рак.

— Сергей Кузьмич, дайте глянуть протокол УЗИ по Яндемирову, — сказал я от двери.

Ачиков поднял голову, и на его лице мелькнуло раздражение, которое он не успел быстро спрятать.

— Здравствуйте, Сергей Николаевич, — процедил он. — Какому Яндемирову?

— Григорию Яндемирову, который ждет в коридоре. Ему ведь сделали УЗИ?

Он мощным усилием воли сдержал рвущееся наружу ругательство, полез в стопку на краю стола и, помедлив, протянул мне мятый бланк. Дата стояла позавчерашняя. Узистка честно и добросовестно описала все найденное: образование в правой доле печени, примерно девяносто миллиметров, двойной контур стенки, множественные округлые включения, эффект «плавающих мембран», когда внутренняя оболочка отслаивается от наружной. Заключение, впрочем, было лаконичным: «объемное образование печени, рекомендована консультация онколога».

Узистка описала картину, но неправильно ее интерпретировала. А Ачиков, получив бланк, прочитал заключение, а не описание. Двойной контур стенки и дочерние пузыри — это не опухоль, а паразитарная киста. «Перегородки», которые узистка аккуратно отметила, на самом деле были мелкими кистами внутри большой, как виноградины в тугом мешке. Для рака такая картина нехарактерна, зато для эхинококкоза самое то.

— Здесь двойной контур стенки и дочерние пузыри, Сергей Кузьмич, — сказал я, возвращая бланк. — Это не опухоль. Подозрение на эхинококкоз.

Ачиков выпрямился на стуле и тупо посмотрел мне в глаза.

— Чего?

— Это тяжелое паразитарное заболевание, вызываемое личинками ленточного червя. Характеризуется образованием медленно растущих кист.

— Скажете тоже, червя. Сначала надо исключить самое худшее! — пафосно сказал Ачиков. — Вы разве не знаете, что кистозная форма рака тоже бывает? Для того и нужна пункция! Чему вас только учат!

— Если проткнуть эту кисту иглой, давление внутри упадет, содержимое хлынет в брюшную полость, и через минуту у человека начнется такая аллергическая реакция, что ни один реаниматолог не вытянет. Молниеносная анафилаксия прямо на столе.

— Вы без году неделю здесь работаете и уже все знаете лучше всех?! — непонятно почему яростно взвился Ачиков, покраснев до корней волос. Его пальцы вцепились в ручку. — Я этого пациента вел, я назначал обследование, я выписывал направление! А вы заходите в мой кабинет и ставите диагноз по чужому протоколу! Да кто вы такой?

— Сергей Кузьмич, я не ставлю диагноз, — ответил я, не повышая голоса, — а читаю описание, которое вы подписали к направлению. В описании есть признаки кистозного, не солидного образования. Пункция без дифференциальной диагностики — это нарушение стандарта.

— Какого стандарта?! Это и есть стандартная процедура!

— Стандартная для опухолей, но не для паразитарных кист. К тому же ему сейчас заметно хуже, чем при первичном осмотре: тахикардия, температура, напряженный живот. Ему нужно повторное УЗИ — здесь, сегодня. Прямо сейчас.

Ачиков поднялся, опираясь о стол обеими руками, лицо его исказилось от ярости, и я подумал, что он сейчас закричит, но, видимо, совместно проведенные операции к чему-то все-таки привели, и он просто сказал:

— Делайте что хотите, Епиходов, раз такой умный. Но, если вы ошибетесь, я напишу докладную. С датой и временем. Расскажу, как вы вмешивались.

— Пишите, — сказал я и вышел из его кабинета.

В коридоре я позволил себе секунду постоять, привалившись плечом к стене. Ачиков попросту не обучен читать ультразвуковые протоколы печени на предмет паразитарных кист. Вероятно, злился он не на меня, а на собственную некомпетентность, которую я обнажал одним фактом своего присутствия, и сам он это отлично чувствовал, отчего бесился еще сильнее.

Впрочем, разбираться в психологии уязвленного коллеги было решительно некогда. Чета Яндемировых смотрела на меня испуганными взглядами. Я помог Григорию подняться с жесткого стула и повел к кабинету УЗИ.

Узистка Кострова, немолодая сухощавая женщина, удивилась, когда я привел Яндемирова без записи, минуя очередь, но спорить не стала. Я встал рядом с монитором и попросил пройтись датчиком по правой доле печени, начиная с седьмого–восьмого сегментов.

— Вот здесь остановитесь.

На экране появилась крупная напряженная киста, выпирающая из печеночной ткани.

Эх, сейчас бы топографическую визуализацию, как тогда, во время операции…

Бум! Словно услышав меня, одновременно с монохромным ультразвуковым изображением Система наложила свою разметку — истонченный участок стенки подсветился тревожным красным, зона подтекания обозначилась желтым контуром, а дочерние пузыри были аккуратно пронумерованы. Теперь я точно видел обе картины одновременно, и это дало мне стопроцентную уверенность в диагнозе. Это точно чертов паразит.

Кострова чуть надавила датчиком, и Григорий дернулся.

— Ай! — Он схватился за край кушетки. — Больно, доктор!

— Извините, — испуганно пробормотала Кострова и, повернувшись ко мне, заговорила тише: — Стенка истончена, киста напряжена. Внутри взвесь, «снежная буря». И вот тут…

Она указала на экран. Тонкая полоска жидкости скопилась у нижнего края печени, а рядом стенка брюшины была заметно утолщена — верный признак местного воспаления. Когда жидкость начинает подтекать из кисты, брюшина реагирует первой, набухая и краснея, словно обожженная кожа.

Это означало, что стенка кисты уже дала микротрещину. Еще не полноценный разрыв, но его грозный предвестник. Натуживание, сильный кашель, подъем тяжелого ведра с водой — что угодно могло спровоцировать полный разрыв.

— Что это? — спросила Кострова, настороженно всматриваясь в экран.

— Напряженная эхинококковая киста с угрозой разрыва, — прошептал ей я.

Она побледнела и медленно, почти боязливо убрала датчик с живота Григория, словно лишний раз надавить было опасно.

Яндемиров застегнул рубаху, после чего я усадил его в коридоре рядом с женой. Картина была в общем-то понятной: микроперфорация, воспалительная реакция брюшины, и счет до катастрофы пошел на часы. Оставалось, собственно, получить разрешение на экстренную госпитализацию, а для этого нужна была подпись главврача, так что я пошел к ней, велев Яндемирову по возможности не шевелиться.

Александра Ивановна сидела за своим массивным столом, когда я вошел, и по тому, как она холодно и чуть прищурившись на меня посмотрела, я сразу понял, что Ачиков уже здесь. И правда, ее племянник стоял у окна, скрестив руки на груди, и старательно смотрел мимо меня.

— Сергей Николаевич, — сказала главврач ровным, негромким тоном, — мне жалуются, что вы вмешиваетесь в лечение чужого пациента.

Своим немигающим взглядом она напоминала мне питона. Давить на сочувствие к пациенту было, очевидно, бесполезно, потому что Александра Ивановна считает не жизни, а последствия. Прежде всего, для своей массивной пятой точки.

— Александра Ивановна, у Яндемирова эпиданамнез на эхинококкоз, — начал я спокойно. — Он же овцевод из эндемичного района, причем у него три собаки при дворе. Занимается частным забоем скота. Данные двух УЗИ с трехдневным интервалом показывают отчетливое ухудшение: киста была без воспалительной реакции, а сегодня — уже свободная жидкость у нижнего края печени и утолщение брюшины. Наблюдается тахикардия, субфебрильная температура, напряжение мышц. Диагноз ставится клинически, серология для экстренного решения не нужна. Киста готова лопнуть.

— Ну и? — хмыкнула главврачиха так, словно никакой проблемы во всем этом не увидела. Хотя по тому, как побелело ее лицо, я понял, что она здорово перепугалась.

Я выдержал секунду и продолжил, глядя ей в глаза:

— Понимаете, Александра Ивановна, если разрыв произойдет дома, по дороге или в коридоре нашей больницы, пациент получит анафилактический шок: давление рухнет, бронхи сожмутся, сердце остановится. Если он умрет, а в карте зафиксировано, что состояние ухудшалось и его не госпитализировали, отвечать будет и лечащий врач, и главный.

Вот теперь Александра Ивановна начала слушать по-настоящему. Она оказалась в ловушке: защитить самолюбие и амбиции племянника означало подставить себя.

— Хорошо, госпитализируйте, — смилостивилась она, разгладив какую-то невидимую складку на столе. — Я подпишу как экстренную. Но протокол операции будет под вашу ответственность, Сергей Николаевич. Полную.

Произнесла она все так, будто это было ее собственное мудрое административное решение, принятое после тщательного взвешивания всех обстоятельств. Ачиков, который все еще стоял у окна, униженно промолчал. О том, что именно униженно, сообщил мне всеведущий эмпатический модуль.

— Как обычно, — не удержался от комментария я и вышел из кабинета, аккуратно прикрыл за собой дверь и отправился в приемное. Формальности закончилась, началась настоящая работа.

Следующие два часа ушли на подготовку. Григория госпитализировали, перевели на голод, поставили венозный катетер, начали капать. Забрали кровь на развернутый анализ: эозинофилия, повышение клеток, типичное для паразитарной инфекции, наверняка подтвердится к вечеру, но это уже для документации, а не для диагноза.

Старшая медсестра Лида, фактически управляющая всеми хозяйственными делами больницы, уютная женщина с доброй улыбкой, принесла мне рукописный список того, что имелось в операционной. Я пробежал его глазами, мысленно сверяя с тем, что понадобится. Шприца Жане для промывания полостей не оказалось, однако нашелся обычный шприц на сто пятьдесят миллилитров, который вполне сойдет. Крепкого двадцатипроцентного солевого раствора, убивающего личинки паразита при контакте, в аптеке тоже не имелось, но это как раз было решаемо.