Двадцать два несчастья. Книга 7

Я включил свет и обнаружил ноутбук с подключенными колонками, из которых и фигачила эта адская музыка. Первое, что я сделал, — вырубил все к чертовой матери.

— Венера Эдуардовна, откройте окна, — велел я, стараясь дышать через раз.

Вошел в комнату и увидел отвратительное зрелище. Там вповалку на диване и на полу лежали полуголые пьяные мужики, их было четверо, и две такие же бабы. Тимофей был среди них самый трезвый. Он сидел перед полупустой бутылкой за грязным, усыпанным окурками столом и уже пил сам с собой, разговаривая с водкой за неимением других собеседников.

— И вот она, такая шалава, эта Венерка, — заплетающимся языком жаловался он, — нашла этого идиота… который хочет забрать у меня инвалидность. Сука… я ее урою, как только придет…

Он с таким злом выговаривал бутылке, что я, честно говоря, побоялся, что, когда Венера попадется ему на глаза, ничем хорошим это не закончится. Подойдя к окну, я открыл его и впустил свежий воздух. Тимофей поднял на меня мутный взгляд.

— Это ты! — зарычал он и сделал попытку броситься на меня, но не привыкшие к физическому напряжению мышцы ног не послушались, и он завалился на пол вместе со стулом.

Я взял со стола чашку, наполнил ее водой и вылил ему на лицо.

— Приди в себя, — сказал я и выглянул в коридор. — Венера Эдуардовна, давайте быстро за Стасом!

Она кивнула, жалобно всхлипнув, и выскочила из дома вон. Я тем временем схватил Тимофея за шиворот и вздернул его на стул, а затем сильно потер ему уши: пьяным это позволяет мгновенно прийти в себя. Тимофей открыл глаза и уставился на меня мутным взглядом.

— Ты… — с усилием прохрипел он, закашлялся, и ниточка слюны повисла на его подбородке.

— Значит так, инвалид, — хмыкнул я. — Сейчас мы вызовем участкового, составим акт про твою инвалидность, и только ты ее и видел.

— Я хозяин в этом доме, что хочу, то и делаю! — внезапно выдал тираду Тимофей, затем его подбородок упал на грудь, и он раскатисто захрапел.

Тем временем я более внимательно оглядел человеческое скопище и среди двух дам, которые явно были приглашены, дабы украсить мужской коллектив, вдруг обнаружил Райку.

— О как! — сказал я, стоя над ней. — Вот, значит, как, Раиса Васильевна? И еще ребенка хочешь забрать, дура? Витьку мы закрыли, а толку? Все равно друзей себе таких же нашла.

Я разочарованно покачал головой. Райка мне не ответила в связи с тем, что находилась в полубессознательном состоянии и могла в данный момент только огорченно попукивать.

Буквально через несколько минут прибежал Стас.

— Ну что? — громко сказал он от порога, давая знать, что прибыл, а затем зашел в дом. — Что там?

— Да вот, — сказал я, гостеприимно махнув рукой, — люди культурно отдыхают.

— У-у-у-у, — нахмурился он. — Да уж. Весело ребята время проводят.

— А что это за контингент? — спросил я. — Я из них только одну Раису Васильевну знаю.

— О, и она тут отметилась? — рассердился Стас. — Я тут Витьку всеми правдами и неправдами удерживаю, а она, значит, уже новую компанию себе нашла.

— Вот такой она суслик-любовь, — неодобрительно сказал я. — И вот как через три дня Борьку ей возвращать? Куда его? Дома у нее, небось, такое же все?

Стас тоже вздохнул и укоризненно покачал головой:

— В распределитель только если…

— Да, жалко, — сказал я. — Он же так ждет мать, а она вот как развлекается. Конченый она человек, даже не знаю, что еще и сказать.

— И что с ними делать? — спросил почему-то у меня Стас.

— Как что? Надо их закрывать, — ответил я. — Это же нарушение общественного порядка. Соседи пожаловались. Все, повод официальный есть.

— Блин, — скривился Стас. — Так у меня скоро вместо КПЗ будет вытрезвитель. Этот Витек меня уже до такой степени задолбал, что я прям в шоке. А тут еще эти звезды. А их же еще и кормить, между прочим, надо.

Я развел руками:

— Ничем помочь тут не могу.

— Блин, облюют же все КПЗ, а мне опять там мыть придется, — продолжал нагнетать огорченный Стас.

— Райка помоет, — отмахнулся я.

— Ну, тогда да. Но что с ними делать? — закручинился Стас. — Вот оно мне надо?

— Давай мы сейчас их вдвоем перетащим, — предложил я.

— Да нет, не надо. Я мужиков лучше кликну. Все нормально будет, машину подгоним и перевезем.

— Отлично, — сказал я и оглянулся на Венеру, которая топталась рядышком. — А вас, Венера Эдуардовна, я отпускаю на сегодня. Можете немного привести здесь все в порядок. Хотя сами решайте. Я бы на вашем месте просто собрал вещи и ушел. Пожили бы еще какое-то время в амбулатории, а потом просто переехали или к нам в санаторий, или же сразу в Морки.

Она посмотрела на разруху в доме, и слезы выступили на ее глазах.

— Нет, я сначала хоть немножко тут приберусь, — покачала головой она. — И окно на веранде застеклить надо. Или хоть дощечкой какой-то забить. Соседа попрошу. Ничего, что в рабочее время?

— Да, да, я же сказал, что отпускаю, Венера Эдуардовна. Я буду в амбулатории, если что, сам все сделаю. Не беспокойтесь.

Когда алкашню погрузили и увезли, я вернулся в амбулаторию. Венера осталась отмывать дом: все-таки она не могла даже мысли допустить о том, чтобы оставить подобный бардак. Хотя я считал, что можно и оставить, как воспитательный момент для Тимофея. Вот пусть он протрезвеет, придет в этот срач и дальше живет, как хочет. А, с другой стороны, ну, хочется ей убрать — пусть. Может, хоть так успокоится. Правда, она потом уедет, а он все равно превратит это все в бедлам. По-моему, его дорожка уже понятна.

Пока Венера не вернулась, я просидел полдня в одиночестве. Как-то так получилось, что пациентов не было, и я занимался тем, что набрасывал программу исследований для аспирантуры, чтобы привезти с собой и показать Борьке… то есть Борису Альбертовичу, моему бывшему ученику и будущему научному руководителю в едином лице. Поэтому провел время довольно продуктивно и был абсолютно доволен. Настроение поднялось, я разве что не мурлыкал себе под нос, как Валера.

Венера пришла и тяжело опустилась на стул. Выглядела она не очень: расстроенная, уставшая, с покрасневшими от моющих средств руками.

— Венера Эдуардовна, а давайте я сделаю чай, и мы с вами попьем? — предложил я.

Она рассеянно кивнула, продолжая сидеть и пялиться в одну точку. Я пошел и поставил чайник. Пока он вскипал, нашел заварку, вытащил из шкафчика пакетик с травами, которые принес, для того чтобы добавлять в чай. Там были и лист малины, и ромашка, и мелисса — все то, чем можно мягко успокоить расшатанные нервы. Заварил крепкий чай, налил в чашку и добавил туда целых две ложки сахара. Может, слишком сладко, но Венере сейчас не помешает преодолеть упадок сил: после сильного стресса глюкоза расходуется мгновенно, организм требует быстрого восполнения.

— Венера Эдуардовна, идемте пить чай, — сказал я.

Она встала и пошла за мной, двигаясь словно марионетка, села в кресло, и я поставил перед ней чашку.

— Пейте, — сказал я.

Она смотрела на стол и явно не понимала, что надо делать.

— Венера Эдуардовна, — я чуть нажал голосом, — возьмите чашку в руки и сделайте глоток. Только осторожно, чай горячий.

Она механически кивнула и начала пить. Сначала потихоньку, потом припала к чашке и жадно, большими глотками осушила почти всю.

— Еще? — спросил я.

— Угу, — сказала она, потом посмотрела на меня уже более осмысленно и добавила: — Только лимончик тоже положите.

Лимончики были слабостью Венеры, всегда у нее лежали нарезанные на тарелочке. Она и воду пила с лимоном, и чай с лимоном, даже кофе и то пила с лимоном. Поэтому я сделал ей заново чай и бросил туда две дольки, как у Юрия Дмитриевича. Видимо, моркинцы такое любят.

— Ну что? — сказал я. — Прибрались дома?

— Да, — ответила Венера и тяжко вздохнула.

— Это хорошо, — сказал я. — Но вот что за состояние духа у вас? Вы же боец, Венера Эдуардовна! А ну-ка соберитесь!

— Да, я что-то совсем расстроилась, — вздохнула она. — Как-то не думала, что Тимофей вот на такое способен.

— Почему не думали? Здоровый лоб, причем абсолютно здоровый, сидит целыми днями дома. Конечно, ему скучно. А когда возникла реальная угроза, что лафа вот-вот закончится, он стрессанул. Позвал дружбанов, чтобы советов надавали, и они забухали. А вы что, думаете, он, когда вы на работе, не приглашал никаких дружбанов и подружек?

— Ну, я что-то такое замечала, — покраснела Венера и отвела взгляд.

Стопроцентно замечала.

— И явно вы эти вопросы обходили стороной, — предположил я.

Она виновато вздохнула и ничего не ответила.

— Ну вот он и обнаглел. Что тут удивительного? Все логично. Привык себя королем чувствовать.

Венера машинально закинула в рот кусочек лимона и сжевала, даже не скривившись.

— Вы не переживайте так, Венера Эдуардовна. Еще раз повторяю, что заберу вас отсюда. Уже скоро. Самое большее пройдет две недели, и вас здесь не будет. Пока же можете пожить в амбулатории. А если вас это не устраивает, могу предложить свой дом, который снимаю в Морках.

— Да вы что? — Она аж дернулась, и глаза ее стали как чайные блюдца. — Как же так? Что люди скажут?!

— Нет, нет, я не предлагаю вам идти жить ко мне, — усмехнулся я. — У меня там на территории есть еще летняя кухня. Более того, через две недели как раз приедет моя дальняя родственница, тетя Нина, которая будет проживать в доме. И вы могли бы спокойно пожить с ней, а я буду в летней кухне. Попрошу Анатолия привезти еще одну кровать, так что вам будет нормально.

— Да нет, мне и в амбулатории хорошо. Просто беспокоюсь, что Тимофей может прийти, вломиться и подраться с вами.

— Подраться? — скептически спросил я, подняв бровь. — Наш смертельно больной и лежачий инвалид Тимофей?

Венера огорченно вздохнула, а я постарался ее успокоить:

— Я попрошу Стаса, чтобы он их пятнадцать суток подержал за нарушение общественного порядка, и это время вы как раз поживете в амбулатории. А потом мы вас отсюда заберем.

— А если у вас ничего не получится с санаторием? — посмотрела на меня Венера. — Такое же тоже может быть.

— Может, — не стал обманывать я. — Но я сегодня был в администрации, вроде они препятствий чинить не будут.

Венера вспыхнула радостно, а я пояснил:

— Во всяком случае, позиция у них довольно положительная. Но есть там определенные моменты. В любом случае, Венера Эдуардовна, если уж совсем ничего не получится, отвезу вас в Казань. Обещаю. Я все равно сейчас уеду в Москву, так что моя квартира там останется пустой. Вы поживете, устроитесь в больницу, я попрошу своих знакомых, чтобы вас взяли. Вот и нормально встанете на ноги. А потом уже, когда вам станет легче, сами будете снимать квартиру, решать с работой и все остальное.

— Спасибо, — несмело вспыхнула она.

— Так что вы не кручиньтесь, Венера Эдуардовна. Все будет у вас хорошо. Но я бы, конечно, хотел все-таки с санаторием решить вопрос. К сожалению, не все так просто.

— А что там не просто? — спросила она.

— Да вот мне как бы намекнули, что есть какие-то люди, которые положили глаз на этот объект, — сказал я. — Вам говорит что-то фамилия Косолапов?

— Так это же Пашка, — удивленно сказала она. — Конечно говорит.

— А что за Пашка такой? — не понял я.

— Ну, такой он… толстый, живет в Морках на Озерной улице, у него еще дом красный, большой, и на заборе цветы нарисованы, с загогулинами.

Я сразу вспомнил колобка Пашку, который боялся мерить давление.

— Это тот, у которого жена такая же, тоже колобкообразная? — недоверчиво переспросил я. — Недалеко, в соседнем доме живет Кузьмич, цветовод?

— Да, да, да, — подтвердила она, прыснув от смеха. — Это именно Пашка и есть.

— Но мне он показался каким-то перепуганным, нелепым, — удивился я. — Он ведь даже укола боится и давление измерить. Как это он будет еще за санаторий бодаться?

— Так он же не сам, — пояснила Венера. — Он шестерит на каких-то крутых из Ижевска, местных братков.

— Понятно, — сказал я, понимая, что надо будет идти на разговор к этому Пашке. И не забыть проконсультироваться с Чингизом.

Мы еще немного поговорили, и когда я убедился, что все нормально, мой рабочий день закончился.

Я вернулся в Морки, но не успел даже войти к себе домой, как раздался звонок. Это была Фролова.

— Здравствуйте, Полина Илларионовна, — сказал я.

— Сергей Николаевич! — воскликнула она перепуганным голосом. — Борька пропал!

Глава 3

— В каком смысле пропал? — ошеломленно переспросил я. — Он же был в больнице.

— Ну да, конечно, в больнице, — подтвердила Фролова и испуганно всхлипнула.

— Погодите, Полина Илларионовна, не рыдайте, давайте разберемся спокойно, — сказал я. — Он же в палате был?

— Да, в палате.

— Расскажите подробно, что конкретно произошло? Как он мог, раздетый, по такому холоду куда-то уйти?

— Да, понимаете, — торопливо начала Фролова, путаясь и перебивая сама себя, — я же, когда вы мне привезли одежду для детей, посмотрела, а он, Борька-то наш, совсем раздетый. Вы его тогда из Чукши привезли в старых грязных колготочках и в свитерке. И все это я забрала постирать. А переодеть его было не во что, больничные пижамы вы же сами понимаете какие. И я взяла от Андрюшки колготочки и кофточку, и трусики. Все чистенькое, выглаженное, принесла его переодеть. Поменяла ему одежду, а потом подумала и взяла Андрюшкину куртку, комбинезончик и сапожки… Он же покрупнее будет, чем Борька, и старше почти на два года. И вот я взяла и собрала все. И шапочку, свитерочек, в общем, все целиком. Принесла Борьке. Думаю, его обратно забирать, а Райка такая баба непутевая, прости господи, у нее все равно ничего нету. А его что, голого обратно везти? Думаю, дай-ка я одену его нормально, чтоб тепленько было.

Захлебываясь рыданиями, Фролова рассказывала все это на одном дыхании.

— Это похвально, — вставил я, когда она сделала паузу.

— И вот я принесла эту одежку, померила все на Борьку. Там один только свитерок не подошел, маленький был, и колготки тоже, так я их обратно домой забрала, думаю, кому-то другому отдам. А остальное все собрала и положила ему в тумбочку. И ушла. А он, оказывается, оделся и вышел из палаты. Как-то получилось так, что дежурной на месте не оказалось, то ли в уборную отлучилась, то ли, может, еще куда. И он спокойно себе вышел из больницы, никто его даже не остановил. Куда он делся — непонятно. Бросились искать, обсмотрели всю больницу, двор, думали, играет во дворе. Нигде его нету. И что теперь делать, не знаю.

— Полицию подключили? — спросил я.

— Да, Лариса уже позвонила, едут, — пискнула Фролова. — Но я просто подумала: вы же с ним дружили, может, он к вам домой пошел?

— Может, — сказал я.

Но дома у меня никакого Борьки не было. Странно, почему я сразу поверил Фроловой? Ведь, в принципе, Борька даже не знал, где я живу, и как бы он мог найти меня? Заглянув в комнату, я обнаружил, что Валера спит, уютно свернувшись калачиком на моей кровати, а Пивасик в своем гнезде, то ли рассорились, то ли просто отдыхают по отдельности. Я торопливо бросил портфель с документами, сел в машину и поехал к больнице, на ходу раздумывая, где искать беглеца. В то, что он мог уйти далеко, я не верил, потому что мальчик слишком слаб и мал. Да и то, что его могли забрать, сомнительно, так как и Витек, и Райка находились в КПЗ у Стаса.

И тут на мой телефон снова раздался звонок. Я принял вызов, номер был неизвестный, звонила какая-то незнакомая женщина.

— Здравствуйте, Сергей Николаевич, — сказала она строгим, хорошо поставленным голосом, от которого сразу хотелось вытянуться по стойке смирно.

— Здравствуйте, — осторожно ответил я, — слушаю вас.

— Меня зовут Валентина Ивановна…

— Слушаю вас, Валентина Ивановна, — сказал я, недоумевая, кто же это.

— Я завуч моркинской школы, — сказала она и, судя по тому, что голос чуть потеплел, усмехнулась. — Вы Борю Богачева знаете?

— Борьку? — удивился я. — Конечно, а вы что, знаете, где он?

— Да вот он в школу к нам пришел и заявил, что хочет учиться. А уже все уроки давно закончились. И куда его девать? Не знает, откуда он, и адреса своего не знает, только сказал, что дядя доктор Епиходов — его друг. Так я вам сразу и позвонила.

— Сейчас буду, — сказал я, разворачивая машину. — На какой улице находится школа?

Мне продиктовали адрес, я забил его в навигатор, но тот, как обычно в этих чудных краях, не работал. Впрочем, я примерно помнил, где находится эта школа: издали видел, когда мы ехали к поселковому совету. Поэтому немного поплутал, но потом все-таки подрулил туда, куда надо. Охранник меня пропустил, видимо, его заранее предупредили.

Я поднялся по гулким пустынным коридорам на второй этаж. Школа в Морках была хорошая, светлая, оборудованная по самому последнему слову. Как мне посоветовал охранник, я дошел до того класса, который был единственный открытый, и заглянул.

У доски сидела женщина, довольно немолодая, полная, в строгом темно-синем платье с коричневой клеткой. Волосы ее были собраны в узел, а на носу сидели очки. Она посмотрела на меня вопросительно.

— Здравствуйте, — еще раз сказал я и представился: — Я Епиходов, Сергей Николаевич, пришел за Борькой. Это вы мне звонили.

Тут из-за парты высунулась всклокоченная голова, и Борька радостно закричал:

— Дядя доктол, дядя доктол, а я тутоцки!

— Борис, — сказал я, глядя на него строгим взглядом. — А почему это ты сбежал из больницы? Нехорошо поступаешь.

— Так я зе уциться хоцу! — закричал Борька и на всякий случай добавил: — А в больнице я узе не хоцу, там уколы больно ставят и каса невкусная. И с пенкой!

Я перевел взгляд на учительницу, и Валентина Ивановна с доброй улыбкой пояснила:

— Представляете, Борис пришел сейчас к нам и сообщил, что собирается здесь учиться. Причем сказано это было самым категорическим тоном. Я сразу позвонила вам.

— Боря, а почему ты вдруг решил идти в школу? — улыбнувшись, поинтересовался я.

— Да вот у нас в палате был длуг, длузаня мой, Килиеська, и он уцится в пелвом классе, весь вазный такой. Я ему сказал, что буду воспитывать Пивасика и уцить его стихи, и цтобы он не лугался, — начал пояснять Борька. — А Килиеська говорит: «Как зе ты мозешь уцить Пивасика, если ты сам дазе буквы не знаесь?» А я знаю букву «А» и букву «О»! «О» — это такая, как бублик, а «А» — вот!

И Борька показал руками букву «А».

— А остальные-то буквы я не знаю. И я понял, цто мне надо идти уциться. А тут тетя Поля плинесла одезду, я оделся и посел. Килиеська мне лассказал, куда идти, и я плисел в сколу, а тут тетя уцительница не хоцет, цтобы я уцился…

Он надулся и посмотрел на меня умоляющим взглядом.

— Дядя доктор, ты зе меня любись? Скази ей, цтобы она взяла меня в сколу!

Мы с Валентиной Ивановной переглянулись, на ее губах мелькнула улыбка.

— Борька, — сказал я самым что ни на есть педагогическим голосом, — послушай, тебе только пять лет. В школу берут с семи или с шести с половиной. Поэтому тебе надо еще подготовиться, а потом ты придешь вместе со всеми детьми и будешь тут учиться. Да и на учебу берут с первого сентября, а уже вон, смотри, сколько времени прошло.

— Ну и цто?! — возмутился Борька. — Я сейцас хоцу уциться. Ну возьмите меня. Ну позалуйста! Я буду оцень холошо себя вести, я буду тихо сидеть, буду вам полы мыть и доску вытирать, все-все буду делать. Только возьмите меня уциться!

Валентина Ивановна аж челюсть уронила от такого напора.

— Послушай, Борька, — сказал я, — ты еще болен. Я, как строгий дядя доктор, тебя еще не выписал, и ты не можешь сейчас ходить в школу, потому что больные дети не должны быть со здоровыми. Вот когда ты полностью вылечишься, тогда мы подумаем об этом. Сначала ты, может, походишь в детский сад, в подготовительную группу, и научишься там читать и писать, чтобы прийти в школу и уже быть на одном уровне с другими детьми. Ато как же ты будешь с ними? Они уже давно все буквы выучили, небось, таблицу умножения учат, а ты еще даже цифр не знаешь. Нет, так не пойдет, надо хорошо подготовиться. А на следующий год они тебя обязательно возьмут.

Борька вздохнул и расстроенно сказал:

— Я не доздусь целый год, это же це-е-лый год! Я бы узе мог Пивасика научить столько всего.

— Ничего страшного, ты уже его можешь чему-то научить, — сказал я. — А потом, когда пойдешь в школу, будешь учиться дальше. Не все ж сразу.

Вместе с Валентиной Ивановной мы уговорили Борьку, чтобы он подождал со школой, и я взял его на руки и отправился обратно в больницу.

— Дядя доктол, это твоя такая машина? — радостно сказал Борька, когда я посадил его на заднее сиденье. — Детская?

— Да, это моя машина, — усмехнулся я. — У тебя тоже будет такая, но только когда вырастешь и если будешь хорошо учиться, а для этого выздоровеешь, будешь хорошо кушать, слушаться докторов и не убегать из больницы. И вот когда ты станешь таким, как я, у тебя тоже будет такая машина.

— Будет, — уверенно сказал он. — Когда я выласту, я тозе буду доктолом. Как ты!

Когда я вернул Борьку обратно и вышел в коридор, там стояла Полина Фролова и переживала.

— Ох, я тут чуть с ума не сошла, — пожаловалась она мне, заламывая руки. — Ведь это я виновата, что ему одежду в тумбочке оставила.

— Да бросьте вы, — отмахнулся я. — Если бы вы ему куртку не оставили, он бы взял у этого Кириешки.

— Э-э, а, понятно, — сказала она. — Кирилл Скоробогатов — тот еще хулиган. Уверена, это он Борьку подговорил.

— Ну, не на плохое же подговорил, — засмеялся я. — Борька пошел в школу, решил учиться. Но ничего, был вовремя пойман и возвращен назад, так что обречен продолжать лечение.

— Ох, — покачала головой Фролова, — как жалко, такой хороший пацан. Вот толковый он, сразу видно. И как обратно его туда, в Чукшу, отдавать? Райка, говорят, совсем берега потеряла.

— Да, — вздохнул я. — Был сегодня у брата Венеры Эдуардовны дома. Он там целую оргию устроил, и Райка там тоже была. Витьку на пятнадцать суток закрыли, так она себе компанию по интересам нашла и собутыльников.

— Боже мой! — всплеснула руками Фролова. — А ведь такая нормальная женщина была, порядочная, исполнительная. А теперь все. Вот в пьянку ударилась и совсем другим человеком стала. Да, правильно еще моя бабка покойная говорила, если женщина начала пить, толку с нее больше не будет.

— Ну, это мы еще посмотрим, — упрямо сказал я. — Не верю я, что совсем ничего нельзя сделать. Будем пробовать разные методы.

— Но ведь Борьку ей сейчас нельзя отдавать, — опять повторила Фролова, глядя на меня и словно раздумывая. — И в детдом его если заберут, тоже жалко. Пацан какой хороший, пропадет же. Эх, была не была!

Она вдруг посмотрела на меня и выдала решительным голосом:

— Сергей Николаевич, вы можете пойти со мной в опеку и помочь, чтобы мне Борьку отдали на полгода?

— Как так? У вас же своих трое, — удивился я.

— Где трое, там и четверо, — махнула рукой Фролова. — Он будет с моим Андрюшкой дружить, и одеть его есть во что, и готовлю я всегда много. Кроватку у Геннадия вон временно возьму, его малой уже вырос. У меня и корова имеется, так что не пропадем. Полгодика дома у меня пусть побудет. Если Райка возьмет себя в руки и станет нормальной бабой, то пускай обратно забирает, родная мать все-таки. А если нет, пусть у меня остается. Ради Бога, мне он не помешает.

Я задумался. А что, вариант с Фроловой, в принципе, очень даже хорош. Тем более и лишняя копейка за этого ребенка, которая будет идти в ее семью на прокорм всех, тоже не помешает. И самое главное, Борька среди ребятишек быстрее социализируется, а то он совсем замкнутый, слова сам не скажет, пока не спросишь. Кроме того, Андрюха учится в первом классе, а у Борьки как раз такая тяга к знаниям, пусть читает его книжки, слушает, как он дома делает домашние задания, может, какой-то толк и будет.

Я принял решение и сказал:

— Да, я считаю, вы абсолютно правы, Полина Илларионовна. Давайте прямо завтра с утра, я как раз по графику в Морках, сходим в отдел опеки и попечительства Управления образования и попробуем оформить документы на временную опеку на вас.

Фролова просияла и кивнула, а я с чувством глубокого удовлетворения пошел домой.

И да, прямо на пороге, конечно же, опять стояла пресловутая трехлитровая банка с молоком от вечерней дойки. Записки на этот раз не было.

— О как, — сказал я и оглянулся.

Но, конечно же, никого вокруг не увидел. Лишь побитый совместно Валерой и Пивасиком соседский петух ходил по двору слева и что-то там печально клевал.

— Ну ладно, спасибо! — крикнул я непонятно кому, подхватил банку, открыл дверь и вошел в дом.

— Ребятишки, молоко пришло! — объявил я.

Валера и Пивасик моментально прискакали ко мне, и я осторожно, чтобы не наступить на путающегося под ногами кота, прошел на кухню. Налил Валере свежего молока, плеснул и себе в стакан и поставил банку в холодильник. Там уже хранились две банки с молоком, в одной не было примерно половины, а во второй где-то на одну треть. И вот что я со всем этим добром буду делать?