Ведьминский дар

Глава 4

Ира вошла в дом, стараясь не шуметь. В прихожей было темно — только уличный фонарь бросал через окно мутный оранжевый прямоугольник на пол. Она быстро разулась, придерживая одной рукой свёрток под расстёгнутой курткой, и на цыпочках, поднялась по лестнице в спальню.

Дом спал. Мальчики за стеной, мать в своей комнате внизу. Ира слышала собственное дыхание — частое, сбитое, как после бега.

Она осторожно, вынула свёрток из-под куртки и положила на кровать. Лиза завозилась, сморщила нос, но не проснулась — только причмокнула губами и снова затихла. Крошечное личико, чужое и беззащитное, белело в полумраке. Ира на мгновение замерла, глядя на неё. Потом поправила пелёнку, в которую была завёрнута девочка, и вышла в коридор.

Дверь в комнату Алексея скрипнула. Он спал, дышал глубоко, зарывшись лицом в подушку. Ира присела на край кровати, коснулась его плеча:

— Лёш. Проснись.

Он заворочался, приоткрыл глаза — спросонья мутные, непонимающие.

— Ира? Что случилось? Который час?

— Поздно. Лёш, мне нужна твоя помощь. Срочно.

Он сел, протёр глаза. Волосы торчали в разные стороны, на щеке отпечатался след от подушки. В лунном свете он казался младше своих лет. Ее любимый, с которым она прожила полтора года и которому сейчас собиралась доверить то, что не доверила бы никому.

— Чем помочь? — спросил он. Голос звучал хрипло, но уже осмысленно — он умел просыпаться быстро, сказалась работа.

— Присмотри за ребёнком.

— За каким ребёнком?

— Я всё объясню, но сначала — просто присмотри. Пожалуйста.

Она взяла его за руку и повела в спальню. Он шёл за ней молча, ещё не до конца проснувшийся, но уже чувствуя — что-то произошло. Что-то серьёзное.

В спальне Ира остановилась у кровати. Алексей посмотрел на свёрток. Потом перевёл взгляд на Иру. Потом снова на ребёнка.

— Это девочка, — сказала Ира. — Её зовут Лиза. Она родилась сегодня ночью. В скорой.

— В скорой? — переспросил он.

— Да. Слушай меня внимательно. Там женщина, роженица. Она в машине, её нужно отвезти в частную клинику — там уже ждёт врач, мы договорились. Я обещала ей помочь. Побудь с ней, пока я отвезу мать. Я быстро. Вернусь — и всё расскажу. Всё, что знаю. Обещаю.

Алексей смотрел на неё, пока она сбиваясь и торопясь пыталась донести до него происходящее. И в его взгляде медленно проступало понимание. Он не задавал лишних вопросов. За это она его и любила. Другой бы начал допытываться, требовать объяснений прямо сейчас. Он просто кивнул.

— Хорошо. Поезжай. Я присмотрю.

— Спасибо, — выдохнула Ира. Она уже повернулась к двери, но на пороге задержалась. Прикрыла глаза — на секунду, не больше — и мысленно, отчаянно, пожелала: «Пусть все спят до моего возвращения. Пусть мальчики не проснутся. Пусть мама не встанет. Пожалуйста».

Она открыла глаза. Алексей уже сидел на кровати и смотрел на девочку. Лиза спала.

Ира выскользнула за дверь.

В скорой женщина ждала, прижимая к себе второй свёрток — такого же размера, как тот, что Ира оставила дома. Близнец. Та самая девочка, которую мать решила оставить. Ира мельком глянула на неё — малышка спала, свернувшись калачиком на груди у родившей, такая же крошечная и беззащитная, как её сестра.

— Поехали, — сказала Ира водителю.

Они тронулись. Женщина молчала, только изредка поправляла одеяло. Второй ребёнок не просыпался. Город за окном казался вымершим — ни прохожих, ни машин, только светофоры мигали жёлтым на перекрёстках.

Частная клиника находилась на окраине. Ира знала это место — когда-то возила туда пациента с сердечным приступом. Небольшое двухэтажное здание, обнесённое старым парком. Сейчас там горело одно окно на первом этаже.

Врач уже ждал на крыльце — пожилой, в очках, в накинутом поверх халата пальто. Он помог перенести женщину из машины. Та, уже почти без сил, прижимала к себе ребёнка. Врач взял у неё свёрток, передал медсестре, а саму женщину повёл внутрь. На пороге она обернулась, посмотрела на Иру — благодарно и виновато одновременно — и исчезла за дверью.

Ира осталась в скорой. Водитель заглушил двигатель и повернулся к ней.

— Пока тебя не было, она позвонила своему доктору и сказала, что родила одного.

Ира вздохнула. Водитель покачал головой, но ничего не сказал.

— Надеюсь, она не кинет нас, — произнесла она, глядя в тёмное окно клиники.

Водитель промолчал, завёл мотор.

— Поехали домой, — сказала Ира.

Дом встретил её тишиной. Ира поднялась по лестнице. Заглянула в спальню.

Алексей сидел на кровати, откинувшись на подушки, и казалось спал — . Одна его рука лежала рядом со свёртком, почти касаясь его. Лиза спала тоже. Они, казалось, дышали в одном ритме, словно спелись за эти полтора часа.

Ира замерла в дверях. Затем тихо прикрыла дверь и спустилась на кухню. Налила себе воды. Руки дрожали. Она села за стол и решила пождать, когда Алексей проснётся. Ей нужно было рассказать ему всё.

Но ждать не пришлось на лестнице послышались шаги. Алексей спустился — всё ещё сонный, но уже собранный, серьёзный.

— Я услышал, что ты вернулась, — сказал он. — Как всё прошло?

— Нормально. Я отвезла её. Врач ждал. Она в порядке.

Он кивнул и сел напротив. Помолчал, глядя на свои руки, сложенные на столе.

— Теперь рассказывай.

Ира выдохнула. И рассказала. Всё — с самого начала. Про вызов. Про женщину, которая родила двойню. Про то, как та предложила одну девочку — Лизу — забрать за деньги. Много денег. Хватит на то, чтобы заткнуть самые страшные дыры. Про то, как она согласилась. Про то, что в клинике женщина будет скрывать второго ребёнка.

Алексей слушал молча. Не перебивал. Только желваки ходили на скулах.

Когда она закончила, он долго сидел, глядя в одну точку. Потом поднял глаза.

— Ты сейчас серьёзно?

— Да.

— Ты взяла чужого ребёнка. Среди ночи. Без документов. Без моего согласия. И привезла в наш дом.

— Лёш...

— Подожди. — Он выставил ладонь. — Я хочу понять. Ты позвала меня, только когда уже всё решила. Я тебе кто? Сосед по квартире? Консьерж, которому можно оставить свёрток и сказать «присмотри»?

— Я не могла иначе. Время шло на минуты.

— Время шло на минуты — а решение на всю жизнь. И ты его приняла без меня. — Он помолчал. — Я же тебя просил. Помнишь? Я просил: давай родим. А ты говорила — нет. Что ты своё отмучилась. Что мальчиков еле подняла. Что не готова. Я с этим жил. Я это принял. А теперь ты приносишь в дом младенца — и я должен радоваться?

— Я не жду, что ты будешь радоваться.

— А чего ты ждёшь? — Он смотрел на неё в упор, и в глазах у него стояла не злость — хуже. Растерянность. Та самая, которую она видела у людей в первые секунды после аварии, когда они ещё не осознали, что случилось.

— Я жду, что ты поможешь, — тихо сказала Ира. — Что мы справимся. Как всегда.

— Мы всегда справлялись, потому что мы вместе решали. А сейчас ты решила за нас обоих. И поставила перед фактом. Понимаешь разницу?

Ира молчала. Крыть было нечем.

Он выдохнул. Долго, протяжно, словно выпускал из себя воздух вместе с гневом.

— Ладно, — сказал он уже тише. — Что сделано, то сделано. Ребёнок в доме. Но у меня есть вопросы, и я хочу получить на них ответы. Прямо сейчас.

— Задавай.

— Первое. Деньги. Ты сказала — много. Сколько? И где гарантия, что ты их вообще получишь? Ты знаешь эту женщину? Ты уверена, что она не исчезнет завтра утром вместе со своим обещанием?

— Я не уверена.

— Прекрасно. Второе. Легенда. Что ты собираешься сказать матери? Мальчикам? Откуда в доме младенец?

Ира ответила не сразу.

— Я скажу, что нашла её. Вызов был ложный, ребёнка подбросили в подъезд. Я как фельдшер забрала её до приезда полиции. А потом решила оставить. Мать поверит. Она знает, что я могу сорваться и сделать что-то вот так — не думая. А водитель подтвердит, если что. Скажем — нашли ребёнка, я оформила временную опеку. А там, глядишь, деньги придут — и всё устаканится.

Алексей потёр переносицу.

— А полиция? А органы опеки? Ты понимаешь, что по закону ты обязана заявить о находке, а не тащить её домой?

— Понимаю. Но если я оформлю всё как временную опеку — это законно.

Он смотрел на неё долго, тяжело.

— Допустим, легенду можно вытянуть. Допустим, деньги будут. Но главный вопрос не в этом.

— А в чём?

— В тебе. — Он подался вперёд, положил локти на стол. — Ты же не хотела детей. Ты мне отказывала. Я переступал через себя, я смирялся — а ты говоришь: «Чужой ребёнок, но я согласна». Объясни мне, что произошло. Только честно. Не про деньги, не про «жалко». Что случилось у тебя внутри?

Ира закрыла глаза. Ей показалось, что она стоит босиком на краю чего-то острого, и шаг в любую сторону будет болезненным.

— Я держала её на руках, — сказала она медленно. — Маленькую. Мокрую. Орущую. И вдруг поняла: я могу. У меня получится. А ещё — что если я сейчас откажусь, я не смогу с собой жить. Буду себя винить, что отказалась от денег.

Алексей долго смотрел на неё. Молчал. Потом отвёл взгляд в сторону.

— Я не знаю, смогу ли я её полюбить, — сказал он глухо. — Я вообще не знаю, смогу ли. Ты просишь от меня слишком многого.

— Я знаю.

— И ты понимаешь, что если мы не справимся — то девочка окажется в детдоме? И это будет хуже, чем если бы она попала туда сразу. Потому что она успеет к нам привыкнуть.

— Понимаю.

— И ты всё равно готова?

— Я не знаю, готова ли. Но я уже сделала.

Он снова замолчал. Потом Алексей встал. Подошёл к вешалке, снял куртку.

— Ты куда? — спросила Ира.

— В аптеку. Круглосуточную. Нужны смесь, подгузники, бутылочки — всё, что необходимо для малютки.

— Лёш, три часа ночи.

— Ничего. Я всё равно уже не усну. — Он застегнул молнию, взял ключи. На пороге обернулся. — Я не говорю «да», Ир. И не говорю «нет». Я говорю «посмотрим». Этого пока хватит.

Он вышел. Хлопнула входная дверь. Загудел двигатель. И стих.

Ира осталась в кухне одна. Посидела ещё минуту, глядя в тёмное окно, потом поднялась. Нужно было чем-то занять руки, пока Лёша не вернулся.

Она поднялась в спальню. Лиза спала, но когда Ира наклонилась над ней, в нос ударил кисловатый запах. Пелёнка, в которую девочку завернули ещё там, в скорой, была мокрой насквозь. Ира осторожно развернула свёрток — ткань липла к нежной коже, и малышка недовольно завозилась, свела бровки, готовая вот-вот заплакать.

— Тихо, тихо, маленькая, — прошептала Ира, высвобождая её. — Сейчас переоденемся.

Чистых пелёнок в доме не было. Вообще ничего не было. Ира огляделась, чувствуя, как поднимается паника. Затем взгляд упал на шкаф. Новая простыня.

Она подошла к шкафу, стараясь не скрипеть дверцами. На верхней полке лежало постельное бельё — стопки старого, и один новый комплект, купленный месяц назад и так и не надет. Ира достала её, разложила прямо на полу и, взяв ножницы из ящика комода, решительно разрезала на несколько неровных квадратов. Ткань поддавалась легко, успокаивающе шуршала под лезвиями.

Она быстро, почти не дыша, перепеленала Лизу в самодельную пелёнку, подвернула края, чтобы не тёрли нежную кожу. Девочка затихла, уткнувшись носом в мягкую ткань, и тут же уснула снова — будто ничего и не было.

Ира выдохнула. Первая, самая острая волна паники отступила — теперь ребёнок хотя бы в сухом. И тут она заметила, что кровать мокрая. Пришлось сменить бельё. Она достала ещё один пододеяльник, засунула под него полиэтиленовый пакет и положила ребёнка сверху.

Но этого было мало. Малышке нужны были вещи — чепчики, распашонки, хоть что-то. В доме, где росли двое мальчишек, ничего девчачьего не водилось. Кроме...

Ира вдруг вспомнила. Кладовка. Старые коробки. Она не открывала их много лет.

Она обложила Лизу подушками — баррикада получилась ненадёжная, но на несколько минут должно хватить. Затем, всё так же на цыпочках, спустилась вниз, в кладовую под лестницей. Там пахло пылью и сухим деревом. Тусклая лампочка под потолком осветила забитые полки. Ира сразу нашла их — две коробки из-под обуви, стоявшие в дальнем углу. На крышках выцветшим фломастером было выведено: «Детские вещи».

Ира схватила обе, прижала к груди и быстро, стараясь не шуметь, поднялась обратно в спальню. Вошла, затаив дыхание, — Лиза спала, Алексей ещё не вернулся.

Она села на пол и открыла первую коробку. Сверху лежали крошечные чепчики — две штуки, белый и бледно-синий, с завязочками. На белом чьей-то неумелой рукой был вышит зайчик с одним ухом короче другого — кажется, она сама вышивала когда-то, ещё до рождения близнецов. Ира достала его, расправила. Пальцы дрогнули сами собой. Во второй коробке нашлись трое ситцевых ползунков — совсем маленьких, на первые месяцы, — и пара тонких пелёнок с выцветшим рисунком. Всё было чистое, аккуратно сложённое. Когда-то приготовленное и не пригодившееся.

Ира достала чепчик с зайчиком, бережно натянула Лизе на голову. Девочка не проснулась. В груди у Иры что-то сжалось — не больно, а тепло и горько одновременно.

Она сложила оставшиеся вещи обратно в коробки и поставила их в угол спальни. Пусть пока будут под рукой. Потом присела на край кровати, рядом с малышкой.

Лиза спала спокойно, словно весь мир не имел к ней никакого отношения. Ира смотрела на неё и пыталась понять, что чувствует. Не нежность — это точно. Не материнскую любовь, ту самую, которая когда-то захлестнула её с головой при виде Олега, а потом Димы. Тогда она знала: это моё. Моя кровь. Моя плоть. А сейчас? Сейчас перед ней лежал чужой ребёнок, завёрнутый в самодельную пелёнку, и Ира не могла найти в себе ничего, кроме тревоги.

«Что я натворила?» — подумала она.

Лиза завозилась во сне, крошечные пальчики сжались в кулачки и разжались. Ира протянула руку и осторожно, едва касаясь, погладила её по голове. Волосики были мягкие, как пух.

«Я справлюсь, — сказала она себе. — Я должна справиться. У меня нет выбора».

Завтра она выходная. Они с Алексеем съездят по магазинам и купят всё необходимое — нормальные пелёнки, ванночку, кроватку, одежду.

Глава 5

Станислав вышел из гаража, вытирая ветошью чёрные руки, и направился к дому — широким, размашистым шагом, чуть сутулясь. Даже не постучал. Рванул дверь и, не разуваясь, прошагал в кухню. Сел во главе стола, как ни в чём не бывало, откинувшись на спинку и расставив локти.

Дима неодобрительно передвинул свою тарелку подальше от отцовского локтя — медленно, двумя руками, будто отгораживаясь. Олег тотчас сорвался с места, повис на шее у отца, улыбаясь во весь рот, и хлопнул его по плечу. Алексей молчал, положив ладони на стол, но желваки на его скулах заходили ходуном — видно было, что он на пределе.

— Станислав, — наконец сказал Алексей очень вежливо, отводя взгляд в сторону и поправляя рукав рубашки, — может, сначала руки вымоешь? И полы помыла Ира.

Станислав усмехнулся, недобро, и медленно потёр подбородок всё той же промасленной тряпкой, не сводя глаз с Алексея.

Ира смотрела на бывшего мужа, развалившегося во главе её стола, на его масляные пальцы, наглую усмешку, на то, как он по-хозяйски оглядывал кухню, и внутри закипало то, что она годами глушила в себе. Ну уж нет. Хватит. Сегодня он своё не получит. Сейчас она скажет. Поставит на место. При всех. Напомнит, что он здесь всего лишь гость, которого терпят только ради детей. Что её дом — это её дом, и он больше не имеет права врываться в него, когда вздумается.

Медальон под блузкой обжёг кожу холодом.

Она открыла рот — и в тот же миг поняла с ледяной отчётливостью: что-то пошло не так. Слова, которые она приготовила для Станислава, исчезли, растворились, будто их никогда и не было. Вместо них к горлу подступило другое — острое, как осколок стекла, которое она не хотела доставать. Никогда. Ни за что. Она попыталась сжать губы, но тело больше ей не подчинялось. Медальон пульсировал холодом — размеренно, безжалостно, — и дар, полученный от умирающей, решал за неё.

— Алёша, не делай замечание моему мужу, — произнесла она, и собственный голос показался ей чужим — низким, без интонаций, словно говорил кто-то из-под земли.

Ладонь с тихим стуком опустилась на стол, заставляя чашки вздрогнуть.

Алексей замер. Он смотрел на неё, не веря своим ушам, его рука с зажатой салфеткой застыла на полпути ко рту.

— Какому мужу? — переспросил он, медленно положив салфетку на скатерть. — Вы же вроде разведены. Кто тогда я для тебя?

Ира попыталась остановиться. Она кричала внутри себя, но губы уже размыкались помимо её воли.

— А ты, — продолжала она, плавно разворачиваясь к нему всем корпусом, — скажи лучше, что это ты вчера полтора часа с матерью по телефону разговаривал? Я слышала, как ты шептал, когда думал, что я сплю в своей спальне.

Она подалась вперёд, сузив глаза, и кончиками пальцев провела по краю стола.

— Она немного приболела, — ответил Алексей, стараясь сохранять спокойствие, хотя голос его дрогнул. Он смотрел не на Иру, а в угол стола, где лежала хлебная крошка. Ему было не по себе. — Я давно её не видел, соскучился. Мы созваниваемся только по воскресеньям.

— По воскресеньям, — эхом повторила Ира, и в её голосе появилось что-то сухое, трескучее. Голова медленно склонилась набок, словно она разглядывала незнакомца. — А вчера была среда. И ты ей сказал, что устал. От кого устал? От меня? Что ты сидишь один в своей комнате, как мышь?

Алексей побледнел. Он провёл языком по пересохшим губам и судорожно сжал край столешницы.

— Ира, повторю, мама заболела, я за нее волновался. Она просила меня приехать. Ничего лишнего.

Он попытался мягко улыбнуться, но улыбка вышла кривая.

— Тогда почему ты шептал? Почему не разговаривал при мне?

Каждое слово падало как камень. Ира чувствовала, как медальон пульсирует холодом — раз, другой, третий, — и не могла остановиться. Её тело принадлежало не ей. Язык произносил то, о чём она даже не думала, чего не позволяла себе даже в самых тёмных углах сознания.

Алексей медленно встал, отодвигая стул. На мгновение прижал ладонь к груди, словно унимая сердцебиение.

— Я тебя не узнаю, — тихо сказал он, качая головой. — Ты сама не своя.

- Ну и езжай к маме, она своя.

Он взглянул на нее с укором,

обошёл, стараясь не задеть, и вышел из кухни.

И вдруг сверху донёсся звук — тонкий, дрожащий. Детский плач.

Алексей замер в прихожей. Остановился на полпути к двери и стоял так, прислушиваясь, — лицо его дрогнуло. Он хотел было поднятся успокоить, но вдруг вспомнив, что Ира предала его, принеся чужого ребенка в дом и остановился. Плач повторился — громче, требовательней, — и что-то в этом звуке было не просто зовом, а укором. Словно сам дом плакал вместе с ребёнком, обвиняя его в том, чего он не делал.

Он не обернулся. Не сказал ни слова. Только плечи его опустились — тяжело, будто кто-то надавил на них сверху.

Ира стояла у стола, прижав ладонь к медальону, всё ещё чужая себе. Она слышала плач, но не могла сдвинуться с места. Медальон отпускал её — медленно, мышцу за мышцей, — и вместе с возвращающимся контролем приходила такая волна стыда, что перехватывало дыхание.

Алексей взял с вешалки куртку, натянул молча, с перекошенным воротником, и опустился на корточки обуваться. Движения были дёргаными, чужими — как у человека, который боится опоздать на поезд.

— Алёш… — выдохнула Ира, привставая. Он даже не повернул головы.

И тогда из-за стола сорвался Дима. Он выскочил в прихожую, босой, остановился в двух шагах от Алексея, дыша часто и неровно. Никогда — никогда за последний год — он не называл его отцом, но и по имени обращался редко, словно всё не мог решить, кто этот человек ему.

— Не уходи, — сказал он, глядя куда-то в пол, а потом вскинул глаза — отчаянно, почти зло. — Пожалуйста.

Алексей замер. Пальцы, затягивавшие шнурок, остановились. Он поднял голову и посмотрел на Диму — на его сжатые кулаки, на побелевшие костяшки.

— Ты хороший, — выговорил мальчик, слова давались ему с трудом, будто он признавался в чём-то постыдном. — Ты маме помогаешь. И нам уроки… И вообще. Пап.

Последнее слово упало в тишину, как камень в колодец. Олег за столом перестал улыбаться. Станислав замер, не донеся ложку до рта, и уставился на сына. Ира стояла, прижав руку к губам, чувствуя, как медальон — впервые за всё время — стал теплеть, но слишком поздно.

Алексей медленно выпрямился. Положил ладонь на плечо Диме — тяжёлую, тёплую — и задержал на несколько секунд. Потом убрал.

— Ты… — начал он, и голос сорвался. — Ты это… береги их.

Он шагнул за порог. Дверь закрылась негромко, почти осторожно — даже сейчас он не хлопнул. И от этого было ещё хуже.

Дима стоял, глядя на дверь, и плечи его вздрагивали — молча, без единого звука.

В кухне повисла тишина — долгая, неживая. И в этой тишине вдруг скрипнула дверь спальни. Мать Иры, стояла на пороге — в накинутом на плечи халате, седая прядь выбилась из-под платка. Она смотрела на дочь, потом на Станислава, потом на внуков. По лицу её скользнула тень, горькая, понимающая. Она, кажется, слышала всё.

— Доигралась, — сказала она негромко, не обвиняя, а с какой-то усталой обречённостью. И перекрестилась — мелко, почти незаметно.

Ира наконец смогла пошевелиться. Медальон отпустил её совсем — разжал невидимые пальцы, оставив только слабый, затухающий холод под ключицей. Она вышла из-за стола, держась за край, и направилась к лестнице. Поднималась тяжело, цепляясь за перила, и каждый шаг отдавался гулом в висках.

В детской горел ночник. Приёмная дочь лежала в кроватке — раскрасневшаяся, всхлипывающая, с мокрыми дорожками на щеках. Ира подхватила её, прижала к себе, тёплую, пахнущую сном и молоком. Девочка затихала постепенно.

Ира гладила её по голове и шептала что-то бессмысленное, успокаивающее слова, которые ребенок не понимал, но которые нужно было произнести.

-Не переживай родная, твой папа вернется, все у нас будет хорошо. А если не вернется, я дам тебе заботу за двоих и она хотела добавитьтлюбовь, но запнулась. Любить она еще не готовп. Когда наконец дыхание ребёнка стало ровным, она осторожно уложила девочку обратно в кроватку, поправила одеяло и ещё минуту стояла, глядя на спящее лицо.

Потом спустилась вниз. Прошла на кухню, налила стакан воды. За окном заурчал мотор, и шум удаляющегося автомобиля прокатился по стёклам. Станислав, не переставая, хлебал суп — ложка мерно постукивала о край тарелки, — но глаза его теперь смотрели на дверь, за которую ушёл чужой мужик, которого собственный сын только что назвал отцом. Олег растерянно переводил взгляд с матери на дверь и обратно. А Дима всё стоял в прихожей, сжимая кулаки, и не оборачивался.

Не в силах лицезреть, то что сама натворила, она поднялась быстро к себе. Вошла в свою спальню, легла на кровать, не раздеваясь, поджала ноги и накрыла лицо рукой. И только тогда — когда никто не видел, когда дверь была закрыта, — заплакала.

Она хотела защитить свой дом. Хотела поставить бывшего мужа на место. А вместо этого ударила по Алексею. И самое страшное — она не знала, было ли это только медальоном, или он просто вытащил наружу то, что она прятала от самой себя.

- Что это