Ведьминский дар

Людмила Ольховская

Ведьминский дар

Глава 1

В субботу с утра лил дождь. Косые струи хлестали по стёклам, превращая дорожку за окном в грязевую кашу, и по водостокам бежали пенные потоки. Дима сидел на кухне, поджав под себя ногу, и, обхватив горячую кружку обеими ладонями, пил чай с круассаном, стряхивая крошки с экрана телефона. Он хмурил брови, листая переписку с одноклассниками, и иногда беззвучно шевелил губами, перечитывая особо удачные шутки.

Олег валялся на диване, закинув ноги на подлокотник и свесив голову вниз так, что русые волосы почти касались пола. Он бесцельно щёлкал пультом, переключая каналы, и вздыхал с протяжным, театральным стоном. В углу, в кресле с высокой спинкой, обтянутом выцветшим бежевым велюром, дремала бабушка Варя. Спицы в её морщинистых, но всё ещё ловких пальцах мерно позвякивали, даже когда она на секунду замирала, роняя голову на грудь.

Дом бабушки Вари стоял на пригорке, нависая над озером, словно старый корабль, вросший в берег. Двухэтажный, с выцветшей зелёной крышей и резными наличниками, которые помнили ещё прадеда. Вдоль стен жадно вился дикий виноград, стучась в окна по ночам, и сейчас его мокрые листья бились о рамы, словно просились внутрь.

Внизу, на первом этаже, находились бабушкины владения. Там царил запах старых книг и сушёной мяты. Варвара Степановна тридцать лет проработала бухгалтером в электросетях, и теперь, на пенсии, не изменяла своим привычкам. Её кабинет-библиотека был островком прошлого: шкафы с потемневшими корешками, бронзовая лампа под зелёным абажуром, стопки пожелтевших журналов. Электронных книг она не признавала, называя их «мёртвыми буквами без души», и всякий раз, беря в руки старый томик, гладила его по корешку, прежде чем открыть.

На втором этаже было три спальни: бабушкина, мамина и братьев-близнецов. Дима и Олег родились с разницей в двенадцать минут, но были разными, как топор и флейта. Дима — основательный, хозяйственный. Он учился в седьмом классе, любил, чтобы всё лежало по местам, и терпеть не мог бардак. Если что-то было не на своём месте, он морщился и молча перекладывал вещь, качая головой. Олег — полная противоположность. Беспечный, ленивый, с неизменной улыбкой на лице, от которой у глаз собирались лучики-морщинки. Он тоже учился в седьмом, но вечно пропадал с друзьями, забывал о домашних делах, зато обладал таким лёгким нравом, что сердиться на него было невозможно. Даже когда его ругали, он лишь пожимал плечами и разводил руками, мол, «ну такой уж я есть».

Ира работала фельдшером в скорой помощи. Вечно на сменах, вечно с тёмными кругами под глазами. Иногда она смотрела в зеркало, заправляла за ухо выбившуюся прядь и устало растирала переносицу. Она растила близнецов одна долгих пять лет после развода. Отец Станислав — дальнобойщик — появлялся раз в две недели, пах бензином и сигаретами. Входя в дом, он всегда шумно отряхивал ботинки и громко хлопал дверцей шкафа, прежде чем раздеться. После его приездов в доме всегда что-то пропадало: то ключи, то настроение, но сыновей он любил по-своему — скупо трепал по голове и совал им в ладони мятные леденцы.

В эту субботу мамы не было с самого утра — её вызвали на ночное дежурство. А в шесть вечера диспетчер сказал: «Ира, там у тебя завал на трассе. Выезжай».

Скорая неслась по мокрому шоссе, подпрыгивая на ухабах. Ира сидела сзади рядом с носилками, вцепившись побелевшими пальцами в поручень. В носилках лежала женщина — вся в крови, с седыми спутанными волосами. Ира делала всё, что умела: накладывала жгуты, ломала ампулы, делала уколы, сцепив зубы и не обращая внимания на дрожь в руках. Она давила на грудь женщины, делая непрямой массаж сердца, и счёт сбивался с губ горячим шёпотом. Женщина была уже почти мертва, но что-то заставляло Иру бороться.

— Не уходи, — шептала она, прижимаясь щекой к холодному лбу женщины. — Дыши.

Женщина вдруг открыла глаза. Мутные, но странно живые. Ира успела подумать: «Чудеса?» — и отшатнулась, поправив сползшую маску. Губы незнакомки зашевелились, разлепляясь с трудом.

— Спасибо, — выдохнула та одними губами. — Ты старалась. Возьми, тебе пригодится.

Женщина слабо сжала Ирину ладонь. Хватка была неожиданно крепкой для умирающей. В руку Ире скользнуло что-то маленькое, твёрдое — медальон на кожаном шнурке. От него шёл жар, пробирающий до костей, одновременно обжигающий и ледяной. Пальцы Иры рефлекторно дёрнулись, пытаясь отдёрнуть руку, но женщина держала мёртвой хваткой.

— Нет, — выдохнула Ира, мотая головой. — Нет, не надо. Что это?

Она попыталась разжать пальцы незнакомки, но та лишь усмехнулась, и в её мутных глазах мелькнуло что-то древнее, понимающее.

— Боишься? Правильно. Но поздно. Оно уже выбрало. Ира почувствовала, как тепло растекается от ладони к плечу, к сердцу, словно кто-то влил под кожу расплавленное стекло. Её замутило, перед глазами поплыли круги. Она дёрнулась изо всех сил, но женщина уже отпустила — и откинулась на носилки, бессильно уронив голову набок.

— Зачем? Я не просила! — выкрикнула Ира, но в ответ лишь монитор запищал непрерывно. Плоская линия.

Николай, водитель, выругался и начал реанимацию, резкими движениями вводя препараты, но Ира уже знала: бесполезно. Женщина была мертва. Ира стояла, прижимая к груди руку с зажатым в ней медальоном, и чувствовала, как где-то внутри неё самой только что что-то родилось или проснулось. Нечто чужое и очень, очень странное.

Она хотела разжать кулак и отшвырнуть медальон в угол. Хотела закричать, выбросить его в окно, отказаться. Но пальцы не слушались. Они словно приклеились к берёсте. Внутри медальона, вместо фото, лежал кусочек коры с выцарапанной буквой «Я». «Я — значит, я сама? — пронеслось в голове. — Или начало имени?»

Страх боролся с любопытством. Усталость — с инстинктом самосохранения. Ира медленно, всё ещё борясь с собой, сунула медальон в карман, сама не зная зачем. Рука её всё ещё дрожала.

Домой она вернулась под утро. Дождь всё ещёлил. В гостиной горел ночник. Братья спали наверху, бабушка Варя дремала в кресле — теперь уже по-настоящему, уронив спицы на колени и ровно посапывая, сложив руки на животе.

Ира на цыпочках поднялась на второй этаж, потирая замёрзшие плечи, и толкнула дверь в спальню — свою тихую гавань, единственное место в доме, которое обустроила точно под себя.

Это была большая комната, но не пустая, а наполненная воздухом. Сразу бросалось в глаза широкое окно: сейчас, в час дождя, его перечёркивали горизонтальные планки белых жалюзи, а по бокам тяжело свисали бордовые шторы глубокого, густого оттенка, как вино в бутылке из тёмного стекла. Ира любила этот контраст: строгость жалюзи днём и театральную, почти вечернюю мягкость портьер ночью.

В центре стояла евро-кровать с высокой спинкой. Вся мебель в комнате — кровать, платяной шкаф, изящный туалетный столик у стены была цвета слоновой кости. Спокойные, тёплые, светлые тона, без ярких пятен и крикливых акцентов. Ира вообще любила, чтобы глаза отдыхали: бельё на кровати серовато-бежевое, подушки в тон, на полу плотный ковёр кремового оттенка, в котором утопали босые ноги. Только бордовые шторы напоминали о том, что где-то внутри неё самой живёт скрытая глубина, невидимая посторонним.

Она села на край кровати, не зажигая света, и вытащила из кармана медальон. Берёста едва заметно светилась — или ей просто казалось от усталости. Буква «Я» смотрела на неё, словно чей-то прищуренный глаз.

— Что же ты такое? — прошептала она. В голове всё ещё звучал голос умирающей: «Возьми, тебе пригодится». А потом всплыло другое, липкое, как страх: «Поздно. Оно уже выбрало».

Она хотела встать, открыть окно и выкинуть медальон в мокрую траву. Хотела и не могла. Не потому, что кто-то держал её за руку, а потому что внутри, помимо воли, росло странное, тревожное, запретное чувство: любопытство. И ещё — надежда. Будто этот маленький кусочек коры мог что-то изменить в её жизни, где давно уже не было места чудесам, а были только смены, разводы, усталость и тёмные круги под глазами.

— Завтра, — решила она вслух, словно уговаривая саму себя. — Завтра я с этим разберусь. Она положила медальон на тумбочку, легла не раздеваясь и, несмотря на всё случившееся, провалилась в глубокий, тяжёлый сон.

Утром Иру разбудил шум из комнаты мальчишек. Дима и Олег ссорились — обычное дело. Ира села на кровати, свесив босые ноги на пол, и прислушалась.

— Это моя футболка!

— Нет, моя!

— Олег, отдай, я тебя просил не брать мои вещи!

Ира вздохнула и потёрла виски кончиками пальцев. У неё не было сил на разборки. Она мысленно попросила, зажмурившись и сжав кулаки под одеялом: «Господи, хоть бы они уже помирились и заткнулись».

На секунду стало тихо. А потом из комнаты донеслось совсем другим тоном, мягким, примирительным: — Ладно, носи. Я себе другую найду.

— Слушай, Дим, а хочешь, я тебе свой чипсы отдам?

— Серьёзно? Олег, ты лучший!

Ира замерла. Это было невероятно. Дима никогда так легко не уступал. Олег никогда не предлагал чипсы просто так. Она медленно перевела взгляд на тумбочку. Медальон лежал там, и буква «Я» словно усмехалась.

— Не может быть, — прошептала она. Она попробовала ещё раз, на этот раз медленно поднеся ладонь к губам, словно боясь спугнуть волшебство. Подумала: «Хочу, чтобы на завтрак были горячие блинчики. Те, с творогом».

Из кухни донёсся вкусный запах. Бабушка Варя пекла блины, хотя обычно по воскресеньям она варила кашу. Ира спустилась вниз, кутаясь в халат и придерживаясь за перила. На столе стояла тарелка горячих блинов с творогом.

— Мама, ты почему — начала она, взяв со стола лопатку и растерянно вертя её в руках.

— Встала и захотелось.— перебила мать, не оборачиваясь, ловко переворачивая блин на сковороде. — Давно блинов не ели.

Ира вспомнила, как, лёжа в постели, мельком подумала: «Хоть бы кончился этот ливень». И он кончился. Сразу. Будто повернули кран.

— А дождь? — спросила Ира осторожно, теребя пальцами поясок халата. — Не лил сегодня ночью?

— Лил, — кивнула она, поправляя очки на носу испачканным в муке пальцем. — А потом резко перестал. Прямо как отрезало.

Она села за стол и уставилась в чашку, водя пальцем по её краю. В голове роились мысли — одна тревожнее другой. Медальон на груди тихо блеснул из-под ворота халата. Она сама не заметила, как машинально надела его, перед тем как спуститься.

За окном заурчал знакомый мотор. Фура. Серая «Скания» с длинным прицепом вползала в распахнутые ворота. Из кабины вылез Станислав, коренастый, в рабочей куртке, и направился к дому, на ходу разминая затёкшие плечи.

— Отец приехал, — донёсся сверху голос Димы, за которым последовал топот босых ног по лестнице.

Ира, вздознулп и медленно перевела взгляд с окна на свою руку. Потом на медальон, сжав его в кулаке. Ей вдруг стало страшно и весело одновременно. Она подумала, специально, с каким-то отчаянным вызовом: «Не кури сегодня. Хотя бы сегодня».

Станислав вошёл в дом, хлопнул дверью, скинул ботинки, поставив их носками в разные стороны. Полез в карман за пачкой сигарет, достал её, похлопал по ладони, посмотрел, пожал плечами и сунул обратно.

— Чё-то не хочется, — сказал он и сам удивился, почесав затылок. — Ира, чаёк бы. И поговорить надо.

Ира медленно кивнула, налила ему чаю, слегка расплескав воду от волнения. Руки дрожали, в висках стучало. Она не знала, что это дар той самой женщины — ведьмы с трассы. Не знала, почему он перешёл к ней и какие у него границы. Не знала даже, радоваться ей или бежать в церковь. Но пока её желания были маленькими и добрыми — и от этого на душе становилось тепло, как тогда, в машине, перед смертью незнакомки.

Она решила никому не рассказывать. Пока. Спрятала медальон под халат и поёжилась, словно от сквозняка. Где-то глубоко внутри, под слоями усталости и страха, теплилось робкое, почти забытое чувство — будто в её жизни наконец-то появилось что-то, что принадлежит только ей одной.

Глава 2

Скрежет ключа, вгрызающегося в замок гаража, затем утробный, низкий рык мотора. Ира замерла у плиты, сжав пальцами деревянную ложку так, что побелели костяшки. Сердце пропустило удар — привычка, въевшаяся за шесть лет брака. Станислав.

Когда-то она вышла за него по залёту — молоденькая, растерянная, оглушённая. Он тогда казался спасением: шумный, уверенный, с лёгкой улыбкой, от которой у неё подкашивались ноги. Но прошёл год, второй, и его компанейскость обернулась вечными исчезновениями («Я в дороге, Ир, не пили»), а уверенность — снисходительными шутками, от которых у неё внутри всё сжималось.

«Ну куда тебе, Ирка, ты же у нас не модель»

«Супчик так себе, но ты не расстраивайся, не всем быть кулинарами».

Она привыкла оправдываться. Привыкла считать себя недотягивающей. Мама, Варвара Сергеевна, никогда не была на её стороне. Ире доставалось за всё: за работу медсестрой с её вечными ночными дежурствами и внезапными вызовами к тяжёлым больным («Кому ты там нужна, Ира? Лучше бы дома сидела, семью кормила нормально, а не этими твоими бульонами на скорую руку»), за «неумение» готовить, за «мягкий характер». А когда они со Станиславом наконец развелись, мать лишь поджала губы и махнула рукой, бросив напоследок: «Сама виновата. Такой мужик был, а ты не удержала». И Станислав продолжил заезжать — в гараж, который сам построил, который громогласно обещал оставить сыновьям и в котором иногда ночевал.

Кухня была большой, просторной и плавно перетекала в гостиную-столовую — с широким дубовым столом, высокими стульями и панорамным окном. Здесь всё дышало порядком и достатком, но Ира никогда не чувствовала себя спокойно в этом пространстве. Это была кухня Станислава, построенная под его размашистые замашки, под его друзей, под его «правильную» жизнь. Даже сейчас, спустя два года после развода, когда она нарезала овощи или помешивала суп, ей казалось, что она делает это на чужой территории — временно, по чьему-то негласному разрешению. Только наверху, в своей комнате, куда она поднималась по вечерам, закрывая за собой дверь, Ира чувствовала себя по-настоящему уютно. Там стояло её старое кресло с пледом, лежали книги, которые она собирала годами, и пахло воском от свечей — она любила зажигать их перед сном, наблюдая, как дрожит и успокаивается пламя. Там она была не бывшей женой и не «недотягивающей» дочерью, а просто собой.

— Ир, привет. — Голос Алексея раздался из дверного проёма, тихий и чуть рассеянный. Он стоял, прислонившись плечом к косяку, и смотрел в экран телефона. — Ты не видела мой второй ноутбук? Серый, тонкий.

— В гостиной на диване, — ответила она, помешивая суп и глядя прямо перед собой. — Слушай, он пришёл.

Алексей поднял глаза. Ни удивления, ни раздражения — но взгляд стал острее.

— Я слышал. Гараж хлопнул.

— Опять будет обедать, — тихо, почти виновато сказала Ира. — В прошлый раз выпил мой йогурт, даже не спросил.

Обычно люди после развода не ходят к бывшим обедать. Но Станислав иначе не умел. Появлялся раз в две недели, шумно отряхивал ботинки прямо в прихожей, и дом наполнялся запахом сигарет и бензина. Проходил на кухню как хозяин — бесцеремонно сдвигал её чашку, брал из холодильника что-нибудь перекусить, разваливался на стуле и за обедом с прежней усмешкой вспоминал что-нибудь из их прошлого — такое, от чего у Иры до сих пор горели щёки. А мальчишки смеялись — для них это были просто смешные истории про маму.

— Пусть поест, если голодный, — пожал плечами Алексей, но в голосе скользнуло что-то жёсткое. — Ир, я забегу на пятнадцать минут в душ, потом сяду доделывать. У нас завтра тест приложения.

— Иди, — кивнула она. — Я его покормлю и выпровожу.

Алексей сделал шаг вглубь кухни и вдруг остановился, глядя, как она напряжённо сжимает ложку.

— Ира, послушай. — Он говорил спокойно, но это спокойствие давалось ему видимым усилием. — Я понимаю, он отец мальчишек. Приезжает в гараж ладно. Но тебе его не надо обслуживать. Ты ему не жена, не мать и не домработница. Если хочет есть — купит по дороге. Ты же не просила его приходить.

Ира молчала. Перед глазами всплыло лицо Станислава, как он, ухмыляясь, говорил при гостях: «Ирка у меня красавица, только готовить так и не научилась». А гости смеялись, и она смеялась тоже, потому что иначе было стыдно.

— Я знаю, — наконец выдавила она. — Просто... он мальчишкам голову заморочит. Олег его обожает. А я... — она запнулась, — я не хочу, чтобы он при них снова меня... ну, ты понимаешь.

Алексей шагнул ближе, и она заметила, как у него дрогнула жилка на шее. Он всё понимал. И про прошлое, и про привычку сжиматься, и про то, каких усилий ей стоило просто сказать «я не хочу». Он старался как мог не сцепится со Стасом и поддержать свою любимую.

— Я не прошу ругаться. Я прошу не давать ему свою заботу. — Он легонько коснулся её плеча. — Вечером глянешь цветовую гамму? Я вчера набросал ленту, мне твой глаз нужен.

— Гляну, — кивнула Ира. И впервые за утро выдохнула по-настоящему. Не потому, что он сказал что-то особенное, а потому, что сказал как для него важно ее мнение.

— Беги в душ, а то ты в одной футболке, холодно.

— Не холодно, — улыбнулся Алексей и вышел.

Через пару минут из глубины дома послышался шум воды.

Гараж стоял на краю участка, уходя задней стеной в склон холма. Летом здесь было прохладно, зимой земля держала тепло. Вдоль стен тянулись стеллажи с жестянками, мотками проводов в углу валялась старая магнитола. Пахло бензином, маслом и сырой землёй.

Олег спустился по трём бетонным ступенькам и сразу почувствовал, как отступает волнение. Здесь ничего не надо было объяснять как маме или бабушке. Отец понимал его без слов.

— Ну что, помощник, пришёл? — Станислав не обернулся, склоняясь над открытым капотом. — Глянь-ка, свечи менять будем.

Олег подошёл ближе. На отце была старая клетчатая рубаха, на плече — пятно масла, руки в трещинах.

— А старые совсем плохие? — спросил он, заглядывая в моторный отсек.

— Почти дохлые. Искра слабая. — Станислав выкрутил свечу, поднёс к глазам. — Видишь нагар? Но я их про запас оставлю. Выбрасывать — не наше дело, пригодятся. Ты это, подай ключ на шестнадцать.

Олег знал, где что лежит. Знал с закрытыми глазами.

Станислав вдруг глянул на него из-под бровей и усмехнулся:

— Ты сам-то как, опять географию до ночи учил?

— Дима учил. Я просто рядом сидел.

— А, ну да. Дима — голова. Алексей говорит, у парня большое будущее. — В голосе отца мелькнула знакомая усмешка, от которой Олегу стало немного неловко, хотя он и не понял почему. — А ты у нас, значит, по железу специалист?

— Мне нравятся машины, — сказал Олег негромко, но твёрдо.

Станислав хмыкнул одобрительно.

— Пап, а почему тебе нравится, что гараж наполовину под землёй?

Станислав обвёл взглядом стены.

— А ты сам как думаешь?

Олег задумался. Когда спускаешься по ступенькам — всё, что наверху, остаётся там. Школа. Разговоры про будущее. Дима, который голова. И про маму тоже — то, что отец над ней смеётся, а она молчит. Здесь этого не было. Здесь были только он и отец, а остальное — снаружи.

— Потому что здесь никого нет, — сказал он наконец. — Кроме нас.

Станислав ничего не ответил. Только хлопнул его по плечу тяжёлой, пахнущей бензином ладонью и снова склонился над капотом