Ган Исландец

– И если сказать «трус против труса», – возразил Орденер, – то я все же не имел бы чести помериться с вами.

– Я рассердился бы, мой уважаемый пастушок, только если бы вы носили мундир.

– У меня нет ни галунов, ни аксельбантов, поручик, но зато есть сабля.

Молодой человек, гордо откинув плащ за плечо, надел шляпу и схватился за эфес своей сабли, но Этель, испуганная грозной опасностью, с криком ужаса и мольбы бросилась к нему на шею.

– Вы поступаете благоразумно, прекрасная девица, не желая, чтобы я проучил этого молодчика за его дерзость, – промолвил поручик, который бесстрашно принял оборонительную позу при угрожающем движении Орденера, – так, как Кир, поссорясь с Камбизом, хотя, быть может, я делаю слишком большую честь этому вассалу, сравнивая его с Камбизом.

– Ради самого неба, господин Орденер, – прошептала Этель, – не делайте меня причиной подобного несчастья… – И прибавила, подняв на него свои прекрасные глаза: – Орденер, умоляю тебя!..

Орденер медленно вложил в ножны полуобнаженную саблю.

– Клянусь честью, рыцарь, – вскричал поручик, – я не знаю, имеете ли вы право на это звание, но даю вам этот титул, так как мне кажется, что вы его заслуживаете. Клянусь честью, мы поступаем согласно законам храбрости, но не рыцарства. Девица права: поединок, который чуть было не завязался у нас, не должен происходить в присутствии дам, – хотя, не во гнев прелестной девице будь сказано, дамы могут быть причиной его. Теперь мы можем только условиться относительно duellum remotum[5], и, как обиженный, вы имеете право назначить время, место и оружие. Мой острый толедский клинок или меридский кинжал к услугам вашей тяпки, вышедшей из кузниц Ашкрота, или охотничьего ножа, закаленного в озере Спарбо.

Отсроченный поединок, который офицер предложил Орденеру, пользуется правом гражданства на Севере, откуда, по мнению ученых, ведет свое начало обычай дуэли. Самые знатные вельможи предлагали и принимали duellum remotum. Поединок откладывался на несколько месяцев, иногда даже на несколько лет, и в продолжение этого промежутка времени противники обязаны были ни словом, ни действием не касаться того, что послужило поводом к вызову.

Таким образом, например, в любовной интриге соперники не имели права видеться с предметом их страсти ввиду того, чтобы обстоятельства дела оставались в одном и том же положении, и в этом отношении полагались на рыцарскую честность. То же самое происходило и на древних турнирах, когда судьи поединка, считая закон рыцарства нарушенным, бросали жезл на арену. В ту же минуту сражающиеся останавливались, но вплоть до разъяснения недоразумений шпага победителя ни на волос не отделялась от шеи побежденного.

– Итак, рыцарь, – промолвил Орденер после минутного раздумья, – мой секундант уведомит вас о месте.

– Прекрасно, – ответил поручик, – тем более что я до тех пор успею побывать на бракосочетании моей сестры, и, таким образом, вы будете иметь честь драться с шурином благородного вельможи, сына вице-короля Норвегии, барона Орденера Гульденлью, который, по случаю этого блестящего союза, как говорит Артамена, получит титул графа Данескиольда, чин полковника и орден Слона; я же, как сын великого канцлера обоих королевств, без сомнения, буду произведен в капитаны.

– Хорошо, хорошо, поручик Алефельд, – терпеливо перебил Орденер, – но вы еще не капитан, сын вице-короля не полковник… а сабля всегда останется саблей.

– А мужик всегда мужиком, как бы вы его ни шлифовали, – пробормотал сквозь зубы офицер.

– Рыцарь, – произнес Орденер, – вам должны быть известны законы рыцарства. Вы не войдете более в эту башню и сохраните строжайшее молчание относительно сегодняшнего происшествия.

– Относительно молчания вы можете положиться на меня: буду нем, как Муций Сцевола, когда держал в огне свою руку. В башню тоже никто не будет ходить: ни я, ни один из аргусов гарнизона, – так как я только что получил приказание оставить впредь Шумахера без надзора – приказание, которое обязан был сообщить ему сегодня же вечером, но не успел, провозившись с новыми краковскими сапожками (приказание, сказать между нами, довольно неблагоразумное). Хотите посмотреть мои сапожки?

Во время этого разговора Этель, убедившись, что противники успокоились, и не понимая, что значит duellum remotum, исчезла, тихо шепнув на ухо Орденеру:

– До завтра.

– Я бы попросил вас, поручик Алефельд, чтобы вы помогли мне выйти из крепости.

– Охотно, – отвечал офицер, – хотя уже довольно поздно, или, лучше сказать, очень рано. Но каким образом раздобудете вы лодку?

– Это уж моя забота, – возразил Орденер.

Дружески разговаривая, они прошли сад, дворы, круглый и квадратный, и Орденер, сопровождаемый дежурным офицером, нигде не был задержан. Миновав большую опускную решетку, артиллерийский парк, плац-парад, они достигли низкой башни, железная дверь которой была открыта по приказанию поручика.

– До свидания, поручик Алефельд, – сказал Орденер.

– До свидания, – ответил офицер, – объявляю вас храбрым бойцом, хотя не знаю, кто вы и будут ли достойны титула секунданта те, которых вы приведете на место нашего поединка.

Обменявшись рукопожатиями, они расстались. Железная дверь затворилась, и поручик, напевая арию Люлли, возвратился в свою комнату восхищаться польскими сапогами и французским романом.

Орденер, оставшись один на пороге двери, скинул с себя одежду, завернул в свой плащ, привязал к голове сабельной портупеей, а затем, применяя на практике идеи Шумахера о независимости, кинулся в холодные спокойные воды залива и поплыл в темноте к берегу, направляясь в сторону Спладгеста, почти уверенный, что, живой или мертвый, достигнет места своего назначения.

Дневные усталости до такой степени изнурили его, что лишь с большим трудом успел он выбраться на берег. Одевшись наскоро, он направился к Спладгесту, черная масса которого обрисовалась на портовой площади. Луны, закрытой облаками, не было видно.

Приблизившись к зданию, он услыхал как бы звук голосов, а из верхнего отверстия выходил слабый свет. Изумленный, он сильно постучал в четырехугольную дверь. Шум прекратился, свет исчез. Он снова постучался: свет вновь появился, позволив ему приметить что-то черное, проскользнувшее через верхнее отверстие и притаившееся на плоской крыше строения. Орденер, ударив в третий раз рукоятью сабли, закричал:

– Именем его величества короля, отворите! Именем его светлости вице-короля, отворите!

Дверь наконец медленно отворилась, и Орденер очутился лицом к лицу с длинной бледной сухощавой фигурой Спиагудри. Одежда его была в беспорядке, глаза блуждали, волоса стояли дыбом. В окровавленных руках держал он надгробный светильник, пламя которого дрожало гораздо менее приметно, чем громадное тело Спиагудри.

Глава VI

Через час после ухода молодого путешественника из Спладгеста сумерки сгустились, и толпа зрителей мало-помалу разошлась. Оглипиглап запер лицевую дверь мрачного здания, а Спиагудри в последний раз окатил водой трупы, лежавшие на черных плитах.

Затем оба разошлись по своим неприхотливым каморкам, и между тем как Оглипиглап заснул на своем жестком ложе подобно трупам, вверенным его надзору, почтенный Спиагудри, усевшись за каменным столом, заваленным древними книгами, высушенными растениями и очищенными от мяса костями, углубился в свои ученые занятия, в сущности, весьма невинного свойства, но которые составили ему в народе репутацию волшебника и чародея – жалкий удел науки в эту эпоху!

В течение нескольких часов он оставался погруженным в глубокомысленные размышления, и, прежде чем променять на постель свои книги, остановился на следующем мрачном афоризме Ториодуса Торфеуса: «Когда человек зажигает светильник, смерть может настичь его раньше, чем он успеет его потушить…»

– Не во гнев будь сказано ученому доктору, – прошептал Спиагудри, – этого не случится сегодня со мной.

Он взял ночник, намереваясь его потушить.

– Спиагудри! – закричал чей-то голос, выходивший из мертвецкой.

Старый смотритель вздрогнул всем телом, однако не от мысли, которая пришла бы в голову, быть может, всякому другому на его месте, что печальные гости Спладгеста взбунтовались против своего хозяина. Он был довольно учен, чтобы не пугать себя такими воображаемыми ужасами. Его страх был небезоснователен, так как он отлично знал голос, назвавший его по имени.

– Спиагудри! – снова послышался неистовый голос. – Неужели, чтобы вернуть слух, я должен прийти и оторвать тебе уши?

– Да хранит святой Госпиций не мою душу, но тело! – пробормотал в страхе старик.

Неверным, колеблющимся шагом направился он ко второй боковой двери и поспешил ее открыть. Читатели не забыли, что эта дверь вела в мертвецкую.

Ночник, находившийся у него в руках, осветил своеобразную отвратительную картину. С одной стороны худощавая, длинная, слегка сгорбленная фигура Спиагудри; с другой – малорослый субъект, плотный и коренастый, одетый с ног до головы шкурами всевозможных зверей, еще покрытых пятнами подсохшей крови.

Он стоял у ног трупа Жиля Стадта, занимавшего вместе с девушкой и капитаном глубину сцены. Эти три последних свидетеля, скрываясь в полутемноте, одни могли без содрогания и ужаса смотреть на два живых существа, начавших разговор.

Черты лица малорослого человека, которого свет ночника заставил быстро обернуться, были запечатлены какой-то особенной дикостью. Его борода была густая, рыжая; такого же цвета волосы стояли щетиной надо лбом, покрытым шапкой из лосиной кожи. Рот широкий, губы толстые, зубы белые, острые, редкие, нос загнутый подобно орлиному клюву; серо-синие глаза, чрезвычайно подвижные, искоса смотрели на Спиагудри, и свирепость тигра, сверкавшая в них, умерялась лишь злостью обезьяны.

Это необыкновенное существо было вооружено широкой саблей, кинжалом без ножен и опиралось на длинную рукоятку топора с каменным лезвием; на руках его были огромные перчатки из шкуры синей лисицы.

– Это старое привидение порядком заставило меня ждать, – пробормотал он, как бы говоря сам с собой, и, подобно лесному зверю, испустил дикий рев.

Спиагудри побледнел бы от ужаса, если бы только мог бледнеть.

– Знаешь ли ты, – продолжал малорослый человек, обращаясь непосредственно к нему, – что я пришел сюда с Урхтальских берегов? Может быть, ты хотел, заставляя меня ждать, переменить свое соломенное ложе на одно из этих каменных?

Спиагудри дрожал, как в пароксизме лихорадки; последние два зуба, которые у него оставались, сильно застучали один о другой.

– Простите, повелитель мой, – прошептал он, изгибая свое длинное туловище дугой к ногам малорослого незнакомца, – я крепко спал…

– Ты, должно быть, хочешь, чтобы я познакомил тебя со сном, еще более крепким.

Лицо Спиагудри изобразило гримасу ужаса, которая одна была смешнее его веселых гримас.

– Это что такое? – продолжал малорослый человек. – Что с тобой творится? Может быть, тебе не нравится мое посещение?

– О повелитель и государь мой, – простонал старик, – что может быть приятнее для меня лицезрения вашего превосходительства?

Усилие, с каким он пытался придать своей испуганной физиономии радостное выражение, рассмешило бы даже мертвеца.

– Старая бесхвостая лисица, мое превосходительство приказывает тебе принести сюда одежду Жиля Стадта.

При этом имени на свирепом насмешливом лице малорослого незнакомца появилось выражение мрачной тоски.

– О повелитель мой, простите меня, но это невозможно, – ответил Спиагудри. – Вашей светлости известно, что мы обязаны доставлять в королевскую казну пожитки умерших рудокопов, так как король наследует им в качестве опекуна.

Малорослый человек обернулся к трупу, скрестил руки на груди и произнес глухим голосом:

– Он прав. Эти несчастные рудокопы похожи на гагу. Им делают гнезда, чтобы потом воспользоваться их пухом.

Подняв на руки труп и сильно прижав к своей груди, он испустил дикий крик любви и горести, подобный ворчанию медведя, ласкающего своего детеныша. К этим бессвязным звукам примешивались иногда слова на каком-то наречии, непонятном для Спиагудри.

Снова опустив труп на гранитную плиту, он обратился к смотрителю Спладгеста:

– Известно тебе, проклятый колдун, имя солдата, родившегося под злосчастной звездой и которого эта женщина имела несчастье предпочесть Жилю?

С этими словами он толкнул холодные останки Гут Стерсен.

Спиагудри отрицательно покачал головой.

– Ну, клянусь топором Ингольфа, родоначальника моего поколения, я сотру с лица земли всех носящих этот мундир! – вскричал он, указывая на одежду офицера. – Тот, кому я хочу отомстить, попадется в их число. Я сожгу целый лес, чтобы уничтожить растущий в нем ядовитый кустарник. В этом поклялся я в день смерти Жиля и уже доставил ему товарища, который должен развеселить его труп… О, Жиль! Ты лежишь теперь здесь, бессильный, бездыханный, когда так недавно ты настигал тюленя вплавь, серну – на бегу, задушил в борьбе медведя Кольских гор. Ты теперь недвижим, между тем как в один день пробегал Дронтгеймский округ, от Оркеля до Смиазенского озера, взбирался на вершины Дофрфильда подобно белке, карабкающейся на дуб. Ты теперь нем, Жиль, а давно ли своим пением заглушал раскаты грома, стоя на бурных утесах Конгсберга. О, Жиль! Напрасно засыпал я для тебя шахты Фарерские, напрасно поджег Дронтгеймский собор. Все старания мои пошли прахом: мне не суждено было видеть в тебе продолжение поколения детей Исландии, потомства Ингольфа Истребителя. Ты не наследуешь моего каменного топора, напротив, ты завещал мне свой череп, чтобы отныне я пил из него морскую воду и человеческую кровь.

С этими словами, схватив голову трупа, он закричал:

– Спиагудри, помоги мне!

Сбросив перчатки, он обнажил свои широкие руки, вооруженные длинными ногтями, крепкими и загнутыми, как у красного зверя.

Спиагудри, увидев, что он уже готов был сорвать саблей череп трупа, вскричал с ужасом, которого не мог подавить:

– Праведный Боже! Повелитель мой!.. Мертвого!..

– Что же, – спокойно возразил малорослый незнакомец, – ты предпочитаешь, чтобы этот клинок вонзился в живого?

– О! Дозвольте мне умолять ваши рыцарские чувства… Разве может ваша честь решиться на такое святотатство?.. Ваше превосходительство… Государь мой, ваша светлость не захочет…

– Скоро ли ты кончишь? Разве нужны мне эти титулы, живой скелет, чтобы убедиться в твоем глубоком уважении к моей сабле?

– Именем святого Вальдемара, святого Усуфа, святого Госпиция заклинаю вас: пощадите мертвеца!..

– Помоги мне и не толкуй дьяволу про святых.

– Государь мой, – продолжал Спиагудри умоляющим тоном, – ради вашего знаменитого предка, святого Ингольфа!..

– Ингольф Истребитель был такой же отверженный, как и я.

– Заклинаю вас Небом, – простонал старик, падая перед ним ниц, – не навлекайте на себя его гнева.

Малорослый незнакомец вышел из терпения. Его тусклые серые глаза горели как два раскаленных угля.

– Помоги мне! – повторил он, взмахнув саблей.

Эти два слова сказаны были таким голосом, каким произнес бы их лев, если бы мог говорить.

Смотритель Спладгеста, дрожащий и полумертвый от ужаса, опустившись на черную плиту, поддерживал руками холодную влажную голову Жиля, в то время как малорослый человек с изумительным проворством снимал череп с помощью кинжала и сабли.

Когда эта операция была кончена, некоторое время он рассматривал окровавленный череп, произнося странные слова, затем вручил его Спиагудри, приказав вымыть и вычистить, и со стоном, похожим на вой, сказал:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Покровитель рыбаков. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Пушка старинного образца.

3

Длинная мантия, облачение высшего духовенства.

4

Твоя от твоих (лат.).

5

Отсроченный поединок (лат.).