Ган Исландец

Молодой человек, не имевший до сих пор случая прервать болтовню словоохотливого офицера, вскрикнул от удивления.

– Что? Что вы сказали? Вам поручили обольстить дочь несчастного Шумахера?

– Обольстить! Пожалуй, если теперь так выражаются в Копенгагене, но тут сам дьявол спасует. Представьте себе, позавчера, находясь на дежурстве, я специально для нее надел роскошные французские брыжи, полученные прямо из Парижа, ну и что бы вы думали? Она ни разу не взглянула на меня, несмотря на то что я раза три или четыре проходил через ее комнату, брянча новыми шпорами, колесцо которых будет пошире ломбардского червонца. Это ведь новейший фасон, не правда ли?

– Боже мой! – прошептал молодой человек, сжимая голову руками. – Это ужасно!

– Не правда ли? – подхватил офицер, ложно истолковав смысл этого восклицания. – Ни малейшего внимание ко мне! Невероятно, а между тем сущая правда!

Страшно взволнованный, молодой человек заходил по комнате большими шагами.

– Не хотите ли перекусить, капитан Диспольсен? – крикнул ему офицер.

Молодой человек опомнился.

– Я вовсе не капитан Диспольсен.

– Что? – вскричал офицер грубым тоном, поднявшись со своего ложа. – Но кто же вы, если осмелились проникнуть сюда, да еще в такой час?

Молодой человек развернул свой пропуск.

– Мне надо видеть графа Гриффенфельда… я хочу сказать, вашего узника.

– Графа! Графа! – пробормотал офицер недовольным тоном. – Однако бумаги ваши в порядке, за подписью вице-канцлера Груммонда Кнуда: «Предъявитель сего имеет право во всякое время дня и ночи входить во все государственные тюрьмы». Груммонд Кнуд – брат старшего генерала Левина Кнуда, губернатора Дронтгейма, и вы должны знать, что этот старый воин воспитал моего будущего зятя…

– Очень вам благодарен, поручик, за эти семейные тайны. Но, быть может, вы и без того слишком много распространялись о них?

«Грубиян прав», – подумал поручик, закусив губы.

– Эй, тюремщик! Тюремщик! Проводи этого господина к Шумахеру, да не ворчи, что я отцепил у тебя ночник о трех рожках с одной светильней. Мне интересно было рассмотреть поближе вещицу времен Скиольда Язычника или Гавара Перерубленного, и к тому же теперь вешают на потолок только хрустальные люстры.

В то время как молодой человек и его проводник проходили по уединенному саду крепости, поручик – эта жертва моды – снова принялся упиваться любовными похождениями амазонки Клелии и Горация Кривого.

Глава IV

Между тем слуга с двумя лошадьми въехал на двор дома дронтгеймского губернатора. С недовольным видом соскочив с седла и тряхнув головой, он хотел было отвести лошадей в конюшню, как вдруг кто-то схватил его за руку и спросил:

– Что это ты один, Поэль? А где же твой барин? Куда он девался?

Этот вопрос задан был старым генералом Левином Кнудом, который, приметив из окна слугу молодого человека, поспешил выйти на двор. Устремив на слугу испытующий взор, он с беспокойством ждал его ответа.

– Ваше превосходительство, – ответил Поэль с почтительным поклоном, – моего барина нет уже в Дронтгейме.

– Как! Он был здесь и уехал, не повидавшись со мной, не обняв своего старого друга? Давно он уехал?

– Он приехал и уехал сегодня вечером.

– Сегодня вечером… сегодня вечером!.. Но где же он остановился? Куда отправился?

– Он сошел с коня на пристани у Спладгеста и переправился в Мункгольм.

– А!.. Кто бы мог думать, что он так близко… Но зачем его понесло в замок? Что он делал в Спладгесте? Вот поистине странствующий рыцарь! А виноват в этом все я: к чему было давать ему такое воспитание? Мне хотелось, чтобы он был свободен, несмотря на свое сословие…

– Ну, нельзя сказать, чтобы он был рабом этикета, – заметил Поэль.

– Да, но зато он раб своих прихотей. Однако тебе пора отдохнуть, Поэль… Скажи мне, – вдруг спросил генерал, на лице которого появилось выражение озабоченности, – вы порядком колесили?

– Нет, генерал, мы прибыли сюда прямо из Бергена. Мой барин был не в духе.

– Не в духе! Что бы это могло произойти у него с родителем? Может быть, ему не по душе этот брак?

– Не знаю, но говорят, что его светлость настаивает на этом браке.

– Настаивает! Ты говоришь, Поэль, что вице-король настаивает? Но если он настаивает, значит, Орденер противится.

– Не могу знать, ваше превосходительство, только мой барин был не в духе.

– Не в духе? Ты хоть знаешь, как принял его отец?

– В первый раз – это было в лагере близ Бергена – его светлость сказал ему: «Я не часто вижу вас, сын мой». – «Тем отраднее для меня, государь и отец мой, – ответил мой барин, – если вы это замечаете». Затем он представил его светлости подробный отчет о своих поездках по северу, и вице-король одобрил их. На другой день, вернувшись из дворца, мой барин сказал: «Меня хотят женить, но сперва мне необходимо повидаться с генералом Левином, моим вторым отцом». Я оседлал лошадей, и вот мы здесь.

– Правда ли, мой добрый Поэль, – спросил генерал голосом, дрожащим от волнения, – он назвал меня своим вторым отцом?

– Точно так, ваше превосходительство.

– Горе мне, если этот брак не пришелся ему по сердцу! Я готов скорее впасть в немилость у короля, чем дать свое согласие. А между тем это дочь великого канцлера обоих королевств!.. Да, кстати, Поэль: известно ли Орденеру, что его будущая теща, графиня Алефельд, со вчерашнего дня находится здесь инкогнито и что сюда же ждут самого графа?

– Я не слыхал об этом, генерал.

– О! – пробормотал старый губернатор. – Он, должно быть, знает об этом, если с такой поспешностью оставил город.

Благосклонно махнув рукой Поэлю и отдав честь часовому, который сделал ему «на караул!», генерал, еще более озабоченный, вернулся в свое жилище.

Глава V

Когда тюремщик, пройдя винтовые лестницы и высокие комнаты башни Шлезвигского Льва, открыл наконец дверь камеры, которую занимал Шумахер, первыми словами, коснувшимися слуха молодого человека, были:

– Вот наконец и капитан Диспольсен.

Старик, который произнес эти слова, был одет в шерстяную черную симарру[3] и сидел спиной к двери, облокотившись на рабочий стол и поддерживая голову руками. В глубине комнаты над кроватью виднелся разбитый гербовый щит, а вокруг порванные цепи орденов Слона и Даннеброга; опрокинутая графская корона была прикреплена под щитом, и два обломка жезла, сложенные крест-накрест, дополнили собой эти странные украшения. Старик и был Шумахер.

– Нет, это не капитан, – ответил тюремщик и, обратившись к молодому человеку, добавил: – Вот узник.

Оставив их наедине, он захлопнул дверь, не услыхав слов старика, который заметил резким тоном:

– Я никого не хочу видеть, кроме капитана.

Молодой человек остановился у дверей, а узник, ни разу не обернувшись и думая, что он один, снова погрузился в молчаливую задумчивость, потом вдруг вскричал:

– Капитан, наверное, изменил мне! Люди!.. Люди похожи на кусок льда, который араб принял за бриллиант. Он тщательно спрятал его в свою котомку, когда хотел вынуть, не нашел даже капли воды…

– Я не из тех людей, – промолвил молодой человек.

Шумахер быстро вскочил.

– Кто здесь? Кто подслушивал меня? Какой-нибудь презренный шпион Гульденлью?..

– Граф, не злословьте вице-короля.

– Граф! Если из лести вы так титулуете меня, ваши старания бесплодны. Я в опале.

– Тот, кто говорит с вами, не знал вас во время вашего могущества, но тем не менее он ваш искренний друг.

– И все же чего-нибудь хочет добиться от меня: память, которую хранят к несчастным, всегда измеряется видами, которые питают на них в будущем.

– Вы несправедливы ко мне, благородный граф. Я вспомнил о вас, вы же меня забыли. Я Орденер.

Мрачные взоры старика сверкнули радостным огнем. Невольная улыбка, подобная лучу, рассекающему тучи, оживила его лицо, обрамленное седой бородой.

– Орденер! Добро пожаловать, скиталец Орденер! Тысячу крат благословен путник, вспомнивший узника!

– Однако вы забыли меня? – спросил Орденер.

– Я забыл вас, – повторил Шумахер мрачным тоном, – как забывают ветерок, который, пролетая мимо, освежил нас своим дуновением. Счастливы мы, что он не превратился в ураган и не уничтожил нас.

– Граф Гриффенфельд, – возразил молодой человек, – разве вы не рассчитывали на мое возвращение?

– Старый Шумахер ни на что не рассчитывает. Но тут есть девушка, которая еще сегодня заметила мне, что восьмого мая минул год с тех пор, как вы уехали.

Орденер вздрогнул.

– Как, великий боже! Неужели ваша Этель, благородный граф?

– А то кто же?

– Ваша дочь, граф, удостоила считать месяцы со времени моего отъезда! О! Сколько печальных дней провел я с тех пор! Я объездил всю Норвегию: от Христиании вплоть до Вардхуза, – но путь мой всегда направлен был к Дронтгейму.

– Пользуйтесь вашей свободой, молодой человек, пока есть возможность, но скажите мне наконец: кто вы? Мне хотелось бы знать вас, Орденер, под другим именем. Сын одного из моих смертельных врагов носит это имя.

– Быть может, граф, этот смертельный враг более доброжелателен к вам, чем вы к нему.

– Вы не отвечаете на вопрос, но храните вашу тайну: может быть, я узнаю со временем, что плод, утоляющий мою жажду, – яд, который меня убьет.

– Граф! – вскричал Орденер раздражительно. – Граф! – повторил он тоном мольбы и укора.

– Могу ли я довериться вам, – возразил Шумахер, – когда вы постоянно держите сторону этого неумолимого Гульденлью?..

– Вице-король, – серьезно перебил молодой человек, – только что отдал приказание, чтобы впредь вы пользовались безусловной свободой внутри башни Шлезвигского Льва. Эту новость узнал я в Бергене, и, без сомнения, вы немедленно получите ее здесь.

– Вот милость, на которую я не смел рассчитывать, о которой ни с кем бы не решился говорить, кроме вас. Впрочем, тяжесть моих оков уменьшается по мере того, как возрастают мои лета, и когда старческая дряхлость превратит меня в развалину, мне скажут: «Ты свободен». – Старик горько усмехнулся и продолжил: – А вы, молодой человек: сохранили ли вы свои безумные мечты о независимости?

– В противном случае я не был бы здесь.

– Каким образом прибыли вы в Дронтгейм?

– Очень просто: на лошади.

– А в Мункгольм?

– На лодке.

– Бедный безумец! Бредит о свободе и меняет лошадь на лодку. Свою волю приводит он в исполнение не своими членами, а при посредстве животного или вещи, но между тем кичится своей свободой!

– Я заставляю существа повиноваться мне.

– Позволять себе властвовать над известными существами – значит, давать другим право властвовать над вами. Независимость мыслима лишь в уединении.

– Вы не любите людей, достойный граф?

Старик печально рассмеялся:

– Если плачу, то о том, что я человек, а смеюсь над теми, кто утешает меня. Если вы еще не знаете, то убедитесь впоследствии, что несчастье делает человека недоверчивым подобно тому, как удачи делают неблагодарным. Послушайте, вы прибыли из Бергена: скажите, какой благоприятный ветер подул на капитана Диспольсена? Должно быть, счастье улыбнулось ему, если он забыл меня.

Орденер пришел в мрачное смущение.

– Диспольсен, граф? Я нарочно прибыл сюда поговорить с вами о нем, зная, что он пользуется вашей доверенностью…

– Моей доверенностью? – с беспокойством прервал узник. – Вы ошибаетесь. Никто в мире не пользуется моей доверенностью. Правда, в руках Диспольсена находятся мои бумаги, бумаги чрезвычайно важные. По моей просьбе он отправился к королю в Копенгаген, и даже я должен признаться, что рассчитывал на него больше, чем на кого-либо другого, так как во время моего могущества не оказал ему ни малейшей услуги.

– Да, благородный граф, я его видел сегодня…

– Ваше смущение подсказывает мне остальное: он изменил.

– Он умер.

– Умер!

Узник скрестил руки, голова упала на грудь, затем, устремив взор на молодого человека, тихо произнес:

– Не говорил ли я вам, что счастье улыбнулось ему!..

Обратившись к стене, на которой висели знаки его низвергнутого величия, он махнул рукой, как бы для того, чтобы удалить свидетелей горя, которое он пытался побороть.

– Не о нем скорблю я: одним человеком меньше или больше, не все ли равно, – и не о себе: чего мне терять? – но дочь моя, моя злополучная дочь!.. Я буду жертвой этого гнусного заговора, а тогда что станется с дочерью, у которой отнимут отца?..

Он c живостью обернулся к Орденеру.

– Каким образом он умер? Где вы его видели?

– Я видел его в Спладгесте, но неизвестно, сам ли он покончил с собой или был убит.

– А это чрезвычайно важно узнать. Если он был убит, я знаю, откуда направлен был удар, и тогда все пропало. Диспольсен вез мне доказательства заговора, затеянного против меня, которые могли бы спасти меня и погубить моих врагов, но они сумели их уничтожить!.. Несчастная Этель!..

– Граф, – сказал Орденер, – завтра я скажу вам, каким образом он умер.

Не ответив ни слова, Шумахер проводил выходившего из комнаты Орденера выражавшим такое спокойствие отчаяния взором, которое ужаснее спокойствия смерти.

Очутившись за дверью камеры узника, Орденер не знал, в какую сторону направиться: наступила ночь, и в башне царила темнота.

Отворив наудачу первую попавшуюся дверь, он вошел в длинный коридор, освещенный лишь луной, которую то и дело закрывали быстро пробегавшие мягкие облака. Ее печальный свет падал по временам на узкие высокие окна, рисуя на противоположной стене как бы длинную процессию призраков, которые разом являлись и исчезали в глубине галереи.

Молодой человек медленно перекрестился и направился на красноватый свет, слабо мерцавший в конце коридора.

Дверь была полуоткрыта. Девушка, коленопреклоненная перед простым алтарем в готической молельне, читала вполголоса молитвы Святой Деве: простодушные, но возвышенные, в которых душа, возносясь к Матери всех скорбящих, просила только ее заступничества.

Девушка была одета в черный креп и белый газ, словно желала показать, что дни ее до сих пор протекали в горестях и невинности. Несмотря на ее скромный костюм, на всем существе ее лежал отпечаток натуры исключительной. Ее глаза и длинные волосы были черны как смоль – красота редкая на Севере; ее взоры, блуждавшие по сводам часовни, казалось, скорее были воспламенены экстазом, чем потушены сосредоточенностью в самой себе. Словом, это была дева с берегов Кипра или полей тибурских, облеченная в фантастические покровы Оссиана и распростершаяся пред деревянным крестом и каменным алтарем Спасителя.

Узнав молящуюся, Ореденер вздрогнул и чуть не лишился чувств.

Она молилась за своего отца – низвергнутого властелина, за старца узника и покинутого всеми, и громко прочла псалом освобождения.

Она молилась и за другого, но Орденер не слыхал имени того, за кого она молилась; не слыхал, так как она не произнесла этого имени, только прочла гимн Суламиты, супруги, ожидающей супруга и возвращение возлюбленного.

Орденер отошел от двери. Он благоговел перед этой девственницей, мысли которой летели к нему; молитва – таинство великое, и сердце его невольно переполнилось неведомым, хотя и мирским восхищением.

Дверь молельни тихо отворилась, и на пороге появилась женщина, белая в окружающей ее темноте. Орденер замер на месте, страшное волнение охватило все его существо. От слабости он прислонился к стене, все члены его дрожали, и биение сердца раздавалось в ушах.

Проходя мимо, молодая девушка услышала шорох плаща и тяжелое, прерывистое дыхание.

– Боже!.. – вскричала она.

Орденер кинулся к ней; одной рукой поддержав девушку, другой он тщетно пытался удержать ночник, который выскользнул у нее из рук и потух.

– Это я, – нежно шепнул он.

– Орденер! – вскричала девушка, когда звук голоса, которого она не слыхала целый год, коснулся ее слуха.

Луна, выглянувшая из-за облаков, осветила радостное лицо прекрасной девушки. Робко и застенчиво освободившись из рук молодого человека, она сказала:

– Это господин Орденер?

– Это он, графиня Этель…

– Зачем вы называете меня графиней?

– Зачем вы зовете меня господином?

Девушка замолчала и улыбнулась; молодой человек замолчал и вздохнул.

Этель первая прервала молчание:

– Каким образом очутились вы здесь?

– Простите, если мое присутствие огорчает вас. Мне необходимо было переговорить с графом, вашим отцом.

– Итак, – сказала Этель взволнованно, – вы приехали сюда только для батюшки?

Орденер потупился: этот вопрос показался ему слишком жестоким.

– Без сомнения, вы уже давно находитесь в Дронтгейме, – продолжила девушка укоризненным тоном, – отсутствие в этом замке не казалось вам продолжительным.

Орденер, уязвленный до глубины души, не ответил ни слова.

– Я одобряю вас, – продолжила узница голосом, дрожавшим от гнева и печали, и добавила несколько надменно: – Но надеюсь, что вы не слыхали моих молитв.

– Графиня, – ответил наконец молодой человек, – я их слышал.

– Ах, господин Орденер, нехорошо подслушивать таким образом.

– Я вас не подслушивал, благородная графиня, – тихо возразил Орденер, – а слышал.

– Я молилась за отца, – продолжала девушка, не спуская с него пристального взора и как бы ожидая ответа на эти простые слова.

Орденер хранил молчание.

– Я также молилась, – добавила она, с беспокойством следя, какое действие производят на него ее слова, – я также молилась за человека, который носит ваше имя, за сына вице-короля, графа Гульденлью. Надо молиться за всех, даже за врагов наших.

Этель покраснела, чувствуя, что солгала; но была раздражена против молодого человека и думала, что назвала его в своих молитвах, тогда как назвала лишь в своем сердце.

– Орденер Гульденлью очень несчастлив, благородная графиня, если вы считаете его одним из ваших врагов, но в то же время слишком счастлив, занимая место в ваших молитвах.

– О нет, – сказала Этель, смущенная и испуганная холодностью молодого человека, – нет, я не молилась за него… Я не знаю, что делала, что делаю. Я ненавижу сына вице-короля, я его не знаю. Не смотрите на меня так сурово: разве я вас оскорбила? Неужели вы не можете простить бедной узнице, вы, который проводит жизнь подле какой-нибудь прекрасной благородной женщины, такой же свободной и счастливой, как и вы!..

– Я, графиня!.. – вскричал Орденер.

Этель залилась слезами, и молодой человек кинулся к ее ногам.

– Разве вы не говорили мне, – продолжала она, улыбаясь сквозь слезы, – что ваше отсутствие не казалось вам продолжительным?

– Кто? Я, графиня?

– Не называйте меня таким образом, – сказала она тихо, – теперь я ни для кого уже не графиня, и тем более для вас…

Орденер с живостью поднялся на ноги и не смог удержаться, чтобы в страстном порыве не прижать девушку к груди.

– О, моя обожаемая Этель, называй меня твоим Орденером!.. – вскричал он, останавливая свой пламенный взор на заплаканных глазах Этели. – Скажи, ты любишь меня?..

Ответа девушки слышно не было, так как Орденер, вне себя от восторга, сорвал с ее губ вместе с ответом эту первую ласку, этот священный поцелуй, которого пред лицем Всевышнего достаточно для того, чтобы соединить на веки два любящих существа.

Оба остались безмолвны, находясь в одном из тех торжественных моментов, столь редких и столь кратких на земле, когда душа как бы вкушает нечто из небесного блаженства. В эти неизъяснимые мгновения две души беседуют между собой на языке, понятном только для них одних; тогда все человеческое молчит, и два невещественных существа таинственным образом соединяются на всю жизнь в этом мире и навеки в будущем.

Этель медленно освободилась из объятий Орденера, и, освещенные бледным светом луны, они в упоении смотрели друг на друга. Пламенный взор молодого человека сверкал мужественной гордостью и храбростью льва, в то вермя как полуоткрытый взор девушки исполнен был тем смущением, той ангельской стыдливости, которая в сердце девственницы нераздельна с восторгами первой любви.

– Сейчас, в этом коридоре, – произнесла наконец Этель, – вы избегали меня, мой Орденер?

– Нет, не избегал; я подобен был тому несчастному слепцу, который, когда после долгих лет возвратилось к нему зрение, на минуту отворачивается от дневного света.

– Ваше сравнение более подходит ко мне, потому что во время вашего отсутствия мое единственное утешение заключалось в моем несчастном отце. Эти долгие дни провела я, утешая его и, – прибавила она, потупив глаза, – надеясь на вас. Я читала моему отцу сказание Эдды, а когда он разочаровывался в людях – Евангелие, чтобы по крайней мере не терял веры в Небо; затем я говорила ему о вас, и он молчал – доказательство его любви к вам. Но когда я по целым вечерам бесплодно просиживала у окна, глядя на дорогу, по которой проезжали путешественники, и на гавань, куда приплывали корабли, с горькой улыбкой качал он головой, а я плакала. Темница, где до сих пор я провожу мои дни, стала мне ненавистной, несмотря на то что со мной был отец, который до вашего появления составлял для меня все, но вас не было и я страстно жаждала неведомой для меня свободы.

В глазах девушки, в ее простодушной нежности и милом запинании ее речи дышала прелесть, не выразимая человеческими словами. Орденер слушал ее с мечтательным наслаждением существа, перенесенного из мира реального в мир идеальный.

– А я, – сказал он, – теперь не хочу той свободы, которую вы не можете разделять со мной.

– Как, Орденер, – с живостью откликнулась Этель, – вы не оставите нас более?

Этот вопрос вернул молодого человека к действительности.

– Милая Этель, я должен оставить вас сегодня же. Завтра я снова увижусь с вами и завтра же покину, для того чтобы, возвратившись, не покидать более.

– О! – вскричала с тоской девушка. – Новая разлука!..

– Повторяю вам, моя ненаглядная Этель: я скоро возвращусь, чтобы вывести вас из этой тюрьмы или похоронить в ней себя вместе с вами.

– В тюрьме вместе с ним! – прошептала она. – О, не обманывайте меня. Могу ли я надеяться на такое блаженство?

– Каких клятв нужно тебе? Чего ты от меня хочешь? – вскричал Орденер. – Скажи мне, Этель, разве ты не жена моя?

В увлечении страсти он крепко прижал ее к своей груди.

– Твоя, – слабо прошептала она.

Два благородных чистых сердца отрадно бились друг против друга, делаясь еще благороднее, еще чище.

В эту минуту грубый взрыв хохота раздался позади них. Человек, закутанный в плащ, открыл потайной фонарь, который держал под полой, и вдруг осветил фигуру испуганной и смущенной Этели и надменно изумленное лицо Орденера.

– Смелей, смелей, прекрасная парочка! Но мне кажется, что, слишком мало проблуждав в стране Нежности и не проследовав по всем изгибам ручья Чувств, вы чересчур кратким путем достигли хижины Поцелуя.

Читатели, без сомнения, узнали уже поручика, страстного поклонника мадемуазель Скюдери. Оторванный от чтения «Клелии» боем часов полуночи, которых не слыхали наши влюбленные, он отправился сделать ночной обход башни.

Проходя в глубине восточного коридора, он услышал звук голосов и приметил два призрака, двигавшихся в галерее при лунном свете. По природе смелый и любопытный, он спрятал под плащом свой фонарь, неслышными шагами приблизился к привидениям и своим грубым хохотом потревожил их сладостное упоение.

В первую минуту Этель хотела было бежать от Орденера, но затем, вернувшись к нему и как бы инстинктивно ища защиты, спрятала свое вспыхнувшее личико на груди молодого человека.

Орденер с величием короля поднял голову и сказал:

– Горе тому, кто осмелится потревожить и опечалить мою Этель!

– Вот именно, – сказал поручик. – Горе мне, если я имел неловкость испугать нежную Маидану.

– Господин поручик, – сказал Орденер надменным тоном, – я советую вам молчать.

– Господин наглец, – парировал тот, – я советую вам молчать.

– Послушайте! – вскричал Орденер громовым голосом. – Понимаете ли вы, что только молчанием можете заслужить себе прощение?

– Тibi tuа[4], – ответил поручик. – Возьмите назад свои советы и сами молчанием заслужите мое прощение.

– Молчать! – вскричал Орденер голосом, от которого дрогнули оконные стекла, и, опустив трепещущую девушку в одно из старых кресел коридора, крепко схватил руку офицера.

– О, мужик! – сказал поручик и насмешливо, и раздражительно. – Вы не примечаете, что рукава, которые вы так безбожно мнете, из самого дорогого авиньонского бархата?

Орденер пристально взглянул на него.

– Поручик, мое терпение гораздо короче моей шпаги.

– Понимаю, мой храбрый молодчик, – сказал офицер, иронически улыбаясь, – вам хотелось бы, чтобы я оказал вам эту честь. Но знаете ли, кто я? Нет-нет, как хотите, князь против князя, пастух против пастуха, как говорил прекрасный Леандр.