Дж. Кеннеди - жив!

Вейнрайт затянулся трубкой, выпустил дым.

— Смена курса требует смены капитана на мостике. Пока он у руля, корабль будет нестись к скалам. Выборы через год. Но год… это слишком долго. За год он может натворить такого, что обратной дороги не будет. Он может подписать какой-нибудь «пакт» с Хрущевым. Закрепить статус-кво. И тогда, господа, все, за что мы сражались… все это канет в лету.

Он посмотрел на каждого по очереди. Его взгляд не требовал ответа. Он констатировал.

— Ситуация требует… решительных мер. Непопулярных. Трудных. Но необходимых для спасения страны. Я не предлагаю ничего конкретного. Я лишь констатирую факт: нынешняя администрация — это раковая опухоль на теле Америки. И рак лечат. Иногда — хирургически.

Никто не ахнул. Никто не вскочил. Они все были взрослыми, прагматичными людьми. Они приехали сюда не для пустой болтовни. Слова Вейнрайта лишь озвучили то, о чем каждый из них думал про себя, боясь произнести вслух.

— Хирургия — дело тонкое, — наконец сказал Росс. Его голос был тихим, но слышным всем. — Нужен точный диагноз. Нужен план. Нужны исполнители. И, что самое важное, нужно абсолютное, железное алиби. Для всех. Для страны. Для истории.

— История, майор, — сказал Лейтон, — пишется победителями. И пишется она теми, кто контролирует нарратив. Тот, кто контролирует объяснение событий, контролирует и сами события. Если… если что-то случится, нарратив должен быть кристально ясным, простым и убедительным для толпы. Одинокий сумасшедший. Обиженный маргинал. Коммунистический фанатик. Сценарий должен быть написан заранее.

Торнтон мрачно ухмыльнулся.

— И главный герой этого сценария уже должен существовать. Его нужно найти. Или… создать.

Мендес налил себе еще виски, рука дрожала.

— Я знаю людей… в Новом Орлеане, в Майами. Людей действия. Они ненавидят Кеннеди не меньше моего. Они сделают все.

— Нет, — резко оборвал его Росс. — Никаких твоих кубинцев. Никаких фанатиков. Это должно быть чисто. Американская трагедия, разыгранная американцем. Или тем, кто может сойти за него. Идея Лайонела верна: его нужно найти. Изучить. И… направить.

Вейнрайт встал, оперся о перила веранды, глядя в темноту.

— У меня есть человек. Он занимается… подбором кадров для сложных проектов. Он найдет нам кандидата. Не сейчас. Не завтра. Нужно время. Нужно наблюдение. Нужно понять, кто из этих многочисленных сумасшедших и неудачников, которых породила наша великая страна, подойдет лучше всего. Кто будет идеальной, удобной мишенью для обвинения.

Он обернулся к собравшимся. Его лицо было скрыто тенью, видны лишь тлеющий огонек трубки и отсветы в холодных глазах.

— Деньги для предварительной работы я обеспечу. Каналы информации — майор Росс и доктор Лейтон. Политическое прикрытие и работа с медиа… это ваша часть, Лайонел. А Карлос… — он посмотрел на кубинца, — твоя работа — молчать. И держать своих горячих голов подальше от этого. Одно неверное движение — и все пойдет прахом. Мы не заговорщики, господа. Мы — комитет по спасению национальных интересов. Запомните это.

Они сидели еще долго, обсуждая уже детали: как лучше отслеживать потенциальных «кандидатов», как фильтровать информацию из ФБР и ЦРУ, как создавать фон, атмосферу, в которой появление «одинокого стрелка» покажется логичным и неизбежным. Их разговор был деловым, лишенным театрального злодейства. Они были бухгалтерами, подсчитывающими риски и дивиденды от самой страшной сделки.

Когда машины один за другим укатили в ночь, Вейнрайт остался на веранде один. Он потушил трубку, закинул ноги на перила. Где-то там, в этой огромной, спящей стране, уже жил человек, которому суждено было стать козлом отпущения в их спектакле. Его нужно было найти, вырастить, как ядовитый гриб в темноте, и в нужный день сорвать. Генерал достал из кармана пиджака маленький блокнот, сделал первую запись: «Начать поиск. Критерии: одиночка, психически нестабильный, с видимыми левыми симпатиями, военный бэкграунд предпочтителен. История пребывания в СССР — идеальный бонус. Ищем неудачника с чистой, как слеза, биографией отчаяния».

Он не знал имени Ли Харви Освальда. Но уже начал его искать. А тем временем в Далласе этот самый Освальд, мучимый чужими мыслями и своей тайной, готовился к встрече с призраком из прошлого, даже не подозревая, что уже стал мишенью в прицеле очень могущественных людей. Игра началась. И теперь у нее было две стороны.

Глава 5

Призрак «Корвета»

Ветер с Мексиканского залива нагонял на Новый Орлеан не просто влажную духоту, а густой, сладковато-гнилостный запах старости: перезрелых апельсинов с ближайших складов, ржавчины от доков, дешевого рома и мочи в переулках Французского квартала. Для Петра Семеновича (таково было одно из многих его имен) этот запах был запахом дома вот уже восемнадцать лет. Он жил в нем, как рыба в мутной, теплой воде.

Его настоящее жилище располагалось над маленькой мастерской по ремонту радиоприемников и проигрывателей на тихой, невзрачной улице в районе Гарден-Дистрикт. Вывеска «Магнитола-сервис» висела криво, витрина была пыльной, внутри пахло паяльной кислотой, пылью и старыми журналами. Бизнес едва сводил концы с концами, что было идеальным прикрытием. Никто не удивится одинокому, слегка чудаковатому и вечно бедному мастеру-иммигранту из Восточной Европы. Его историю — беженец от советского режима, поляк или латыш — он оттачивал годами. Она была безупречной, потому что на девять десятых состояла из правды. Правды о страхе, потере и одиночестве.

Петр Семенович, он же «Корвет» (позывной, присвоенный ему в далеком 1948-м при заброске), был классическим «невыездным» нелегалом. Его сеть была законсервирована после войны, он жил «глубоко на дне», без контактов с Центром, ожидая сигнала, который мог и не поступить никогда. Сигнал поступил. Не из Центра, а по старому, аварийному каналу связи, который знали лишь несколько таких же, как он, «призраков». Канал от «Старика» из Минска. Сообщение было лаконичным: «Твой. Американский перебежчик. Вернулся. Может быть полезен. Или опасен. Окажи содействие по запросу. Оценка — на тебе».

И вот запрос пришел. Письмо с простейшим шифром. «Корвет» сжег его в железной пепельнице, смешав пепел с окурками. Телефонный звонок из Далласа. Голос молодой, с напряжением, но без истерики. Четкий. Слишком четкий для того Ли Харви Освальда, досье на которого (сборник открытых вырезок из газет) лежало у него в столе. Там был образ неуравновешенного неудачника, мальчишки, играющего в шпиона. Голос по телефону таким не был.

И теперь Петр Семенович ждал. Не в своей мастерской, а в крошечном, душном номере отеля «Эль-Пасо» в Далласе, куда он приехал под видом коммивояжера, торгующего радиодеталями. Он стоял у окна, задернув занавеску, и курил «Lucky Strike». Дым щипал глаза, но это было привычно. Курение помогало думать. А думать в последние годы было все тяжелее и больнее.

Мысли его, как всегда, текли по двум параллельным руслам. Одно — оперативное: оценка обстановки, планирование безопасного ухода, анализ рисков от контакта с Освальдом. Второе… второе было черной, ядовитой подземной рекой, которая точила его изнутри. Недовольство. Нет, слишком мягкое слово. Горечь. Горькая, как полынь, и старческая обида на всё и всех.

«Сколько грамотных работников…» — эта мысль всплывала снова и снова, как навязчивый мотив. Он не был большим начальником. Он был рядовым офицером, винтиком в грандиозной машине, созданной Лаврентием Павловичем. Но он видел этих «грамотных работников». Видел, как работают мастера из управления «С» (нелегалы) и «Т» (научно-техническая разведка). Как филигранно готовят легенды, как встраиваются в ткань чужой страны. Как добывают информацию, от которой зависят судьбы мира. Абакумов? Может, он и был жесток, но система госбезопасности при нем работала, как швейцарские часы. Судоплатов? Легенда. Организатор легендарных операций. Мозг.

И что стало с ними? С системой? Со смертью Сталина все полетело в тартарары. Не сразу, постепенно. Но неотвратимо. Хрущев со своей «оттепелью» и «борьбой с культом личности» вывернул ведомство наизнанку. Абакумов — расстрелян. Судоплатов — арестован, объявлен сумасшедшим, гниет в тюрьме. Тысячи офицеров — уволены, осуждены, опозорены. Их опыт, их знания, их жертвы — все объявлено «преступлениями». Машину, которая побеждала в холодной войне, стали ломать своими же руками во имя каких-то абстрактных, непонятных идей «нормальности».

Петр Семенович затянулся так, что запершило в горле. Он смотрел на пыльную улицу Далласа, но видел другое: лицо своего куратора, старого майора, который готовил его к заброске. Тот говорил: «Запомни, Петя. Ты — игла в стоге сена. Твое оружие — не пистолет, а терпение. Ты можешь пролежать без движения десять, двадцать лет. Но когда Центр позовет — ты оживешь. Потому что за тобой стоит вся мощь нашей Родины, самой справедливой страны в мире».

Где теперь эта мощь? Где справедливость? Родина, за которую он готов был умереть, объявила его учителей и командиров преступниками. Система, частью которой он был, отреклась от своего прошлого. А он, «Корвет», остался тут, в этой душной американской ночи, призраком на службе у призрака. Зачем? Ради чего он терпит эту тоску, этот вечный страх, эту жизнь в чужой шкуре? Ради Хрущева, который дружит с тем самым Голливудом, который мы когда-то считали рассадником разложения? Ради его политики «мирного сосуществования», которая на деле выглядит как капитуляция и пускание слюней перед Западом?

Он с силой потушил окурок. «Раздражение и сожаление» — да, это было точное определение. Он раздражен, как старый пес, которого выгнали из теплой конуры на холод. И он сожалеет. Не о своем выборе. Он сожалеет о напрасно потраченной жизни. О том, что служил идее, которая оказалась миражом. Что его жертва — его молодость, его возможность иметь семью, нормальную жизнь — никому не нужна. Новые хозяева Лубянки, эти карьеристы и бюрократы, спят и видят, как бы угодить партийной линии, а не как добыть секрет, который спасет страну.

Стук в дверь был условным: три коротких, пауза, два длинных. Освальд.

Петр Семенович глубоко вздохнул, сметая с лица все следы усталости и горечи. На лице появилось выражение вежливой, нейтральной озабоченности коммивояжера. Он открыл дверь.

На пороге стоял молодой человек, худой, в дешевом, плохо сидящем костюме. В руках — свернутая газета «Даллас Морнинг Ньюс». Лицо… лицо было странным. Напряженным, но не испуганным. Глаза смотрели не бегая, оценивающе. Они скользнули по комнате, отметив положение мебели, выход, окно. Профессиональный взгляд. Это было первое несоответствие.

— Входите, — сказал Петр Семенович своим акцентированным, «иммигрантским» английским. — Дверь закройте.

Освальд вошел, положил газету на комод.

— Вы тот, с кем я говорил по телефону? — спросил он. Голос был ровным, без тремоло.

— Может быть. А вы — Ли? Тот самый, кто интересовался фотографией?

— Тот самый. Мне сказали, вы можете помочь… с проявкой сложных кадров.

Условности были соблюдены. Петр Семенович кивнул на единственный стул. Сам сел на край кровати.

— Садитесь. Что за кадры такие сложные?

Освальд сел, выпрямив спину. Его поза не была позой просителя или запуганного человека. Это была поза человека, пришедшего на деловую встречу.

— Кадры будущего, — тихо сказал Освальд. И вдруг перешел на чистый, безупречный русский, без следов американского акцента, с легким московским произношением: — Товарищ «Корвет». Мне нужна информация. И, возможно, канал связи. Не для Центра. Для нас.

Петра Семеновича будто ударило током. Он не ожидал такого. Ни языка, ни тона, ни обращения по позывному. Это был сбой. Опасный сбой. Его собственные мысли, обычно жестко контролируемые, рванулись лавиной: «Провокация! ФБР! ЦРУ! Раскрыли! Как он знает позывной?! „Старик“ не мог передать этого! Ловушка!»

Внешне он лишь слегка подался назад, лицо осталось каменным.

— Я не понимаю, о чем вы. И на каком это языке? Похоже на русский. Я его не знаю. Я — польский эмигрант.

— Не тратьте время, Петр Семенович, — продолжал Освальд по-русски, и в его глазах мелькнуло что-то вроде усталой жалости. — Я знаю, кто вы. Не полностью, но достаточно. Я пришел не скомпрометировать вас. Я пришел, потому что у нас общая проблема. Та, что в Вашингтоне. И те, кто хочет его убрать.

«Корвет» замер. Это было слишком. Слишком много. Он почувствовал, как старое сердце начинает биться чаще. Он потянулся к пачке сигарет на тумбочке, медленно, чтобы скрыть дрожь в руках, достал одну, закурил. Дым стал ширмой.

— Вы очень фантазируете, молодой человек. Вы — тот самый Освальд, который сбежал в СССР и теперь вернулся? Я читал про вас в газетах. У вас… проблемы с психикой. Вам нужен врач, а не радиомастер.

— Мне нужен профессионал, — не отступал Освальд. Его голос звучал почти отечески, что было дико, учитывая разницу в возрасте. — Я знаю, что вы переживаете. Знаю про чистки после пятьдесят третьего. Про Абакумова. Про Судоплатова. Про то, как новое руководство предало старых бойцов. Вы здесь один, брошенный, с вашим опытом никому не нужным. А я… я вижу то, чего не видят другие. Я слышу шепот заговора. Заговора против Кеннеди.

Петр Семенович чувствовал, как почва уходит из-под ног. Этот юнец говорил о вещах, которые не должен был знать. Говорил с невозможной уверенностью.

— Почему вы говорите это мне? — спросил он наконец, тоже по-русски, сдавшись. — Что вам от меня нужно?

— Во-первых, подтверждения. Я не могу двигаться вслепую. Я знаю факты, но не знаю игроков. Вы, ваша сеть, ваши старые связи… вы можете увидеть тени там, где я вижу только туман.

— У меня нет никакой сети! — резко сказал «Корвет». — Я никто. Я призрак.

— Призраки видят других призраков лучше, чем живые, — парировал Освальд. — Во-вторых, если что-то случится… если я не справлюсь… кому-то нужно будет знать правду. Не официальную версию, которую запустят в эфир, а настоящую. Чтобы было кому передать информацию, если дойдет до худшего.

Петр Семенович смотрел на него, и постепенно гнев и страх отступали, уступая место жгучему, нестерпимому любопытству. Кто этот человек? Это не Ли Харви Освальд. Это кто-то другой. Или что-то другое. Он вдруг вспомнил старые, полумифические истории из учебников Центра про вербовку «агентов влияния» с психическими отклонениями, про эксперименты с контролем сознания… Бред? Возможно. Но то, что он видел и слышал, не укладывалось ни в одну схему.

— Допустим, я вас слушаю, — медленно сказал он. — Что вы знаете?

— Знаю, что есть группа очень влиятельных людей: военные, промышленники, банкиры, бывшие разведчики. Они считают Кеннеди предателем национальных интересов. Его политика разрядки угрожает их прибылям и их видению Америки как империи, воюющей с коммунизмом. Они хотят его устранить. Им нужен козел отпущения. Одиночка с левыми взглядами. Желательно — с советским прошлым.

«Корвет» замер. Мысли заработали с бешеной скоростью. Если это правда… Это меняло всё. Убийство американского президента, спланированное внутренней оппозицией, с попыткой свалить вину на «советского агента»… Это могло развязать войну. Настоящую, горячую. Или привести к власти в США тех самых ястребов, которые эту войну хотят. И в том, и в другом случае СССР оказывался в смертельной опасности. А нынешнее кремлевское руководство с его «мирным сосуществованием» к такому повороту не готово совершенно.

— Доказательства? — выдохнул он.

— Пока только… ощущения. Обрывки мыслей, которые я ловлю. Разговоры, намеки. Но я чувствую, что сеть уже закинута. Ищут подходящего кандидата. И я, со своей биографией, идеально подхожу на эту роль.

В голове Петра Семеновича что-то щелкнуло. «Ищут кандидата…» Он вспомнил. Пару месяцев назад к нему в мастерскую заходил странный клиент. Хорошо одетый, просил «посмотреть» старый немецкий радиоприемник, явно не имея в нем нужды. Задавал странные вопросы о клиентах, о том, не заходил ли «какой-нибудь странный тип, возможно, иностранец с восточноевропейским акцентом, интересующийся политикой». Тогда «Корвет» списал это на паранойю богатого идиота. Теперь эти вопросы обрели зловещий смысл. Его тоже проверили как потенциальный контакт? Или искали кого-то в его окружении?

— Если это так, — сказал он, и его голос стал жестким, стальным, голосом офицера, а не ремонтника, — то вы уже в опасности. Сильнейшей. Они не просто ищут кандидата. Они его готовят. Создают вокруг него narrative, как говорят здесь. Факты, связи, улики… Они могут уже сейчас создавать ваш образ в документах, в памяти «свидетелей».

— Я знаю, — кивнул Освальд. — Поэтому мне нельзя ошибаться. Я должен найти их первым. Или заставить их себя раскрыть. Для этого мне нужны глаза и уши. Не в официальных структурах. На улице. Среди таких же… забытых. Как вы.

Петр Семенович долго молчал. Он смотрел на этого невероятного юношу, который говорил с ним как равный, который понимал его боль и предлагал не деньги, не спасение, а дело. Настоящее дело. Не ради призрачной Родины, которая его предала, а ради того, чтобы предотвратить катастрофу, которая может поглотить весь мир. В этом был страшный, извращенный смысл. Это возвращало ему достоинство.

— Хорошо, — тихо сказал он. — Я помогу. Чем смогу. Но условия. Первое: никаких записей, никаких телефонов. Только личные встречи, только здесь, с моими мерами предосторожности. Второе: я не буду рисковать своей легендой без крайней необходимости. Третье: если я почувствую, что это ловушка или вы… не в себе, связь прервется навсегда. Четвертое: вы расскажете мне, кто вы на самом деле. Не сейчас. Когда будете готовы. Но я должен знать, с кем имею дело.

Освальд смотрел на него, и в его глазах, таких старых и усталых в молодом лице, мелькнуло что-то вроде благодарности.

— Принято. Спасибо, товарищ.

— Не называйте меня так, — резко оборвал его «Корвет». — Этого товарищества больше нет. Есть Петр. И есть Ли. И общая задача. Больше ничего.

Он встал, подошел к чемодану, вытащил оттуда старый, видавший виды фотоаппарат «Зоркий».

— Вот. В качестве оправдания нашего знакомства, если что. Говорите, что купили у бродячего торговца. Внутри, в отсеке для батареи, — он ловко вскрыл крышку, — есть микроточка с номером телефона автомата в Новом Орлеане и шифром для сообщений. Пишите только в случае крайней необходимости. Для встреч — вот этот адрес в Далласе, — он вложил в футляр визитку закусочной, — хозяин — свой. Скажете, что от Петра насчет «заказа на жареные устрицы». Он даст знак.

Освальд взял аппарат, осмотрел его с профессиональным видом.

— Спасибо, Петр.

— Еще что, — «Корвет» снова стал серьезен. — Берегите жену. Если они начнут работать с вами, они будут изучать все ваше окружение. Она — ваше самое уязвимое место. И ваше самое человечное. Не дайте им использовать ее против вас.

На лице Освальда впервые появилось неподдельное, острое выражение — боль.

— Я… постараюсь.

После его ухода Петр Семенович еще час сидел в номере, куря одну сигарету за другой. Он чувствовал странное оживление, давно ему неведомое. Страх никуда не делся. Но к нему прибавилось что-то еще. Цель. Пусть безумная, пусть самоубийственная. Но цель. Он снова был солдатом. Не той системы, что предала его, а солдатом в битве, смысл которой был ему ясен. Он будет помогать этому странному мальчику спасти американского президента от своих же ястребов. Ирония судьбы была горькой и прекрасной. Возможно, это и есть его последняя операция. И, черт возьми, она того стоила.

Он посмотрел в потрескавшееся зеркало над умывальником. Уставшее лицо пожилого иммигранта смотрело на него. «Ну что, «Корвет», — подумал он про себя. — Похоже, ты еще не совсем списан в утиль. Давай, старина, соберись. Надо работать». И впервые за много лет он улыбнулся. Не для легенды. Для себя. Была работа. И был долг. Перед кем — он уже не знал. Перед историей, может быть. Перед памятью тех самых «грамотных работников», которые делали свое дело не за страх, а за совесть. Он затянулся последней сигаретой и начал планировать, как безопасно вернуться в Новый Орлеан и начать прислушиваться к тихому шороху крыс в стенах американской империи.

Глава 6

Шум денег

Жизнь в Далласе, если забыть на минуту про заговоры, шум мыслей и дамоклов меч будущего, была тяжелой, скучной и удивительно дорогой. Особенно для семьи из трех человек, где работает один мужчина на минимальной оплате. Освальд по-прежнему трудился в типографии, но деньги утекали, как вода сквозь пальцы: аренда, подгузники для Джун, молоко, дешевые консервы, оплата электричества. Марина молча копила отчаяние, стараясь растягивать каждую копейку, и это тихое, ежедневное напряжение Освальд чувствовал кожей. Ее мысли в магазине были для него пыткой: «Снова подорожали яйца... А это платье для Джун уже мало, нужно новое... Ли так устает, он плохо ест, надо бы мяса купить, но где взять?..»

Однажды вечером, когда Марина, убаюкав дочь, шила на машинке, купленной в долг, Освальд вышел «подышать». Он прошелся по ночным улицам. Его «дар» или «проклятие» работал в полную силу. Из баров доносились клубы пьяных, обрывистых мыслей о спорте, женщинах, несправедливом начальстве. Из окон квартир – скука, усталость, редкие всплески счастья или ссор. И сквозь этот гул он уловил другое – яркие, алчные, ликующие вспышки. Они исходили из невзрачного здания с неоновой вывеской «Lucky Star». Казино. Вернее, зал игровых автоматов, маскирующийся под развлекательный клуб.