Имперский Хранитель. Том 4

– Подожди, – останавливаю его. – Давай поговорим.

Он пожимает плечами.

– О чём говорить-то? Работа сделана, расчёт – на месте.

– Скорбенко, – беру его за плечо, поворачивая к себе, – скажи честно: у тебя там, в Воскресенске, дела хорошо идут?

Он молчит секунду, потом кривит губы.

– Да как идут… Ритуальная служба, сам понимаешь. Клиент не торопится. А в последнее время и вовсе… – он запинается, трёт щетину. – Народ боится. Режим этот, мать его, запугал всех так, что даже помирать боятся. Заказов, считай, нет ни хрена, автобус мой – единственный кормилец. Если он стоит на месте – я ноль.

– А семья? – спрашиваю. – Дети? Жена? Ждут тебя дома?

Скорбенко усмехается.

– Дети выросли. Разбежались. Сын в Питере, говорят, работает где-то на стройке, не звонит. Дочь замуж вышла, тоже уехала. А жена… – он вздыхает, смотрит в пол. – Жена ушла. Калека, говорит, денег нет, обуза. – Он поправляет штанину на правой ноге. – И не запил, не гулял, работал, дом держал. А оказался не нужен.

– Значит, дома тебя никто не ждёт, – констатирую спокойно. – И с работой так себе.

– Так себе, – повторяет он.

Я делаю паузу.

– Скорбенко, а ты понимаешь, чем мы тут вообще занимаемся? Не просто «пособники иномирцев», как по телевизору говорят. Мы воюем с режимом. С императором, который не человек. И с теми, кто с ним.

Он поднимает голову, смотрит на меня.

– И тебе, небось, нужен водитель, – догадывается.

– Мне нужен человек с машиной, который не боится. Которому некуда спешить. Которому плевать на патрульных – даже если они смотрят в глаза. И который умеет молчать, когда надо. – Я не спешу, даю возможность осмыслить. – Автобус свой ты чинишь, я думаю, сам. И, что тоже важно, ты не из наших, не аномал, у тебя нет дара, к тебе не будут цепляться по поводу магии. Для патрулей ты просто водила, который везёт покойников или процессию.

Скорбенко молчит, всё перебирает сигарету в пальцах. Смотрит на свой автобус в окне.

– А если меня повяжут? – тихо спрашивает. – Вместе с вами.

– Не повяжут, – отвечаю уверенно. – Я таких раскладов не допускаю. А если что – своих не бросаю.

Он хмыкает.

– Своих… Я с тобой всего вторые сутки.

– А кажется, что дольше, – усмехаюсь.

Он вздыхает глубоко, так, что плечи поднимаются.

– И что, жить я тут буду? В княжеских хоромах?

– Комнату я тебе уже присмотрел. – Киваю на дверь в конце коридора. – Не люкс, конечно, но кровать мягкая, вода горячая, между прочим, тоже есть. Не хуже, чем в гостинице, только без смены полотенец.

– И жрать дадут?

– Клавдия Петровна пироги печёт. Не пропадёшь. А работать будешь за деньги. Плюс бензин и ремонт я оплачиваю. Идёт?

Скорбенко молчит. Потом достаёт из кармана ключи, перекидывает с ладони на ладонь. Смотрит куда-то за моё плечо, будто там что-то важное. Потом засовывает ключи обратно.

– У тебя в багажнике ящик с инструментами, а на заднем сиденье – спальный мешок и дорожная сумка. Не на один рейс затарился. Значит, ты ещё до приезда знал, что можешь остаться.

Он качает головой.

– Проницательный ты, Артём Андреич… Ладно. Уговорил. Остаюсь. – Но если ты меня обманешь – я сам на тебя в ментовку заявлю. Скажу, что ты маг-нелегал. А их сейчас знаешь как ищут?

– Не обману, – отвечаю. – И не брошу.

Веду его в комнату – маленькую, с одним окном, но уютную. Он ставит трость у кровати, осматривается. Пружины под матрасом скрипят, когда он садится на край.

– Да уж, хоромы, – бормочет. – Ладно, сойдёт.

Садится, снимает шапку, кладёт на тумбочку.

– Ну и денёк. Обычно, чтобы устроиться в княжеский гараж, рекомендации нужны. А я уже новую работу нашёл, не выходя из автобуса. Прямо удача какая-то.

Я усмехаюсь, хлопаю его по плечу и выхожу.

Петров в своём стиле – не у себя дома, а уже развернул учёт: сидит на кухне с экономкой княгини – сухощавой женщиной в сером платье. Они сверяют цены на гречку.

– …у вас в прошлом месяце было на три рубля дешевле, – говорит Петров, водя пальцем по бумажке.

– Это было в прошлом месяце, – отрезает экономка. – Сейчас – почти что война, милостивый государь.

– Война? Где?

– Везде, где вы со своим начальником ни появляетесь.

Клавдия Петровна у плиты спорит с поваром – толстым, краснолицым, в белом колпаке.

– Месье, соль надо добавлять в конце, а не в начале! – возмущается он.

– А я говорю – в начале, чтобы пропиталось! – Клавдия Петровна стучит половником. – Ты свой суп вари, а я – свой.

Повар фыркает, снимает колпак и уходит в кладовую, бормоча что-то про «эту варварскую кухню». Клавдия Петровна смотрит ему вслед, потом на меня:

– Артём, с ним будет трудно. Но я его переупрямлю.

– Я не сомневаюсь.

Краг пытается помочь горничной передвинуть шкаф. Горничная – девица лет двадцати, пухлая, в нитях некоторый испуг. Краг берётся за шкаф, дёргает, отрывает ножку. Шкаф наклоняется. Горничная визжит. Краг подхватывает шкаф одной рукой, другую протягивает ей.

Она смотрит на его базальтовое лицо, потом на оторванную ножку, потом на меня. Я пожимаю плечами:

– Поставьте на несколько книг. Временно.

Мещерская, незаметно наблюдавшая из дверного проёма, закрывает лицо ладонями и уходит обратно в гостиную.

К вечеру Скорбенко зовёт меня во двор.

– Тут княгиня попросила, – указывает он на пристройку. – Двадцать ящиков с вином. Надо перетащить в погреб, пока морозы не ударили.

Смотрю на ящики, потом на крага, который тоже вышел следом. Тот молча берёт два под мышки и идёт к погребу.

– Соревнуемся? – спрашиваю, подхватывая первый ящик.

– Нет, – басит он. – Помогаю. Но можешь считать, что соревнуемся.

Я скидываю куртку и принимаюсь за работу. Чего не сделаешь для всяких гостеприимных княгинь. Краг делает вид, что не устаёт, но под конец замечаю, как в его нитях появляются ниточки усталости. Хотя сам он не подаёт виду.

Скорбенко курит в сторонке, комментирует:

– А ты, Артём, крепче, чем кажешься. Даром что маг.

– А то, – вытираю лоб рукавом. – Ручки-то – вот они.

Садимся на крыльцо, краг опускается рядом – так, что ступенька жалобно скрипит и проседает под его весом. Прямо как когда-то в нашем «Чёрном Воронке». Как, кстати, он там? Вряд ли хорошо. Но надо будет проведать местечко.

– Хорошо работал, человек, – говорит он, глядя в темноту.

– Ты тоже.

– Я всегда хорошо работаю. – он барабанит каменными пальцами по колену. – Твоя женщина, княгиня, она красивая. Глазами ест тебя. Я вижу.

– Она не моя женщина, – возражаю я.

– Как скажешь, – басит иномирец и, уходя, бросает: – Спать пора.

Ночью я почти не сплю. Мысли сегодня кружат, как мухи над банкой с вареньем: иномирцы на складе, иномирцы в библиотеке, где сейчас Гром, выдержат ли иномирцы в лесу, если их найдут. И главное – почему нас до сих пор не накрыли? Я, скорее всего, должен быть в розыске, а спокойно хожу по городу, торгуюсь на рынке, показываю ксивный паспорт. Проверяют, но как-то вяло. Ждут чего? Будто кто-то специально закрывает глаза. Или просто бардак в УНМА, а мы такие везучие? И ещё эта княгиня с её нитями, которые становятся розовыми, стоит ей только вдохнуть в мою сторону. А ещё я понятия не имею, что сейчас с Воронцовым, Новиковым, Ветровым. Живы ли, под арестом или уже в камерах. Где Лебедев-младший, который помогал, а потом исчез.

Решаю, что завтра же утром нужно вытрясти из Мещерской всё, что она знает о своих. Наверняка она в курсе. Потом позвоню Шереметеву. После встречусь со старым графом Апраксиным.

С этим раскладом проваливаюсь в сон – тяжелый, без сновидений.

Просыпаюсь от того, что кто-то настойчиво стучит в дверь.

– Вставай, командир, – голос Ирины приглушённый, но бодрый. – Княгиня ждёт тебя за завтраком, говорит, есть разговор. Серьёзный.

Г