Оркестранты смерти. Часть 2. Песни саванны. Записки военного этнографа

В ДРКонго с ним работала международная команда специалистов с разной мотивацией. Главной опорой для доктора была лаборантка, медсестра ирландка Мойра О’Шей – женщина, которая могла убить за доктора любого, и это не метафора. Рыжие короткие волосы, точеный профиль, ему позавидовала бы любая модель из глянцевого журнала, глаза – сине-зелёные, как море перед штормом. Она была бойцом от рождения, каждый шаг её был выверен, как у крадущейся пантеры, она могла одним движением вправить вывихнутую руку ребёнку или сломать челюсть, осмелившемуся фривольно хлопнуть ее чуть ниже спины.

В ней чувствовалась сила, она не боялась ни боли, ни смерти. И в этом была её сексуальность – не в округлостях форм, а в бешенной энергетике, готовности идти до конца, в ярости, с которой она цеплялась за жизнь, свою и чужую.

Её родители – бойцы Ирландской республиканской армии в третьем поколении. Отец пропал, когда ей было шесть лет. Он участвовал в обстреле из миномётов лондонского аэропорта Хитроу в 1994 году. Мать говорила дочери, что его схватили «черно-пегие» и во время допроса с пристрастием он был убит и тайно захоронен на кладбище Белфаста. Мать мстила за мужа, как умела. Однажды ночью Мойра проснулась от тихого забористого ругательства и увидела, как мать, стиснув зубы, вытаскивает пулю английского полицейского из левого бедра. Увидев расширенные глаза дочери, она только сокрушенно покачала головой: «Никогда не показывай, что тебе больно».

В семнадцать Мойра сбежала из дома – не от войны, а от её бессмысленности. Уже было объявлено ИРА о прекращении вооруженной борьбы и финансирования террористических организаций в Ольстере. Но отдельные ячейки продолжали заниматься террором.

Помогая матери, Мойра участвовала в подрыве в Белфасте полицейской машины, бомба была заложена в багажник припаркованного у дороги скутера. Рвануло знатно, проезжавшая мимо полицейская машина получила минимальные повреждения, зато погибли две восьмилетние девочки-близняшки. Мать, узнав о случайных жертвах, просто развела руками, а Мойра взяла билет в один конец и поддельный паспорт. И вот она – в Калифорнии, где солнце не прячется за низкими серыми тучами и всегда тепло. Как и любая девочка, она мечтала о сцене, славе, жизни, она решила покорить Голливуд. Но Голливуд принял её, как принимает всех наивных: «Отказать. Слишком худая. Слишком бледная. Слишком рыжая. Слишком… какая-то не такая».

Она стала «такой» – красила губы, заливала в себя текилу на вечеринках с «нужными» людьми, смеялась, когда хотелось плакать. В восемнадцать – первая роль в эпизоде боевика. Удача. Её пригласили в следующий фильм, и в следующий. В девятнадцать – кокаин, чтобы не чувствовать пустоты одиночества. В двадцать один – передозировка наркотиков, и чёрная бездна, из которой её вытащил какой-то мексиканец-уборщик, плеснув в лицо ледяной водой на заднем дворе ночного клуба. Она очнулась. И впервые за долгие годы – испугалась, нет ни смерти, а того, что умрёт зря, а она была воспитана воевать за кого-то. На следующий день она сняла с банковского счёта все деньги, пришла в ближайший медицинский колледж и подала заявку на курсы медсестёр. «Почему?» – спросил пожилой преподаватель. Мойра посмотрела ему в глаза и сказала: «Потому что я знаю, как выглядит кровь».

Учёба давалась ей легче, чем актёрское мастерство – не надо было притворяться. Она схватывала медицинскую науку на лету, работала как одержимая, и когда другие студентки брезгливо морщились при виде гнойных ран, она улыбалась. Ей предлагали место в престижной клинике, но она выбрала MSF – «Врачи без границ». Первая командировка – Конго, потом – Судан, лагерь беженцев в Уганде, где дети ежедневно гибли от малярии. Она не пряталась от опасности, она честно её искала. Почему выбрала Африку? Ей часто задавали этот вопрос, она отмалчивалась, но когда Люсьен спросил её об этом, она наклонилась, подняла с земли горсть песка и медленно просыпала его сквозь пальцы.

– Мои родители воевали за землю, которую никогда не смогут назвать своей. Теперь я пытаюсь помочь этим людям, сделать то, что не смогла сделать дома.

Вот уже больше месяца миссия Красного Креста совместно с компанией Water Reference Center проводила исследования по определению уровня заболеваемости протозойными инфекциями в Демократической республике Конго. Проект спонсировался японским правительством, но деньги поступали через Water Reference Center (WRC) – фонд, основанный на Сейшельских островах Красным Крестом с численностью персонала менее десяти человек, и именно фонд подписал соглашение с правительством ДР Конго об исследованиях.

Доктора Люсьена это несколько смущало, но не сильно. Небольшая справка. В период с 2023 по 2025 годы 12 стран Африки получат 18 миллионов доз вакцины RTS,S, а до 2026 года ежегодный мировой спрос на вакцины против малярии составит 40–60 миллионов доз, а до 2030 года – достигнет 80–100 миллионов доз в год. RTS,S – первая и единственная вакцина, которая официально одобрена ВОЗ для профилактики малярии у детей, и она стала первой в мире эффективной прививкой против паразитарных заболеваний в целом. Это настоящий прорыв в науке, ведь разработка иммунизации от паразитов намного сложнее по сравнению с выпуском прививок против вирусов или бактерий.

Так описывал данную вакцину на научных конференциях её производитель – американская компания Sanaria. Производство спонсировалось на деньги инвестиционной компании BlackRock, за которой стоял клан Ротшильдов. О сложности всей этой цепочки доктор Люсьен Морле даже не догадывался. Хотя интуитивно понимал, что за проводимыми исследованиями стоят огромные деньжищи. Но ему нравилась его работа, а значит, и люди, которые его этой работой обеспечивали.

За переговоры с местными властями и снабжение учёных всем необходимым в экспедиции отвечал улыбчивый японец Кендзи Танака. Улыбчивый, с приветливым, почти детским лицом, которое делало возраст максимально неопределённым – то ли тридцать, то ли пятьдесят лет. Одевался в лёгкую, практичную одежду – светлые рубашки с коротким рукавом, брюки хаки, но всегда безупречно чистые, будто он только что вышел из отеля, а не из джунглей. Японец был одним из самых доброжелательных людей в мире, которых встречал доктор. Кендзи Танака умел тонко пошутить, вовремя разрядить обстановку, всегда готов был помочь, он умел говорить на нескольких языках (английский, французский, суахили, возможно, ещё пара местных наречий). У него была странная привычка: когда он думал, то слегка постукивал пальцами, выбивая какой-то, одному ему известный ритм.

Протокол исследований был разработан до мелочей. У местных жителей брали кровь и мочу для теста на малярию. Для этого приглашались больные с температурой выше 37,5 °C и отсутствием приёма противомалярийных препаратов в течение предыдущей недели, взрослые и дети. За участие в исследованиях им давали москитную сетку и литр чистой бутилированной воды. Никаких лекарств миссия Красного Креста им не выдавала.

Доктор Люсьен вышел во двор миссии, наполненный гомоном толпы: старики, мамы с детьми, подростки. Все они ожидали экспресс-тестирования на малярию. Если тест оказывался положительным, у них брали венозную кровь, мочу в одноразовые пластиковые контейнеры (которые давно перестали быть таковыми) и просили прийти на следующий день за москитной сеткой, чтобы при необходимости можно было взять анализы повторно.

Внимание доктора привлекла нервная группа людей с Мойрой во главе. Мойра сидела на корточках перед лежавшей на земле маленькой девочкой лет семи в ярко-красном платице. Негры о чём-то галдели между собой, тыкая то в волонтёра, регистрирующего исследуемых, то в девочку. Доктор подошёл к группе, увидев приближающуюся неловкую долговязую фигуру, девочка птахой вскрикнула от страха и заплакала, закрывая лицо тонкими руками-паутинками.

– Что у вас, Мойра?

– Температура под сорок, лихорадка, со слов матери накатывает приступами. Взяли мочу, она практически чёрного цвета. Сто процентов малярия в терминальной стадии.

Девочка отвела ручонки в сторону, взглянула на доктора. Мойра ей улыбнулась и что-то сказала шёпотом, успокаивающее. Доктора поразили глаза девочки – небесно-голубого цвета. «Редкая генетическая мутация», – машинально отметил он. Все было тоскливо просто, девочка была обречена – день, максимум два.

– Доктор Люсьен, неужели мы ничего не сделаем, чтобы помочь ей?

– Мойра, это не первая и не последняя смерть, которую мы увидим с вами. Я сожалею. Максимум, что можем, – дать две бутылки воды.

Глаза Мойры наполнились слезами и яростью:

– Но ведь так не должно быть! Почему у нас нет лекарств от малярии, почему у нас вообще нет лекарств?!

– Это риторический вопрос, голубушка, наверное, потому что они стоят денег. Мы не раз уже обсуждали это, Мойра – умоляюще воскликнул француз,

– В Африке каждый день умирает от малярии две тысячи детей. Возможно, благодаря нашим исследованиям и этой девочке, через время их станет гораздо меньше.

Доктор Люсьен поправил очки, сокрушенно развел руками, развернулся, чтобы уйти.

– Постойте! – Мойра схватила его за руку. – Помните, вы говорили, что вам известен случай, когда от малярии в Южной Америке удалось излечить больных с помощью обычного очистителя воды.

Доктор грустно улыбнулся:

– Мойра, не верьте в легенды. Теория Джима Хамбла о диоксиде хлора вызывает серьёзные сомнения, она научно несостоятельна. Это вещество – сильный окислитель, использование в медицине не подтверждено исследованиями и опасно для здоровья. Научное сообщество отвергает данное «лекарство» из-за отсутствия доказательств эффективности и риска тяжёлых отравлений. Методология Хамбла ненадёжна: выводы основаны на искажённых данных, что вводит людей в заблуждение, давая ложную надежду.

Но глаза Мойры уже загорелись огнём фанатика, любыми путями добивающегося своей цели:

– Доктор, а что нам еще остается, я читала, ВОЗ и FDA допускают использование диоксид хлора в питьевой воде, в рекомендованных дозах он не токсичен, в малых дозах не накапливается в организме и быстро разлагается на безвредные хлориты и хлораты, которые выводятся естественным путём. При дезинфекции воды не вызывает раздражения слизистых, в отличие от хлора, так как не образует агрессивных соединений. В аннотации заявлено, что он убивает вирусы, возбудителей энтеробиоза, у микробов к нему нет привыкания. Доктор, давайте попробуем! – Она умоляюще сложила руки на груди,

– Кроме малярии, у наших больных еще присутствует с десяток разных инфекций, вдруг мы кого-то спасём? Это лучше, чем стыдливо прятать друг от друга глаза после каждой смерти. Вы наверняка слышали истории, что в Камеруне этот препарат помог сотням больным.

Речь её была пронзительной, такой напористой, что доктору Люсьену показалось, будто его подхватил горный поток, стремительно несущийся в долину.

– Ну… давайте попробуем, дезинфектора для воды у нас в избыточном количестве, – неуверенно пожал он плечами.

– Доктор, вы помните, что с чем и как нужно смешивать? – Мойра встрепенулась,

– В теории Джима Хамбла нужно смешивать хлорит натрия с лимонной или соляной кислотой, но у нас есть официальный препарат «Биоцин», он изначально двухкомпонентный. Нам нужна концентрация до 2 мг/л. Приготовить десять литров раствора – дело нехитрое, – рассуждала вслух Мойра. – Мы сможем давать раствор каждому больному с подтверждённым диагнозом малярия.

Так и сделали. Теперь каждый больной получал после прохождения тестирования стакан с раствором диоксида хлора. Получила непроверенное лекарство и девочка с голубыми глазами. Мойра хотела оставить её на первом этаже для наблюдения, в палате, но мать девочки, нервная худая негритянка в выцветшем платье и десятком нитей бус на шее, категорично отказалась, вздымая руки то к небу, то к земле, то к лежащей на земле девочке. По её обрывистой гортанной речи Мойра поняла, что вся семья работает на кобальтовом руднике, денег нет, а оставлять девочку в про́клятом доме мать не готова. Потом негритянка требовательно махнула пятнадцатилетнему сыну, который привёз их в миссию на разрисованном под американский флаг мотоцикле, посадила девочку ему за спину, обхватила её горячее тельце, сев после нее, зажала между своих рук, ухватившись за спину сына, и они укатили.

Решение, принятое Люсьеном, кардинально поменяло его жизнь и её сроки, а также жизнь ещё нескольких сотен людей.

На следующее утро крестьяне пришли на повторную сдачу анализов.

– Эй, доктор! – возмущенно крикнул кто-то ошарашенному Люсьену, когда тот вышел на террасу. – Почему ты стал давать нам настоящее лекарство только сейчас?

Дети носились между взрослыми, а молодые парни, ещё вчера угрюмые после ночных приступов малярии, сегодня шутили и толкали друг друга, как школьники начальных классов. Они не были похожи на смертельно больных людей,

– Я впервые за пять недель проснулся без головной боли, – сказал один из них, почесывая живот. – И есть охота, как будто я не ел неделю.

Люсьен переводил взгляд с одного лица на другое. Ни желтизны в глазах, ни землистого оттенка.

– Может, это сон? – пробормотал он.

– Нет, – Мойра обняла его за плечи, радостно взвизгнув. – Это просто люди, которые впервые за долгое время чувствуют себя здоровыми. Мы всё сделали правильно! Наше лекарство сработало!

В воздухе витало что-то необъяснимое – не просто облегчение, а почти детская радость. Из двухсот больных с подтверждённым вчера диагнозом малярия у ста сорока восьми он не подтвердился.

Привезли голубоглазую девочку. Сама она ходить не могла, её положили под развесистой акацией. Люсьен и Мойра подбежали к ней. Девочка лежала на земле, прижав кулачки к груди и смотрела в небо, она была еще очень слаба. Мойра положила свою ладонь ей на лоб.

– Думаю, температура ниже 38. Я покормлю её и дам ещё раствора диоксида хлора.

Подошёл японец Кендзи Танака, обычно всегда невозмутимый, как лидер якудзы, сегодня он буквально приплясывал на месте,

– Доктор, это чудо! Это невозможно! В крови нет плазмодия!

– Ну, возможно, он остался в печени. Думаю, нужно повторно всем выдать препарат. И главное – всё тщательно задокументировать, чтобы нас не обвинили в шарлатанстве. Я пока не верю, что обычный копеечный дезинфектор способен на такое.

Мойра, стоящая рядом на секунду задумалась.

– Нет, доктор. С системой нужно бороться современными методами. У меня есть блогер со стотысячной аудиторией на YouTube. Нужно передать информацию ему, он подготовит репортаж, тогда задушить правду будет гораздо сложнее. Нужно ехать в город, в отель, интернет только там.

– Отлично, – поддержал идею Кендзи Танака. – Заодно нам нужно закупиться некоторыми медикаментами, чистой водой и свежими багетами (одно из позитивных наследий французской культуры по всей Африке – французы приучили африканцев печь длинные белые батоны хлеба).

Глава 5 Швейцария. Женева. Миссия Международного Комитета Красного Креста.

Кабинет главы Департамента операций МККК в Африке напоминал музей колониальных трофеев: дубовый стол из черного палисандра, лоснящаяся шкура леопарда на стене, африканские расписанные маски и ритуальное оружие, старинный армейский кольт образца 1860 года с проржавевшим курском и портрет основателя движения, Анри Дюнана, с немного укоризненным взглядом.

За этим столом, на котором стояла шахматная доска с фигурами из слоновой кости, с разыгранным дебютом, восседал Жан-Клод Вальтер – мужчина, чья фигура балансировала между «влиятельный чиновник» и «уставший светский лев». Широкие плечи, копна седеющих волос, дорогой, но слегка помятый костюм, он что-то быстро набирал на компьютере, напевая себе под нос мелодию из модного мюзикла.

В дверь постучали. Три аккуратных, тихих, почти подобострастных удара.

– Войдите, Анри, – лениво бросил Вальтер, не поднимая головы.

Дверь приоткрылась, и в кабинет прошмыгнул Анри Лефевр – секретарь, которого сама природа, казалось, создала для того, чтобы носить кофе, подбирать упавшие бумаги и говорить «да, сэр» почтительным голосом. Тощий, как голодный хорек, в очках с толстыми линзами, он двигался бесшумно, будто боялся потревожить пыль на ковре у босса.

– Месье Жан-Клод, у нас… небольшая проблемка.

– Проблемка? – Вальтер демонстративно медленно поднял левую бровь. – Если это «проблемка», то какого черта к ней нужно привлекать меня.

Анри нервно облизнул губы.

– В Конго, которая Демократическая республика. Один… э-э-э… исследователь. Опять.

– Опять что?

– Лечит малярию диоксидом хлора.

Вальтер замер на секунду, потом медленно откинулся в кресле, сложив руки на животе.

– Анри, скажи мне, пожалуйста, сколько раз мы уже слышали эту историю? Уганда, Камерун, теперь Конго… Мне показалось, что мы уже научились давить ситуацию в зародыше, в чем проблема? Обвините в шарлатанстве, подключите руководителей проекта, пусть устроят разнос за антинаучный подход, увольте доктора, в конце-то концов, ну не мне же вас учить!

– Но месье, в этот раз…

– В этот раз что? Они успели выпустить серию статьей, дали интервью Нюерк-Таймс, сообщили местном правительству, что!? – тон Жана-Клода становился все более раздраженным.

Анри потупился.

– Снял. И… опубликовал у блогера, ролик уже просмотрело более пятидесяти тысяч человек.

Вальтер закрыл глаза, будто молясь о терпении, выдал пальцами барабанную дробь по столу. Стол отозвался глухим гулом.

– Прекрасно. Просто восхитительно. И, конечно, блогер уже произнес слова о «фармацевтическом заговоре», «проклятых капиталистах и несчастных африканских детях»

– Почти дословно, месье.

Вальтер вздохнул, потянулся к трубке радиотелефона, набрал номер.

– Ало, Пьер? Да, это Жан-Клод. Да, «опять». Готовь пресс-релиз: «МККК не поддерживает непроверенные методы лечения, все врачи, распространяющие антинаучную ересь, будут наказаны…». И добавь что-нибудь про «опасность для здоровья». Да, и свяжитесь с гуглом, пусть снесут канал блогера, за «нарушение правил сообщества», данные канала передаст мой секретарь.

Он бросил трубку и посмотрел на Анри.

– Исследования этой миссии свернуть, врачей уволить?

– Ну что мы звери, Анри, нам эти исследования принесут много денег, пусть работают, получат выговор от начальства и угрозу лишения премии по итогу экспедиции. Через месяц все забудут. А если не забудут…

– Если не забудут?

– Тогда найдём способ сделать так, чтобы забыли.

Он потянулся к графину, налил себе стакан воды и поднял бокал в сторону портрета Дюнана.

– За гуманизм, Анри. И за то, чтобы он никогда не мешал бизнесу.

Красный Крест. Историческая справка.

Вот думал ли ты читатель, почему товарищ Сталин не пустил Миссию Красного Креста в СССР, что потом, якобы, не дало возможности помогать нашим военнопленным в нацистских концлагерях?

Ведь представители МКК обратились к советскому руководству с предложением о помощи уже в первые дни войны. В итоге, положение наших пленных было гораздо хуже чем у британцев, французов, поляков.

Благодаря американским фильмам мы привыкли думать, что Красный Крест – это самоотверженные медики, которые бескорыстно помогают раненым, больным, стариками и детям по всему миру, они пытаются принести гуманизм и европейские ценности в страны с дикторскими режимами, гибнут сам, но помогают нуждающимся.

Возможно, читатель обращали внимание на редкие сообщения, что мол, плохие иракские, ливийские, африканские парни расстреляли безоружную машину Красного Креста, которая что-то забыла на территории, где идет война. Нет у плохих парней сострадания к героическим врачам и волонтерам безответно преданных своему долгу.

По учебникам истории Красный Крест был основан швейцарским бизнесменом Анри Дюнаном после того, как он стал свидетелем ужасов битвы Австро-Итало-Французской войны при Сольферино в 1859 году. Завидев тысячи раненых, оставленных умирать на поле боя, потрясенный горем он гневно воскликнул: «Так нельзя! Надо спасать!» Идея о создании организации, которая бы оказывала помощь в подобных ситуациях, показалась ему благородной и необходимой. Вы верите в благородство швейцарского бизнесмена?

В действительности Швейцария в XIX веке была не только нейтральной, но и амбициозной страной, не имеющей колоний, но стремящейся к влиянию на международной арене. Зачем же это было нужно Швейцарии? Прежде всего, Красный Крест стал «гуманитарным лицом» швейцарского нейтралитета. Пока Европа погружалась в войны, Женева, обладая статусом нейтральной территории, активно выступала в роли посредника, зарабатывая репутацию и влияние. Но не стоит забывать и о бизнесе. Через Красный Крест проходили контракты на медикаменты, логистику, а позже – поставки гуманитарной помощи, которые, как и любая коммерческая сделка, шли с наценкой. Таким образом, Красный Крест стал не только символом гуманитарной помощи, но и мощным инструментом влияния и заработка. Но уже в 1919г. появилась Международная федерация обществ Красного Креста и Красного Полумесяца.

Упс, а зачем, а для чего, зададимся мы вопросом. Причём эта федерация не самостоятельна, а входит в МКК. Но достаточно посмотреть: а кто создавал эту федерацию: Великобритания, США, Франция, Италия, Япония. Основателем Федерации КК был Henry Pomeroy Davison, простой американский… банкир! Продолжил начинание британский генерал David Henderson, специалист по воздушной разведке. У банкира Дависона были два сына, старший был начальником отдела кадров… ЦРУ! А младший, был членом печально знаменитой оккультной сатанисткой организации „Череп и кости”, а параллельно директором популярного журнала „Time magazine”. Каждой паре по паре, основа благотворительной гуманитарной организации: банкир, шпион, спецслужбы, масоны, сатанисты и СМИ.

И вот вам смысл существование Красного Креста – Запад использует его для проникновения в страны-жертвы, потому что хартия КК вещает, что она оказывают помощь любой стране, независимо ни от расы, ни от религии, ни от политического устройства, так как Красный Крест – абсолютно нейтрален и бескорыстен. Здесь начинается самое интересное. Как же легко можно использовать такую организацию для проникновения в страны, где ведутся боевые действия, или где происходят социальные потрясения. Если бы вы были шпионом, разве не было бы удобно скрывать свои действия под маской гуманитарной помощи? Да иногда миссии КК действительно помогают местным жителям, только всегда за этим стоит выгода военных, политиков или бизнеса.

Глава 6. Мэверик. ЦАР. База «Африканского корпуса» недалеко от Банги.

– Бойцы, знакомьтесь. Позывной Мэверик, военный этнограф, занимается культурной разведкой, – командир махнул в сторону стоящего с ним человека.

Мужики в строю недоуменно переглянулись. В заднем рядку кто-то фыркнул:

– Што? Фольклорист, сказочник что ли?

– Нет, – командир усмехнулся. – Антрополог, этнограф.

Тишина повисла над шеренгой. Хрен редьки не слаще. Слово «антрополог» вызывало в моей голове какие-то воспоминания из школьного учебника об Африке как колыбели цивилизации и формах черепа у древних людей.

Мэверик сделал шаг к строю. Высокий, сухопарый, лет сорока пяти, голубоглазый блондин, похожий скорее на скандинава – шведа или норвежца. Глаза спокойные, но цепкие, как у снайпера. Одет не по-военному: штаны и куртка защитного цвета, нет разгрузки, только тактический жилет с карманами, бирка «PRESS» на груди и выцветшая бейсболка на голове, цветастый шейный платок. На ногах – тяжелые ботинки с широким носком, явно местного производства. Точно, такой образ белого плантатора рисуют обычно голливудские фильмы.

– Я военный переводчик, потом полевой исследователь. Работал в Сирии, Ливии, Конго, да еще много где. Теперь – здесь. Немножко расскажу, чем занимается военный этнограф на контролируемой нами чужой территории, возможно вам это будет полезно.