Пламя ада

– Время покажет, что генерал Прим не ошибся. Как он сам сказал: «Монарх, взошедший на престол при поддержке иностранных штыков, не удержится на нем, когда этих подпорок не станет», – пробормотал мой друг, когда антракт закончился и мы пробирались к нашим местам. Он предпочитал не высказываться о сложившейся ситуации публично, хотя иногда делился со мной мыслями по этому поводу.

– Это правда, что ты с ним виделся?

Об этом поговаривали в салонах Гаваны, и мне было любопытно, правдивы ли эти слухи. Но мой друг лишь улыбнулся и сказал:

– На следующей неделе я собираюсь посетить свой первый сахарный завод на Кубе. Буду рад, если ты поедешь со мной. Очень хочу познакомить тебя с «Санта Каталиной де Баракоа». Думаю, ты готов.

В тот вечер я уже не мог думать о спектакле. Из множества тайн, так и не раскрытых за время нашей дружбы, самым интригующим было то, что мой друг никогда не рассказывал, как добился своего положения. Именно поэтому мне так хотелось увидеть его кофейную плантацию на востоке острова, о которой он упоминал лишь вскользь, и сахарный завод, почти не приносивший дохода. Я думал об этом весь вечер в театре и все дни, остававшиеся до нашего отъезда.

Тогда я еще не знал легенды о корабле-призраке, появившемся в бухте Кочинос, и был далек от того, чтобы связать ее с «Санта Каталиной де Баракоа», сахарным заводом моего друга. Тем не менее меня охватило мрачное предчувствие, какое бывает иногда перед болезнью.

Я не знал, что на самом деле уже давно был болен.

Восточной части Кубы можно было достичь только на корабле. Сеть железных дорог острова, несмотря на то что значительно расширилась, не простиралась дальше Матансаса, города на северном побережье Кубы. На пароходе мы добрались до небольшого, но живописного городка Баракоа. Это был старейший из построенных испанцами городов, у подножия величественной горы Эль-Юнке.

Не буду описывать наш путь и сколько дней ушло на то, чтобы добраться до сахарного завода. Не укажу и место, где находятся эти врата в ад, чтобы никто больше не побывал там. Я был бы счастлив, окажись оно вымышленным, как мифическая Атлантида.

Слушая пение птиц самых невероятных расцветок, мы проезжали мимо пейзажей, от которых захватывало дух. Нас окружали джунгли, реки, водопады. Иногда я видел огромных рептилий, напоминавших о богах, которым поклонялись африканцы. А прекрасные цветы, растущие вокруг, будто указывали дорогу к первозданному раю – месту, где властвует природа и которое человек еще не успел испортить.

– Здесь, дорогой друг, нет иных обязанностей, кроме как предаваться удовольствиям, – проговорил мой спутник, когда сквозь густую растительность показались ворота, которые вели на территорию сахарного завода. Я увидел вырезанную на доске надпись: «Санта Каталина де Баракоа».

Я и представить не мог столько роскоши в этом оазисе цивилизации, раскинувшемся посреди джунглей. Пока мы ехали по территории сахарного завода, меня не покидало ощущение, что все это мираж. Впереди возвышался огромный дом с белыми мраморными колоннами. Неподалеку от него были конюшни, где рабы расчесывали гривы и хвосты чистокровным лошадям. На кофейной плантации в нескольких сотнях метров отсюда можно было разглядеть силуэты рабочих. Мы спешились, и он повел меня внутрь дома. Я с восторгом смотрел на мебель из ценных пород дерева. Мой друг рассказал мне, что некоторые предметы были изготовлены итальянскими и французскими мастерами и привезены из Европы. Как и столовые приборы, простыни – и даже картины, висевшие вдоль лестницы, по которой мы поднялись в мою комнату.

– Ты утомлен дорогой. Почему бы тебе не вздремнуть перед ужином? Если что-нибудь понадобится, попроси Эрмелинду.

Я не слышал, как она подошла, но, обернувшись, увидел, что позади меня стоит рабыня. Моим первым порывом было не желание, а восхищение: никогда прежде я не видел женщины такой ошеломляющей красоты. Ее зеленые глаза сияли в темноте коридора, а ритуальные шрамы на лице были похожи на созвездия. Казалось, что на коже Эрмелинды начертана карта звездного неба. Под облегающим платьем легко угадывались округлые формы. Она была черной весталкой, африканской жрицей.

– Она здесь не для того, чтобы ты ей поклонялся, а для того, чтобы прислуживать тебе, – пошутил мой друг, заметив, как я смутился.

Эрмелинда молча взяла у меня багаж и ушла, не дав возможности услышать ее голос.

Я прошел в ванную комнату, где была искусно устроена система подачи горячей воды – она лилась из лейки, установленной над ванной. Невероятно приятные ощущения! Я привел себя в порядок и лег, но уснуть мне не удалось: присутствие Эрмелинды витало в воздухе, и волнение от предстоящей встречи не давало мне закрыть глаза. Лежа в кровати, я вспомнил о взрыве чувств, который описывал своему другу, когда пытался дать определение любви. Однако я уже не был неопытным юношей: годы превратили меня во взрослого мужчину… и мне не хотелось признавать, что я еще способен испытывать столь бурные эмоции.

Лишь за ужином я узнал, что был не единственным гостем. Рядом со своим другом я увидел трех незнакомцев. Они поднялись со своих мест, когда я вошел в гостиную.

– Неужели мы так сильно изменились? – спросил мужчина с фиолетовым пятном на лице.

В моей памяти начали мелькать образы. Нет, это невозможно…

– Меченый?..

– Забудем о прозвищах. Теперь я предпочитаю, чтобы меня называли по имени.

И он представился. Двое других последовали его примеру. Про себя я продолжил звать их Высоким и Битой Губой. Меня охватила невероятная радость, когда я понял, что передо мной друзья детства. Беседа, полная шуток и веселых историй, текла свободно, будто с нашей последней встречи в Мадриде и не прошло столько лет. Каждый рассказал о себе. Так я выяснил, что Битая Губа живет в Америке. Он был в тесных отношениях с Южным правительством, которое боролось за сохранение рабства.

Высокий управлял кофейными плантациями моего друга.

– Не поверишь, – сказал мне Меченый смеясь. – Я теперь полицейский в Мадриде.

Мы весело рассмеялись. Я не задавался вопросом о цели этой встречи или о том, насколько неподходящее место выбрал мой друг, чтобы собрать всех нас за столом. Не вспомнил я и об истории, как Меченый замучил зубодера. Сытный ужин сопровождался большим количеством вина и рома. Нами овладел почти животный восторг от того, что вопреки всему мы выжили, словно вышли живыми из битвы, а другие остались лежать на поле брани. Мой друг улыбался, видя наше оживление. Он сказал, как счастлив, что мы смогли собраться все вместе. Однако это был не единственный подарок, который он для нас приготовил.

Поздно вечером, когда алкоголь уже притупил наши чувства, в зал вошли четыре женщины и трое мужчин: обнаженные, демонстрирующие свои идеальные тела. «Они ваши», – сказал он нам. Раздался смех, и Высокий приказал одной из женщин сесть к нему на колени. Среди них была и Эрмелинда – сияющая, с картой звездного неба на лице. Она села рядом со мной и положила мою руку на одну из своих грудей. Я вздрогнул и сжал пальцы, словно меня ударило током. Мне не хотелось обладать ею таким образом, но вечер совершил поворот, и мне уже было не выбраться. Я видел, как Меченый целовал одну из женщин. Битая Губа стал освобождаться от своей одежды. Высокий стучал по скатерти столовыми приборами, поощряя нас развлекаться. Рабы не оказывали сопротивления; напротив, они сами искали наши рты, нашу наготу.

Помню, тогда я впервые задумался над дилеммой рабства. До этого дня я не видел никаких моральных препятствий тому, чтобы нам прислуживали африканцы или китайцы. У меня самого были слуги: так было принято. Я слышал истории о жестоком обращении с рабами на сахарных заводах, но жил в Гаване и не видел ничего подобного. У меня не было случая узнать об этом несправедливом устройстве жизни. Но в ту ночь я не мог оторвать глаз от чернокожих мужчин и женщин, полностью подчиненных воле белых людей.

На этом я должен бы закончить свой рассказ, воспоминания причиняют мне боль, но я не хочу, чтобы трусость, сопровождавшая меня всю жизнь, руководила мной и на страницах книги, которую я пишу.

Вот что тогда произошло, вот что я совершил.

В комнате, освещенной мерцающим светом камина, с запотевшими от влажности окнами, разыгралась настоящая вакханалия. Меченый, Высокий и Битая Губа поочередно возлежали с разными женщинами, иногда с несколькими одновременно. Я попытался уйти, но Эрмелинда меня удержала:

– Если ты уйдешь, в этом обвинят меня, – это были первые слова, которые я от нее услышал.

Эрмелинда уселась мне на колени и стала покрывать поцелуями мою шею. Я пытался сопротивляться, но возбуждение взяло верх, и вскоре я ответил на ее поцелуи, позабыв обо всем, что происходило вокруг. О стонах и вздохах удовольствия, заполнявших комнату. До тех пор пока не раздался крик. Я отстранился от Эрмелинды и увидел своего друга в окровавленной рубашке. Его лицо перекосила гримаса ярости. Сперва я подумал, что произошел несчастный случай, но потом заметил в его руке нож.

Он вонзал его снова и снова в грудь мужчины, корчащегося от боли на столе. На его черной коже зияли раны. Кровь заливала стол и стекала на пол. Слова застряли у меня в горле, не в силах вырваться наружу. Я просто не мог закричать. А Высокого, Битую Губу и Меченого будто подхватили волны вспыхнувшего насилия и повлекли за собой. Они подкрепляли удовлетворение своей чувственности яростной злостью, обрушивая на несчастных удары ножей и палок. Одна из женщин упала на пол и поползла, но кто-то стал бить ее по спине отломанной ножкой стула. Другой мужчина взвыл от боли – изо рта его торчала рукоятка ножа. Эрмелинда обняла и поцеловала меня.

– Не оставляй меня, – взмолилась она.

Я понял: от меня зависит ее жизнь. Только я решал, что делать с ее телом.

– Остановитесь! – закричал я товарищам.

Но никто не ответил. Они, точно падальщики, не могли утолить свой голод и продолжали избивать, ранить и унижать находившихся в комнате чернокожих мужчин и женщин. Один из рабов выбежал из зала. Это было несложно, и я удивился, почему другие этого не сделали. Однако, как только раб переступил порог, раздался выстрел. И я понял: они знали, что ждет за дверью. В жестокой оргии у них все же оставался шанс выжить.

Я схватил Эрмелинду за руку, чтобы увести к себе в комнату.

– Отпусти ее.

Обернувшись, я увидел налитые кровью глаза своего друга.

– Я не хочу здесь находиться.

– Однажды захочешь. Однажды ты захочешь узнать, каково это.

– Вы больны! Я не позволю вам причинить ей вред!

– Ты не можешь мне помешать. Твоя жизнь в моих руках: готов ли ты потерять все, что у тебя есть?

Какой-то мужчина схватил меня за руку. Должно быть, он стоял снаружи и следил, чтобы никто не покидал комнату. Он оторвал меня от Эрмелинды и потащил прочь, в мою спальню. Я кричал и пытался вырваться, но бесполезно. Уходя, он закрыл дверь, но я не услышал звука защелки. Это было ни к чему – куда я мог сбежать? Я был на сахарном заводе, затерянном среди джунглей далеко на востоке страны.

Когда первое потрясение улеглось, я вспомнил слова моего друга: «Твоя жизнь в моих руках: готов ли ты потерять все, что у тебя есть?» – и мне вдруг стало предельно ясно: мои достижения на острове – дело его рук. Положение в кубинском обществе, деловые успехи, комфортная жизнь были сотканы им, словно гобелен. Он мог без труда как дать мне все, так и отнять. Кто станет меня слушать в Гаване? Кому поверят: незнакомцу – или одному из самых влиятельных людей на острове?

Крики разносились по всему дому, и я заткнул уши. Истязание рабов и их страдания длились несколько часов. Я и сам кричал, изо всех сил стараясь заглушить голоса людей, которых пытали. Возможно, один из этих переполненных болью голосов принадлежал Эрмелинде, но я трусливо заперся в комнате, оправдываясь сам перед собой: я не мог ни убежать, ни помешать им. Любой из этих людей мог запросто меня застрелить. Все, что оставалось, – слушать отчаянные крики рабов и молчать.

Тем вечером мне стало ясно, что вовсе не Меченый был главным героем истории о зубодере. Именно с нее мой друг начал свой ужасный путь, свое превращение в демона, если только не был им с рождения. Он постарался вовлечь в это и друзей. Меня он одарил богатством, двух других – прекрасным положением и будущим, о котором они прежде не смели и мечтать. Но взамен сделал нас своими соучастниками.

«Что может дать тебе больше могущества, чем возможность отнять чью-то жизнь?» – говорил он, когда мы были детьми. Потом прибавил к сказанному обещание невероятного удовольствия. Сеть была расставлена, и я попался.

На рассвете крики стихли. В тишине дома был слышен только лай разъяренной собаки. Она лаяла до тех пор, пока не выдохлась. Я почти видел, как мой друг превратился в это животное, с пеной на губах и стоящим членом после своего пиршества.

Я не решался выйти из своей комнаты, пока под конец дня ко мне не заглянула служанка. Она сообщила, что сеньор решил вернуться в Гавану, и я стал собирать вещи. У ворот уже ждали несколько лошадей. Он улыбнулся мне и выразил сожаление, что приходится уезжать так скоро: некоторые дела требовали его присутствия в городе. Он ни словом не обмолвился о кошмаре, случившемся прошлым вечером.

Когда мы выезжали с территории завода, я оглянулся, и мне показалось, что я вижу во дворе Эрмелинду. Возможно, это была попытка хоть как-то успокоить свою совесть, заглушить чувство вины за проявленную трусость.

Но это не помогло: чувство вины продолжало расти во мне, словно ядовитое растение.

14

– Счастливого Рождества!

Леонор не знала, сколько раз уже произнесла эти слова. Кандидо был полон решимости познакомить ее с каждым гостем на званом вечере у губернатора, и она в белом платье из органзы, точно заколдованная, вынуждена была улыбаться и переходить от богатого плантатора к жене маркиза, от графа Лусены к Хулиану Зулуэте, самому крупному плантатору на острове, а затем и к губернатору, Хоакину дель Мансано. Новые имена мгновенно забывались или смешивались с другими. Лица тоже вскоре слились в калейдоскопе, принадлежа одновременно всем и никому. Леонор уже поняла, что это была прекрасная возможность заявить о себе в высшем свете Гаваны, яркого города, где органично сосуществовали гармония и хаос.

– Будем надеяться, что следующий, 1867 год будет лучше этого!

Кандидо не стал возражать Грегорио Коллантесу – он дождался, пока тот отойдет, и прошептал Леонор на ухо:

– Коллантес – видный человек в Мемфисе, но до сих пор не может признать, что Юг проиграл войну. В Соединенных Штатах больше не будет рабства, и ему не удастся вернуть свои плантации. Придется ему привыкнуть к жизни на Кубе.

Леонор оглянулась и заметила, что потный, пыхтящий сигарой Коллантес не сводит с нее глаз. Было что-то непристойное в его взгляде: казалось, он мысленно раздевает ее. Он провел языком по губам, и Леонор увидела, что у него битая губа: раньше она не замечала ее под густыми усами.

– Ты не станешь возражать, если я ненадолго оставлю тебя в компании наших друзей? Мне нужно поговорить с Лойнасом. Видишь ли, иногда даже в Рождество приходится обсуждать дела с адвокатом.

Кандидо оставил Леонор с Арсенио Боадой, Энрике Олосагой и его женой Терезой, попутчиками в их морском путешествии и свидетелями на свадьбе. Леонор было трудно следить за разговором. Она еще не привыкла к жаре и влажности Гаваны и понимала, что не сможет долго простоять на ногах. Когда Кандидо отошел, она почувствовала себя потерпевшей кораблекрушение и выброшенной на незнакомый берег. Вскоре Боада заметил ее слабость, проводил к столу и предложил что-нибудь съесть. К счастью, во дворце губернатора не подавали жареные бананы и рис с фасолью, которые стали основными блюдами в меню Леонор. Стол был заставлен куропатками, свининой, бутылками шампанского и всевозможными деликатесами, привезенными из Европы.

– Вас уже представили Пильдайну? – спросил Боада. – Мне казалось, я видел, как он ковыряется в куропатке. Актеры как бродячие кошки: никогда не забывают о голоде, который им пришлось пережить в ранние годы.

Из всех людей, которых Леонор встретила с тех пор, как покинула Мадрид, Боада был единственным, с кем она чувствовала себя спокойно. Леонор убеждала себя, что ее расположение к нему никак не связано с его привлекательностью, добродушием, галантными манерами и ванильным ароматом одеколона. Ей нравились его элегантность и осанка, но именно взгляд Боады на мир – слегка пренебрежительный, веселый, не заостряющий внимания на проблемах, – сближал их. После дней, проведенных вместе на корабле, плантатор навещал ее в доме на улице Беласкоайн – в особняке, где поселилась Леонор.

Боада был рядом, когда Кандидо, словно ценный подарок, вручил Леонор текст пьесы «Королева-рабыня». «Она идеально подходит для твоего дебюта в Гаване», – сказал ей супруг. И тут же начал восхвалять автора, Аквилино Пардиньяса, лучшего писателя на острове, а также ее будущего партнера по сцене, гениального Пабло Пильдайна, чьего имени на афише будет достаточно, чтобы в театре «Виллануэва» был аншлаг. Растерянная Леонор не могла в полной мере разделить энтузиазм Кандидо, который уже мечтал о хвалебных рецензиях, что появятся в газетах, как только критики увидят на сцене привезенную им из Испании драгоценность. У Боады была удивительная способность угадывать настроение Леонор, и он заступился за нее, дав Кандидо понять, что ей нужно время, чтобы привыкнуть ко всему новому, что произошло в ее жизни: к переезду на Кубу, замужеству, возможности исполнить главную роль…

Плантатор убедил Кандидо поумерить свой пыл. «Ты права, спешить некуда», – сказал он, обращаясь к Леонор, и эта фраза определила ее жизнь на острове не только в профессиональном, но и в личном плане. Они спали в разных комнатах, и Кандидо после первой брачной ночи на корабле больше не требовал от нее выполнения супружеского долга. Однако Леонор ни на секунду не забывала, на что он был способен. Их брак был официально зарегистрирован в Гаване, и она стала собственностью мужа, как сахарные заводы или театр «Виллануэва».

Однако Кандидо отступил. Предупредительный и внимательный, он снова стал тем влюбленным, который галантно целовал ее у выхода из театра, перед прогулкой по вечернему Мадриду в компании Ардериуса и Пили. Леонор опасалась, что однажды чаша его терпения переполнится, но другой вариант развития событий – где она его чудесным образом полюбит – казался ей невозможным.

Ей пришлось смириться с тем, что она превратилась в призрак, стала собственным бесцветным отражением, бродящим по улицам Гаваны. Дни проносились мимо, жизнь оставалась где-то там, за оградой, окружавшей сад и дом, и была ей неинтересна. Рабыни, прислуживавшие испанцам, экипажи, чернокожие дворецкие в красных ливреях с золотыми галунами и в высоких сапогах… Веселые мелодии улиц Обиспо и О'Рейли, где находились дорогие ателье; приглушенные голоса, звучавшие в кондитерских и кафе на респектабельной аллее Изабеллы II… Шум рынков, сотканный из громких разговоров чернокожих продавцов и покупателей… Все это доносилось до Леонор словно издалека, будто она была погребена под землей и внешний мир достигал ее лишь едва ощутимыми вибрациями, и чувствовала она лишь холод сырой земли.

– Дата начала репетиций уже назначена? – вопрос Боады вернул Леонор во дворец губернатора, вдаль от которого так упорно уносили ее мысли.

– Да, как только закончатся праздники. С нетерпением жду встречи с автором. Кандидо говорит, в Испании нет писателя, равного Аквилино Пардиньясу.

– Это пойдет вам на пользу. Тут я согласен с вашим мужем: как только вы начнете играть, все в Гаване для вас изменится.

Леонор знала, что Боада говорит не о славе или признании, а о ней самой – о том, как может измениться ее отношение к городу, если она обретет опору, пусть и иллюзорную, в работе. «Нет средства более действенного, чем ложь», – подумала она и улыбнулась: эти слова могли бы принадлежать Ардериусу.

– Прошу меня извинить, – с этими словами Боада встал.

Леонор почувствовала, что атмосфера внезапно переменилась, стала наэлектризованной, как перед бурей. Гости, стоявшие небольшими группками, оживились, пришли в движение и разбрелись по гостиной, словно в поисках более безопасного места.

Боада прошел вперед. Собравшиеся расступались перед ним, словно перед королевским кортежем. Шум голосов постепенно стих, и в зал, приветственно кивая, вошла радостная сеньорита Амалия Бру. Леонор было знакомо это имя, Кандидо предупреждал, что она может появиться на званом вечере. Сеньорита Бру была на несколько лет старше Леонор и в своем небесно-голубом платье вполне могла претендовать на звание королевы бала. Боада шагнул ей навстречу и с поклоном поцеловал руку. Сеньорита Бру рассмеялась – приветствие показалось ей чрезмерно чопорным, – а затем откинула назад густые золотистые волосы. На белой шее сияло золотое колье с драгоценными камнями. Ее прическа была открытым вызовом, носить распущенные волосы в Гаване было не принято, но сеньориту Бру мало волновало, что о ней подумают десятки представителей высшего кубинского общества.

Струнный ансамбль заиграл креольский контрданс, самый популярный танец на званых вечерах, и пары, взявшись за руки, выстроились в ряд. Потом, разбившись на группы, танцующие образовали круги. Музыка играла, фигуры танца становились все сложнее. Тому, кто увидел бы скользящие по паркету пары, это напомнило бы движение шестеренок в часах.

Но вот что удивительно: где бы Амалия Бру ни оказалась – посреди зала или с краю, подчиняясь танцу или же воле ее партнера Боады, – она всегда оставалась в центре внимания танцующих. Как и прочие гости, Леонор не могла отвести от нее глаз. Танец закончился, все разразились аплодисментами, и Амалия смешалась с толпой.

Некоторое время спустя Леонор решила отправиться на поиски Кандидо, но вдруг увидела Амалию, которая шла ей навстречу.

– Тебя не утомили все эти формальности? Мне кажется, я закричу, если мне еще хоть раз придется поздравить кого-то с Рождеством. – Она взяла Леонор за руку и быстро повела к двери, предназначенной для официантов.

Амалия хорошо знала дворец и вскоре вывела Леонор к лестнице, сбросила обувь и стала подниматься, перескакивая через две ступеньки. В ней было что-то дикое, напомнившее Леонор, какой прежде была она сама – в те времена, когда нашла в себе смелость убежать подальше от своей жалкой деревни и от семьи. На самом деле Леонор знала, что они с Амалией совсем не похожи. Кандидо рассказывал, что родители Амалии погибли шесть месяцев назад, когда их корабль потерпел крушение недалеко от побережья Флориды. Она была единственным ребенком в семье и унаследовала огромное состояние: особняк в Гаване и сахарный завод – основу богатства ее родителей.

Амалия толкнула небольшую дверь в самом конце лестницы и вывела Леонор на террасу губернаторского дворца. Вокруг, распростершись у ее ног, раскинулась Гавана. Сеньорита Бру прислонилась к балюстраде и достала золотой портсигар.

– Спасибо. – Леонор взяла протянутую сигарету и закурила.

– Расскажи, кто ты, Леонор Морелл? Почему такая девушка, как ты, вышла замуж за Кандидо Серру?

– Кандидо – хороший человек.

– Прошу, если я однажды решу выйти замуж, не позволяй мне выходить за того, о ком я скажу «хороший человек»!

Леонор улыбнулась, глубоко затянулась сигаретой и устремила взгляд вдаль. С террасы был виден порт. Слышался шум моря, похожий на дыхание животного, легкий ветерок приятно освежал лицо.

– Если мы когда-нибудь узнаем друг друга по-настоящему, может, я расскажу тебе свою историю, – решилась ответить Леонор и почувствовала, что эти слова принадлежат ей, а не тому призраку, которым она чувствовала себя все последнее время.

– Куба может стать раем. Когда я умру, моя душа будет вечно гореть в аду, но пока жива, я хочу жить в Эдеме! – Амалия бросила лукавый взгляд на Леонор. – Думаю, я нашла для этого подходящую компанию.

– Откуда такая уверенность?

– Боада рассказал мне о тебе. И мне нравится, как ты куришь.

Амалия звонко рассмеялась, и этот смех был как глоток свежего воздуха. Возможно, с ее помощью Леонор сумеет вновь обрести власть над своей жизнью. И перестанет быть сорванным с дерева и летящим по ветру листком.

В порт прибыл корабль, море негромко бормотало что-то в тишине засыпающего города, будто делилось секретами на языке, которого никто не понимал.

15

Засов люка трюма с металлическим скрежетом отодвинулся. Почти восемьдесят человек, запертых в чреве корабля, инстинктивно отпрянули: люк редко открывали ради чего-то хорошего.

– Выходите! – У человека, кричавшего на них, был незнакомый акцент, более мягкий, чем у других членов экипажа. – Или вы не хотите увидеть Гавану?

Корабль встал на якорь несколько часов назад, но люди в трюме не были уверены, что он пришвартовался в порту. Путешествие, обернувшееся пыткой, длилось несколько недель. Они были заперты все вместе, без малейшей возможности уединиться, продрогшие, страдающие от сырости, темноты, духоты, на скудном и редком пайке. Во время шторма их швыряло от перегородки к перегородке, как тюки хлопка. Несколько молодых людей, плывущих из Кашамуиньи в Оренс, попытались протестовать, но стало только хуже: в наказание им два дня не давали еды. Но никто из них не погиб; компания «Ромасанта» умела выбирать людей, способных выдержать мучения на долгом пути к жемчужине Антильских островов.