Пламя ада

Леонор не осуждала Мауро, но ей стало его жалко – она будто слушала историю путника, вернувшегося из диких мест.

– Кажется, жар у тебя прошел, – пробормотал Мауро, снова коснувшись ее лба.

– Ты и твоя мазь спасли мне жизнь. Снова.

Они замолчали, но эта тишина была уже иного рода. Мягкая, бархатная, она обволакивала их, как ночь, и нарушать ее не хотелось. Обнявшись – Леонор была по-прежнему полуобнаженной, закутанной в одеяло, – они провели вместе несколько часов. Мауро с радостью обнаружил, что Леонор уснула, воспользовавшись тем, что боль отступила. Ему вдруг показалось, что на свете нет ничего важнее, чем охранять ее сон. Он замер и даже не пытался найти другой конец одеяла, чтобы тоже укрыться, боясь потревожить Леонор. Он терпел холод и подумал о том, что этот чердак стал для него уютным прибежищем, которое не хотелось покидать.

Однако время шло, и вот уже бледный луч солнца пробился сквозь тусклое оконце, и тени начали отступать.

Они простились дома у Бенито. Мауро пообещал, что обязательно придет посмотреть на ее выступление, но сейчас его ждут дела. Ночью Бенито получил сообщение от Муньиса: власти ищут участников «сержантады», как уже называли восстание, потому что его возглавили сержанты из казарм Сан-Хиль. Будет безопаснее, если Мауро покинет город. В двенадцать часов с Северного вокзала отправлялся поезд во Францию. Для Мауро нашли форму контролера.

Мария дала Леонор свое платье, но девушке понадобилась помощь обоих супругов, чтобы спуститься по лестнице, – так больно ей еще было. Преодолев первый пролет, Леонор попыталась оглянуться, но боль в ребрах заставила ее отказаться от своих намерений. Она едва успела кивнуть Мауро, стоявшему на пороге.

Леонор вышла на улицу и вскоре растворилась в толпе, среди людей, которые спешили по своим делам. Одни приводили улицы в порядок после вчерашних столкновений, другие как ни в чем не бывало развешивали на балконах свежевыстиранное белье.

6

Когда Леонор вернулась домой, на Месон-де-Паредес, Пили бросилась ей на шею. Целый день не имея вестей от подруги, она опасалась худшего.

– Не сжимай меня так, иначе я и правда умру!

– О боже, прости!

Леонор рассказывала, как она сломала ребро, и Пили, едва сдерживая рыдания, зажимала рот руками. Потом она помогла подруге лечь на кровать, которую они с ней обычно делили. Ее очень беспокоило тяжелое дыхание Леонор.

– Мы вместе оказались в этом городе и вместе должны добиться успеха! Ты не можешь умереть, пока наши имена не появятся на афишах театра «Принсипаль», – пыталась она шутить, видя бледность подруги, на которую вдруг обрушилась вся усталость последнего дня.

Леонор вспомнила, как много лет назад встретила Пили в Сеговии, на грязном постоялом дворе, где остановилась вместе с труппой комедиантов, сбежав от семьи, которую ненавидела. Леонор мечтала стать другим человеком, как и Пили, у которой тоже не было средств к существованию. Пили уже тогда называла себя Пили ла Галларда, всегда была готова веселиться и тоже была очарована блеском театра и мечтами о другой жизни, весьма далекой от той, которая их окружала. С тех пор они были неразлучны. Проведя несколько трудных и голодных лет в Мадриде, в один прекрасный день они отправились на прослушивание к Ардериусу… и стали частью театральной труппы. Это наконец приблизило их к тому, чего они так жаждали: к развлечениям, свободе, дружеским вечеринкам, смеху и беспечным мадридским ночам.

– Как тебе удалось выбраться с Пуэрта-дель-Соль?

Пили повезло: в один из домов по улице Хилерас заходили люди, ей удалось проскочить вместе с ними. Она пряталась несколько часов, пока не смолкли выстрелы, а затем побежала домой через изрешеченный пулями, заваленный трупами и залитый кровью город.

– У меня чуть сердце не остановилось, когда я увидела, что тебя тут нет.

Леонор подробно рассказала ей о том, что с ней было: о том, как ее настиг солдат на лошади, о том, что случилось на улице Эспехо, и о том, как ей пришлось провести ночь, затаившись на чердаке.

– Студент-медик и революционер? – усмехнулась Пили. – Симпатичный?

Боль в ребрах помешала Леонор резко осадить подругу: в ее сердце не было места для любви, и на то имелись причины.

В Мадриде объявили чрезвычайное положение, и Леонор это было только на руку. В записке, которую им принесли от Ардериуса, он сообщал, что спектаклей в ближайшие несколько дней не предвидится. Леонор надеялась, что рана на губе как раз успеет затянуться. Ребра доставляли уже меньше страданий, холодные компрессы облегчали боль. Если повезет, никто и не узнает о том, что ей довелось пережить.

Однако и спустя неделю боль никуда не делась. Ардериус пригласил к Леонор врача, который выписал обезболивающее, надел на нее специальный корсет и пришел к выводу, что у нее всего лишь трещина в ребре: будь оно сломано, она едва ли смогла бы двигаться. Благодаря лечению Леонор стала чувствовать себя значительно лучше, настолько, что решилась отправиться на прогулку. Она позвала с собой Пили, но не сказала, куда они пойдут. Пили просила ее быть осторожной, ведь правительство О'Доннелла, хоть и подавило мятеж, продолжало поиски тех, кто принимал в нем участие. Пили казалось, что Леонор ведет себя слишком легкомысленно. Так и было: той двигало лишь любопытство. Она хотела узнать, что стало с Мауро, и, не имея других зацепок, кроме адреса на улице Сан-Буэнавентура, направилась прямиком туда.

Леонор не успела подойти к дому, на чердаке которого они с Мауро прятались: из-под навеса шляпного магазина на улице Сан-Франциско, точно пушечное ядро, выкатился Бенито Сентено. Увидев Леонор, он тут же повернул в другую сторону. Леонор ускорила шаг, чтобы догнать его.

– Пожалуйста, не останавливай меня! – взмолился Бенито. – С того самого дня полиция не оставляет меня в покое. Они думают, будто мне что-то известно о смерти солдата на улице Эспехо. Ты же видишь, что они творят! И это еще не известно, скольких сержантов они расстреляли у стен арены.

– Я не хочу доставлять вам хлопот, Бенито! Скажите только, удалось ли Мауро спастись?

– Единственное, что я знаю: его не было в поезде, на который он должен был сесть.

– Значит, он остался в Мадриде?

– Либо арестован, либо мертв – этого тоже нельзя исключать. – Бенито притормозил у мебельного магазина и принялся пристально разглядывать плетеный стул, будто намеревался его купить. – Леонор, на улице полно ищеек. И они жаждут крови. Больше крови, чтобы затопило спальню королевы… Надеюсь, она в ней захлебнется! Они действительно напуганы. Чувствуют, что в следующий раз уже не смогут подавить восстание… Вот и решили казнить всех до единого из тех, кто так или иначе участвовал в мятеже, с оружием или без.

– Я больше не буду вас беспокоить.

Леонор помрачнела, почувствовав, что тучи вновь сгущаются. Она ненавидела политику, отравляющую всех вокруг, словно холера – миазмами: одни стремятся удержать власть, другие – захватить ее; и те и другие ослеплены высокомерием и верой в свою правоту; и те и другие убеждены, что знают, каким должен быть мир, и полны решимости навязать свою точку зрения остальным, чего бы это ни стоило. Не меньше мятежей Леонор ненавидела казни, на которых держалась власть недавно назначенного генерала Нарваэса. Очевидно, О'Доннелл казался королеве недостаточно жестким.

– Ты уверена, что та лошадь не ударила тебя копытом по голове? – Пили схватила Леонор за руку и потянула за собой, пытаясь как можно быстрее увести ее подальше от Бенито. Ей было прекрасно известно, что есть люди, рядом с которыми опасно находиться. – Скажи спасибо, что в тот день с тобой не произошло ничего ужасного, и перестань искушать судьбу.

И она была права. За то, что Леонор сделала, ее могли расстрелять. Незачем рисковать только ради того, чтобы произнести несколько слов благодарности или договориться о последнем свидании со студентом-революционером, который спас ей жизнь. И Леонор позволила Пили увести себя.

– Завтра мы вновь открываем театр, – объявил Ардериус. – Уверена, что сможешь танцевать?

Леонор заверила его, что боль уже почти прошла. Ее движения могут быть немного скованными, но она сумеет поднимать ноги достаточно высоко, и все будет в порядке. Немного грима, и зрители не заметят ранку на губе, а петь и танцевать она будет как обычно.

– Там будет Кандидо Серра. Я еще не встречал более верного поклонника «Молодого Телемаха», – заметил Ардериус.

От него, конечно, не ускользнуло, что внимание кубинского плантатора отдано Леонор, а вовсе не пьесе, но он считал это весьма выгодным для себя.

– Я узнал, что в Гаване ему принадлежит театр «Виллануэва», – продолжил он. – С твоей помощью мы могли бы получить там ангажемент.

Всего несколько недель назад это показалось бы Леонор хорошей идеей. Ее удивило, что Кандидо ни разу не говорил ей об этом театре, но в руках Леонор он становился податлив, как глина, и она с легкостью могла бы использовать это: кто же откажется побывать на Антильских островах? Однако воспоминания о солдате с улицы Эспехо лишили ее обычной легкомысленности и склонности к кокетству. Невозможно было себя обманывать: она убила человека. Сделала она это, чтобы спасти студента, бросившегося ей на выручку, или же лишь потому, что в пылу сражения не помнила себя? Она не знала. И теперь, когда она сама оборвала чью-то жизнь, любое насилие казалось ей еще более отвратительным. Ночами, во время приступов боли, перед мысленным взором Леонор возникало окровавленное лицо солдата. Она больше не могла представить себя флиртующей с Кандидо или улыбающейся ему. От подобных мыслей ее тошнило. Далеко не сразу она поняла, что ее терзает чувство вины.

Толпа алчущих зрелища, изголодавшихся и готовых сожрать все, что им ни бросят, собралась на улице Алькала и следила за чередой повозок, в которых к арене по двое подвозили приговоренных к расстрелу. Вокруг бегали и смеялись дети в обносках; неподалеку стояла, едва держась на ногах, женщина в слезах – возможно, будущая вдова, – которую поддерживали две девочки-подростка, видимо ее дочери. Никто не кричал «Да здравствует королева!», но не слышалось и возгласов «Прим и свобода!». Толпой овладела жажда крови, люди желали видеть чужую смерть. И каждый день, вплоть до 7 июля, когда умрут последние из шестидесяти осужденных, здесь будет повторяться один и тот же страшный спектакль. Большинство приговоренных были сержантами Сан-Хиля, но попадались среди них и гражданские.

Боль в груди стала для Леонор наказанием за то, что она убила невинного человека. Она едва могла дышать, но все же пробиралась вперед, ближе к арене. Повозки остановились, и солдаты, толкая заключенных в спину, повели их к стене, приказали встать на колени. Появился священник.

Все шестеро осужденных были в синей армейской форме, как и солдаты, которые должны были их казнить. Только один был в гражданской одежде – в грязной коричневой куртке, о которой Леонор почему-то подумала, что Мауро такую бы не надел. Какая-то женщина оттолкнула ее в сторону, стремясь занять место в первом ряду. Солдаты удерживали публику на расстоянии. Двое зевак забрались на дерево, чтобы лучше видеть происходящее. Их волнение в ожидании начала действа странным образом напоминало Леонор оживление, охватывавшее зрителей варьете за несколько секунд до того, как поднимется занавес.

Но происходившее не было игрой. Осужденные стояли на коленях перед палачами. Несколько подвыпивших зевак не поделили место впереди, начали пихаться, сцепились и, не устояв на ногах, покатились по земле, оставляя после себя облако перегара. Место, за которое они дрались, освободилось, и Леонор смогла подойти ближе. Солдаты уже приготовились стрелять, когда единственный гражданский осужденный поднял голову, чтобы посмотреть в глаза тем, кто собирался его убить. Чувство облегчения, охватившее Леонор от того, что это оказался не Мауро, тут же сменилось стыдом. Внезапно она поняла, что спешила на площадь не для того, чтобы признаться в преступлении. Ей лишь хотелось убедиться, что среди тех, кого приговорили к смерти, нет Мауро. Теперь боль в ребрах показалась ей предупреждением: не признавайся в содеянном только для того, чтобы спасти другого человека. Не делай этого! Следуй своим путем, и все еще может сложиться удачно. Утешительная и в то же время ужасная мысль. Как Леонор могла радоваться, что этот человек стоит здесь на коленях в ожидании смерти? Осужденный, словно почувствовав смятение Леонор, взглянул на нее и улыбнулся. Она улыбнулась в ответ – это все, что она могла для него сделать: быть с ним, пусть и оставаясь на расстоянии и поддерживая одним только взглядом.

Прогремел выстрел, а за ним наступила тишина, в которой слышался глухой звук падающих на землю тел. Под ними тут же стала растекаться кровь – красная и неудержимая.

Все умолкли, будто им только что показали невероятный, небывалый фокус.

Леонор пошла прочь, чувствуя вину и отвращение. Она не желала иметь ничего общего с таким Мадридом, с людьми, которые с восторгом наблюдают за расстрелом, а потом с не меньшим восторгом аплодируют в театре. Она хотела уйти, спрятаться, вернуться в мир варьете, быть сурипантой.

– Извините, – сказала она, когда случайно задела полицейского.

– Надеюсь, среди казненных не было ваших знакомых, – ответил он.

Леонор не понравилось выражение его лица. На правой щеке у него растеклось багровое, похожее на лужицу родимое пятно. Полицейский окинул ее взглядом. Так смотрели мужчины, которые не видели разницы между танцовщицами и проститутками.

Будто прицениваясь к куску мяса.

7

Мауро не сел на поезд, идущий во Францию. Он всегда мечтал побывать в Париже, но уже после того, как станет врачом. Сейчас ему все это представлялось чем-то далеким и чужим. Разве мог он уехать так далеко от Мадрида? Но и оставаться в городе было опрометчиво. В случае ареста Мауро ожидало суровое наказание.

Единственным местом, где он мог бы переждать смутное время в относительной безопасности, была его родная деревня Суточао. Добираться туда пришлось долго. Сперва в повозке с зерном: тот же человек, который ждал его с униформой контролера на Северном вокзале, помог ему с попутчиком. Из-за нынешнего неурожая ехать, зарывшись в мешки с пшеницей и овсом, было опасно. К патрулям на всех дорогах, ведущих из Мадрида, присоединялись аграрные инспекторы.

Тем не менее до Вильяльпандо в провинции Самора они добрались без происшествий. Там попутчики разошлись. Мауро переночевал в деревне – его приютил Лоренцо Кальдерон, друг Рикардо Муньиса. Ночь не принесла спокойствия: во сне Мауро возвращался к Леонор, ему слышался ее певучий голос, и желание быть с ней, отдаться мадридской беззаботной ночи, вместе смеяться и веселиться овладевало им. Проснулся Мауро в замешательстве: чем его приворожила Леонор на чердаке у Бенито? Все, что было главным в его жизни – революция, Прим, свобода и восстание, – вдруг отошло на второй план.

«Воля – жизни всей основа / Для меня. И потому / Не расстанусь с ней я снова, / Даже если и умру», – напевал он, проезжая по дорогам провинции Леон. Неужели Леонор отняла у него волю, свободу? Ну и пусть, Мауро понял, что не тоскует по прежней свободе. Теперь для него быть свободным означало быть с ней.

Мауро было мучительно чувствовать себя беглецом, и он рискнул отказаться от своего одиночества. Отыскал в Асторге почтовую станцию и оттуда в экипаже, в компании священника и изысканно одетой дамы добрался до Верина. Он представился врачом и, когда дама поведала о своих приливах и проблемах с пищеварением, даже позволил себе дать ей совет: немного настойки гибискуса, несколько капель лаванды…

Вести о последствиях «сержантады» настигли его, подобно листьям, принесенным ветром: он узнал о расстрелах, об отставке правительства О'Доннелла, о повторном назначении Нарваэса, который стремился не к ослаблению противостояния, а к подавлению протестов. Новости печатали только в правительственной «Мадридской газете» и после строгой цензуры. Надо полагать, масштаб репрессий был огромен, и Мауро вдруг подумал о Бенито, о том, как боялась Мария, что его участие в восстании принесет им обоим неприятности, и решил, что настало время зализывать раны в ожидании нового шанса.

Июнь закончился, наступал сезон вишни. Мауро приближался к своей окутанной дымкой деревне. Она находилась на границе с Португалией и на протяжении веков не раз переходила из рук в руки. Контрабанда, плотничество, земледелие, садоводство – вот и все занятия, позволявшие людям здесь выживать. Бедность липнет к земле, как плесень к стенам.

Дом его семьи находился у въезда в деревню, недалеко от кладбища Носа-сеньора-дос-Ремедиос. Небольшой огород и каменный домишко, на первом этаже которого находился хлев, а края шиферной крыши подпирали искривленные временем и влажностью деревянные столбы, – это все, что было у его семьи.

Когда Мауро показался на дороге, Кармен, его мать, решила, что увидела призрака, душу, явившуюся, чтобы проститься. Она опустила мешок с картошкой на землю и обняла сына.

– Господь послал тебя! – произнесла она, чуть не плача. – Сейчас, когда ты нам нужен больше всего.

Мауро удивился, что его мать, женщина, закаленная тяжелой работой, привыкшая к лишениям и невзгодам и не знавшая в жизни ничего другого, так расчувствовалась. Она не оставила ему времени на расспросы и, поднявшись по каменным ступеням дома, сразу повела в спальню. Его отец, Ксурхо, был прикован к постели; его сильно лягнул мул, и ноги больше не слушались.

– Теперь я здесь. И позабочусь о вишне.

– Ты никогда не умел ее собирать.

Раньше резкий тон отца вызвал бы у Мауро только раздражение. Однако за время разлуки он стал терпимее и попытался спокойно обдумать отцовские слова, словно расшифровывая одно из тех посланий, с которыми ему приходилось иметь дело во время восстания. И понял, что в словах Ксурхо не было презрения – скорее наоборот. Отец имел в виду, что Мауро достоин лучшего, чем в поте лица работать в саду, как он сам. Отец хотел, чтобы сын уехал и не возвращался, пока не получит докторскую степень, а тем временем его родители уж как-нибудь справятся сами, им не привыкать. Мауро не должен чувствовать себя обязанным остаться или виноватым из-за того, что уехал. И Мауро ответил отцу:

– Если не будет получаться, покажешь мне, как правильно.

Сентябрь наступил незаметно, работа в саду закончилась. Каждый день лил дождь, и было так холодно, что казалось, будто уже наступила зима. У садовой ограды цвел вереск. Глядя на его белые цветки, Мауро вспоминал о коже Леонор и каждый день, возвращаясь с работы, нежно проводил по ним рукой, мечтая о том, что далеко в Мадриде Леонор почувствует прикосновение его пальцев.

Ксурхо выздоравливал медленнее, чем ожидалось, и все еще не мог распрямиться. И все же каждый раз, собираясь по вечерам за столом, родители просили Мауро вернуться к изучению медицины. Он не говорил им, почему покинул Мадрид, сказал просто, что тосковал по дому, а задержался из-за болезни отца. Он не хотел беспокоить родителей признанием, что участвовал в заговоре Прима. Забот им и так хватало: за вишню удалось выручить гроши, их едва хватит на ближайшие месяцы.

Мауро не мог понять, почему фрукты теперь стоят так дешево, но всякий раз, когда он начинал возмущаться, родители молча опускали глаза. Казалось, они сдались. Жизнь столько раз наносила им удары, и теперь они были готовы довольствоваться тем, что есть. Мауро не знал, что происходит, пока однажды в деревенской таверне не проговорился старик Ксакобе, который каждый день шутил, что вот-вот умрет.

– Маруган заставил всех продавать ему урожай за полцены. Или так, или никак. Люди уже знают, что будет, если отказаться.

В Суточао бедствовали все, кроме Антона Маругана. Он был хозяином деревни и имел власть не только над землями, но и над людьми, как в прежние времена феодал или священник, торгующий тайной исповеди.

Выйдя из таверны, Мауро направился по тропинке к дому Маругана, стоявшему на лужайке и окруженному дубами, – островку благополучия посреди моря нищеты. В саду, погружавшемся в сумерки, хозяин дома играл со своими собаками.

– Мауро Москейра! Я думал, ты в Мадриде. Говорят, учишься на врача?

– Я пришел за деньгами за вишню.

– Это ты в столице о ценах на вишню узнал?

– Ты задолжал моим родителям, да и всем соседям.

Собаки радостно носились у ног Маругана. Два щенка. Он бросил им палку, и они помчались за ней.

– С твоим образованием ты наверняка сможешь сказать, что не так с коровой, которая у меня в хлеву, она меня беспокоит. – Маруган по-дружески улыбнулся ему. – Не смотри на меня так, Москейра. Осмотри корову, а потом подумаем о вишне.

Хлев Маругана стоял отдельно от жилого дома – не так, как у Мауро и других жителей деревни, которые коров и свиней держали на первом этаже, чтобы тепло их тел и дыхания согревало всех обитателей.

Поодаль несколько человек косили траву, рядом с ними Мауро увидел Нуну, который, как и родители Мауро, выживал только благодаря огороду и паре животных. Ему с трудом удавалось прокормить троих маленьких детей. Мауро подумал: странно, что это Нуну делает на участке Маругана?

Осмотрев корову, которая паслась у конюшни, Мауро сказал:

– Похоже, она ничем не болеет. Чуток тощая, вот и все.

– Ты уверен? Потому что молока она дает вдвое меньше, чем в прошлом году.

И тут Мауро догадался, в чем дело. Он посмотрел на Нуну и заметил, как один из работников Маругана слегка оттолкнул его подальше от себя. Даже издалека он услышал, как тот бормочет: «Этого больше не повторится, клянусь…» Должно быть, он забирал часть молока для своих детей.

– Что ж, если корова не больна и не дает нужного количества молока, она мне больше не нужна. – Маруган достал из-за пояса револьвер, выстрелил в голову коровы, и та с глухим звуком рухнула на землю.

Мауро едва успел отскочить в сторону. Ему не нужно было видеть Нуну, чтобы вообразить себе его отчаяние: тот лишился средств к существованию, и ближайшие месяцы его семье придется голодать, если только кто-то из соседей не сжалится над ними.

– Возвращайся в Мадрид, Москейра. Не буди спящую собаку.

Дожидаться ответа Маруган не стал. Он убрал пистолет и ушел, оставив Мауро рядом с мертвой коровой. Глупо было бы теперь требовать, чтобы Маруган заплатил за вишню. Ему принадлежало здесь все: Нуну, родители Мауро… Они всего лишь арендаторы, которым позволено жить и работать на этой земле, слуги, исполняющие прихоти хозяина. За любую попытку сопротивления грозит немедленная кара. Если они не будут подчиняться, Маруган убьет их скот и уничтожит посевы.

Мауро пошел прочь, его переполняло отчаяние. Он снова стал свидетелем того, что заставило его присоединиться к Приму, стремление бороться только усилилось. Он не мог допустить, чтобы этот мир принадлежал лишь избранным, а другие лишь безропотно склоняли головы перед такими, как Маруган. Пришло время покончить с этим. Покидая Суточао, Мауро чувствовал: все изменилось, и прежде всего он сам. Как это произошло, он не знал, но теперь отчетливо понимал, что готов идти до конца, переступить черту. Теперь он знал, что способен убить человека ради своей цели.

8

– Все высматриваешь своего революционера? – насмешливо спросила Пили, когда Леонор отошла от занавеса.

Прошло лето, заполненное выступлениями, музыкой и аплодисментами. Постепенно исчезло и волнение первых недель, когда перед каждым представлением Леонор оглядывала зал в поисках Мауро. Зачем она это делала? Неужели поверила обещанию молодого человека, что однажды тот заглянет в театр? Леонор не знала, да ей было, в общем-то, все равно. Желание увидеть Мауро постепенно слабело, как тает сентябрьский свет, когда дни становятся все короче. Леонор старалась сдерживать отчаяние, хотя и читала в газетах, что репрессии из-за «сержантады» продолжаются. Власти разыскивали всех участников восстания, даже тех, кто просто позволил забрать свою мебель на постройку баррикад. Если бы кто-нибудь узнал, что она убила солдата, избежать расстрела было бы невозможно.

Единственным утешением в эти дни стала для Леонор сцена. Быть сурипантой, двигаться, забывшись, будто в трансе, под песню со словами, похожими на заклинание, забыть о том, кто она на самом деле, и вечером, устав после выступления, спокойно уснуть.

В тот день вечернего представления не было, и Леонор не нашла повода отказаться пойти вместе с Ардериусом, Пили и Кандидо Серрой на Елисейские Поля. До сих пор ей удавалось уклоняться от подобных предложений, несмотря на настойчивость Ардериуса, который проявлял все больше интереса к сотрудничеству с Кандидо.

Как ни странно, кубинский плантатор с уважением относился к настроению Леонор. Кандидо безропотно терпел отказы Леонор, принимая их с застенчивой улыбкой, а после каждого представления ее неизменно ждали букет цветов с запиской и приглашение в ресторан или кафе. Он отложил свой отъезд на Кубу: по его словам, из-за последствий «сержантады», которые повлияли на его дела, однако Леонор предполагала, что на самом деле он просто не хотел расставаться с ней.