Непокорённые

Солнечным июньским утром Васыль Деркач как куратор УНА-УНСО[56] по Ровенской области отправился навестить очередной поток курсантов-земляков, обучавшихся в одном таком лагере под Костополем. Впереди на служебном джипе следовал сам куратор с шофером, позади жужжал двигателем грузовой «Богдан», с данью от местных спонсоров.

Настроение у пана Деркача было приподнятое, и он с удовольствием слушал гремящие из колонок магнитолы бравурные марши Третьего рейха. Они весьма почитались в УНА-УНСО. Там чтили и помнили своих хозяев.

«Да, – думал керiвник[57], в такт притопывая ногой, – ещё чуть-чуть и, возможно, меня переведут в Киев, на более ответственную работу».

К тому были причины. Его львовские знакомцы по институтам, Тягнибок с Парубием, давно обретались в столице при должностях и помнили заслуги Васыля, которых у того было немало.

К передаче оружия со взрывчаткой организации (дед исполнил свое обещание) и созданию первой боевой ячейки в Ровно добавились ещё две «акции». Пару лет назад, в канун Дня Победы, он вместе с двумя подручными, по наущению старого Деркача, до смерти забил в квартире ветерана Великой Отечественной войны (преступников местная милиция не нашла), затем организовал поджог еврейской синагоги в Остроге.

Как только свернули на ответвление, впереди возник шлагбаум, а за ним два хлопца в камуфляже. Один быстро его поднял, а второй, с рацией на груди, вскинул вверх руку в нацистском приветствии. Деркач начальственно кивнул, и машины двинулись в сторону бора.

Через несколько минут они въехали в его пахнущую хвоей прохладу и свернули на грунтовку, за которой синело озеро. На дальнем берегу виднелись строения лагеря. Там, на площадке со спортивными снарядами, группа раздетых до пояса парней отрабатывала приемы рукопашного боя, за чем бдительно следил расхаживающий рядом инструктор в темных очках, шортах и пятнистой майке.

Гостей в лагере уже ждали.

Когда, въехав в ворота с растянутым вверху транспарантом «Наша влада повинна бути страшною!», автомобили подкатили к главному корпусу, с его ступеней навстречу вальяжно спустился один из руководителей курсов – здоровенный мордоворот, известный в Ровно по кличке Сашко Билый.

Его родной дядя в годы войны являлся бойцом УПА, и племянник достойно продолжал «святое дело». В начале 1990-х он воевал в Чечне против комуняк, исполняя обязанности палача при Дудаеве и отрезая русским солдатам головы, а вернувшись на родину, занялся бандитизмом. Отсидев за это тройку лет, Сашко ещё больше проникся идеями борьбы, вступил в УНА-УНСО и в свободное от криминала время передавал свой геройский опыт молодым.

Оба «провiдника» – идейный и «боевой» – почеломкались[58], выдав при этом обязательную «Слава!», приехавшие с Деркачом активисты стали его разгружать, таская коробки с мешками в склад, а начальники поднялись в кабинет Музычки.

– Як йдэ навчання, Сашко?[59] – поинтересовался идейный вождь, удобно разместившись у приставного стола в кресле.

– Усэ гаразд[60], – уселся тот в свое кресло, над которым на стене красовался портрет гауптштурмфюрера СС Романа Шухевича.

Несколько позже Музычко с одним из инструкторов демонстрировал гостю учебную подготовку. Одни курсанты, сидя в специально оборудованном классе, осваивали взрывное дело; вторые – в тени под навесом – занимались сборкой и разборкой автоматов и карабинов; из дальнего карьера, за лагерем, доносилась едва слышная пальба – там шла стрелковая подготовка.

После обеда, состоявшего из наваристого борща с пампушками, котлет и абрикосового компота, Музычко пригласил Деркача в сауну, расположенную за главным корпусом. Изрядно напарившись березовыми вениками и освежившись в бассейне с холодной водой, они перешли в гостевую комнату, с висящей на стене кабаньей головой и стильной мебелью, где их уже ждала запотевшая четверть горилки с закусью и холодная «Оболонь» в бутылках.

Первые тосты, как водится, были подняты «за нэньку Украiну и вона героiв», затем пили за все прочее.

– Дати, розповiвши, як я воював у Чечнi з комуняками?[61] – изрядно набравшись, заявил Музычко собутыльнику.

– Эгэ ж, – пьяно икнул тот. – Хочу.

И дальше началось повествование о том, как храбрый «вояк» десятками жег на Кавказе русские танки с бэтээрами, лично разгонял батальоны москалей и сбивал из «стингеров» их самолеты.

– За цэ мэнэ сам Джохар, – поднял Сашко вверх палец, – нагородыв ордэном «Чэсть нацii», та назвав моим имъям вулыцю у Грозном![62]

– Дай я тэбэ розцiлую, дружэ![63] – расчувствовался Деркач, потянувшись к нему сальными губами.

– А ще я там показав, хто таки бандэривцi, – утер щеку Музычко. – Ламати полонэним москалям пальцi плоскогубцями, виколювати очi штыком та вiдрiзавши голови[64].

– А головы навищо?[65] – мутно уставился на него идеолог.

– Щоб граты у футбол[66], – подмигнул ему Музычко и хрипло рассмеялся.

– Ото гэрой! – восхищенно поцокал языком Деркач, после чего набулькал в стаканы горилки. – Будьмо!

Глава 7. Крестник

– Хрясь! – кулак врезался Сереге в челюсть и смел его со стула, привинченного к полу «допросного» кабинета.

– Вставай, братан, – цапнула за ворот рубашки крепкая рука, снова водружая на место.

– Ну, так что, Ионаш, так и будем играть в молчанку? – последовал вопрос из-за слепящей в глаза, стоявшей на столе лампы.

– Мне нечего сказать, – просипел Серега.

– Хэк! – рубанул его сбоку ребром ладони по шее сопящий сзади опер, в глазах поплыли радужные круги, и парень отключился.

Сидевший за столом следователь даванул кнопку под его крышкой, через секунду железная дверь с лязгом отворилась, и в её проеме возник хмурый сержант в камуфляже.

– В пятую его, – ткнул пальцем на валяющегося на полу Серегу следователь. – Пусть на досуге подумает.

– Слухаюсь, – пробубнил сержант, и они вместе с опером выволокли бесчувственное тело из допросной.

Очнулся Серега на холодном бетоне камеры и со стоном вполз на деревянный настил-шконку. Пощупал пальцами зубы (те ныли, но были целы), высморкнул из ноздрей на пол студенистую кровь, после чего осмотрелся.

Судя по виду, это была одиночка. Размером примерно два на три, с бетонным очком параши в углу, жестяной раковиной с медным краном рядом, с забранным сеткой, тускло горящим плафоном на низком потолке и небольшим, с решеткой, окошком.

Кряхтя, Серега встал, прошаркал кроссовками без шнурков к раковине и, отвернув кран, долго пил холодную, воняющую хлоркой воду. Потом ополоснул распухшее лицо, утерев его рукавом, вернулся назад, улегся на бок и забылся тяжелым сном, подтянув ноги к подбородку.

Где-то загремел гром, и Серега проснулся.

– Завтрак! – гавкнули из окошка откинутой внутрь из двери кормушки, и на неё брякнула алюминиевая кружка с пайкой черняшки.

Сиделец, морщась, встал, взял завтрак – кормушка закрылась. Хлеб он есть не стал (тупо ныла челюсть), а пахнущий соломой горячий чай выхлебал с удовольствием.

Где-то за дверью, в коридоре СИЗО, чуть слышалась музыка, за пыльным окошком камеры просматривался пятачок неба.

Сереге стало тоскливо, и его взгляд заблуждал по стенам, а потом остановился. Они все были в надписях и довольно интересных. «Федорков – козел», – выцарапал кто-то твердой рукой. «Здесь сидел Пистон», – сообщала другая, выполненная крупными каракулями, «Смерть активу и ментам!» – гласила очередная.

Начальника Стахановского угрозыска майора Федоркова Серега видел пару раз, и у братвы он носил кличку Гнус, поскольку брал взятки, крышевал и беспредельничал. Пистон был известный в округе вор и наркоман, не так давно убитый донецкой бригадой в Алчевске. Далее шел неприличный стишок и искусно выполненный рисунок голой девки, а справа от окошка полоснула по сердцу надпись «Прости, мама», выполненная затейливой вязью.

В этой жизни Серега Ионаш мало кого любил. Разве что мать и дядю.

Через пару лет после его рождения великая страна канула в Лету, а когда мальчишке исполнилось семь, при обвале в шахте погиб отец, и их семья, в которой была младшая сестренка, стала бедствовать. Зарплаты, которую получала работающая бухгалтером гороно мать, не хватало. Родня помогала как могла, но у самих тоже было негусто.

Выручал дядя. В один из своих приездов, спустя несколько месяцев после гибели отца, он устроил мать экономистом на фабрику, а крестника определил в городскую ДЮСШ – в секцию бокса. А ещё подарил пневматическую винтовку и преподал первый урок стрельбы, сказав при этом:

– Хорошо учись и занимайся спортом, Сергей. В этой жизни надо быть мужчиной и бойцом.

Что мальчишка хорошо запомнил.

В боксе он особых успехов не достиг, хотя к окончанию школы имел первый разряд, а вот стрелять из винтовки научился отменно, и это впоследствии здорово пригодилось.

Тогда дядя уже служил в Киеве и обещал племяннику помочь поступить в высшую школу милиции.

– А меня возьмут? – с надеждой спросил Серега.

– Все в твоих руках. Но нужно пройти армию.

Далее был год службы в бригаде ВДВ под Днепропетровском, где сержант Ионаш стал классным снайпером и утвердился в желании поступить в спецназ, как дядя, но после демобилизации крупно влип, что в корне изменило жизнь парня.

Тем майским вечером, спустя сутки после возвращения домой, навестившие друзья уговорили десантника отметить это событие в одном из городских ресторанов с традиционным названием «Донбасс», куда все и отправились. Заняв столик в главном зале и сделав заказ, для начала выпили за Серегино возвращение, потом за дружбу, вслед за тем потек душевный разговор – парни все были серьезные.

Тем временем посетителей в заведении становилось все больше, они приходили парами и компаниями, над столами потек сигаретный дым, бодрее забегали официанты. Затем в углу зала на таблетке эстрады возникла тройка лабухов с электроинструментами, выдав для поднятия тонуса гостей пару заводных песен. Они были встречены на ура, и далее последовала ламбада, притянувшая к эстраде несколько молодых пар, заколыхавшихся в бодром танце.

– Хорошо сидим! – проорал сквозь гром эстрады самый старший из Серегиных друзей, Юрка Шабельник, в очередной раз наполняя бокалы.

А примерно через час, когда музыканты сделали перерыв, в зале появилась ещё одна компания из трех вальяжных парней с девицами, броско одетых и самоуверенных. Встреченные самим директором, они продефилировали к одному из пустующих столов, рядом с сидевшими ребятами.

– Золотая молодежь, – ответил Юрка на вопросительный взгляд Сереги. – У всех предки не хилые бизнесмены.

– Ясно, – кивнул Ионаш.

Между тем прибывшие шумно расположились за столом, быстро накрытым официантами, и стали весело отмечать какое-то событие.

То и дело кто-нибудь из парней громко оглашал тост, а девицы весело хохотали.

Когда же музыканты снова вернулись к орудиям труда, один из компании – рыжий – помахал старшему рукой, и тот быстро возник рядом.

– Давай «Владимирский централ»! – последовал заказ, сопроводившийся вручением лабуху радужной бумажки.

Через пару минут с эстрады выдали блатной романс, а приятель рыжего – здоровенный амбал – стал фальшиво подтягивать.

– Слышь, малый, сбавь обороты! – обернулся к нему Коля Лесик. – Тут тебе не зона. Люди культурно отдыхают.

– Ты чего сказал, быдло? – пьяно выпучил глаза рыжий, вслед за тем, отпихнув стул, встал и цапнул Лесика за ворот.

– Быдло?! – прошипел Серега и, вскочив, саданул рыжему кулаком в челюсть. Тот рухнул на завизжавших позади девиц, Юрка вырубил второго, ринувшегося на помощь, после чего завязалась драка.

Далее прибыл вызванный на место наряд милиции, пускавшего сопли рыжего отправили в травмпункт, остальных участников доставили в милицию.

Там, после короткого разбирательства, золотую молодежь отпустили, а на Серегу с его друзьями составили протокол за мелкое хулиганство.

– Но они же начали первыми! – возмутились парни. – Это несправедливо!

– Справедливости захотели? – хмыкнул толстый капитан, дав им подписать бумагу. – Можете быть свободны. Пока. – И многозначительно поднял палец.

А спустя ещё три дня Ионаша опять вызвали в горотдел, теперь к следователю, который сообщил, что в отношении него возбуждено уголовное дело.

– За что? Я преступлений не совершал. Тут какая-то ошибка.

– В ресторане накануне кто учинил дебош? – вперил в него взгляд правоохранитель.

– Сынки местных барыг, – набычился Серега. – Хотя протокол составили на нас, в административном порядке.

– Ты причинил одному из них, Будьку, средней тяжести телесные повреждения, – никак не прореагировал на это следователь. – На вот, ознакомься. – И, вынув из лежащей на столе папки бумагу, протянул ее Ионашу.

То было заключение судебно-медицинской экспертизы, подтверждающее его слова. У Будько был сложный перелом челюсти.

– Это, не считая выбитых зубов, – отобрал бумагу старший лейтенант. – Неплохо вас там, в десантуре, учат.

– Учат как надо, – нахмурился Серега. – И что мне за это светит?

– Статья 122, часть 1 УКУ[67]. До трех лет лишения свободы.

После этого колеса Фемиды завертелись.

Родитель Будько, владевший тремя шахтами в округе, напряг все свои правоохранительные связи, но в места столь отдаленные Серега не попал, помог дядя. И поскольку путь в спецназ племяннику теперь был заказан, предложил устроить того в одну из охранных структур в Киеве. Серега отказался.

Новых «хозяев жизни» он не жаловал никогда. Сказались воспитание, окружающая жизнь и армия. Теперь это чувство усилилось. А заодно к правоохранителям, исключая крестного. В родном городе у Сереги оставались два пути: ехать на заработки в Россию или оставаться здесь, становясь люмпеном и спиваясь.

Он выбрал третий – пошел в братки по протекции Юрки Шабельника. Друг детства, в прошлом двоечник и хулиган, подвизался в этом качестве второй год и нарисовал весьма заманчивую картину.

– Мы крышуем бизнес, – сказал он на одной из встреч, пригласив Серегу в пивной бар. – У нас в Стаханове, в Алчевске и Первомайске.

– Это что, как в «Бригаде»? – имея в виду известный фильм, спросил Серега.

– Вроде того, – отхлебнул из кружки друг. – Только без романтики и понтов, по-деловому.

– Это как?

– Каждый «рубит капусту», а потом сам по себе. Я, к примеру, хочу после свалить в Крым и заняться гостиничным бизнесом. Ну и другие примерно так. Заработать первичный капитал, а после раскрутиться. Если тебе это подходит, – он наклонился к приятелю, – могу сделать протекцию нашему бригадиру.

Засиделись они тогда допоздна, многое обсудили, и Серега согласился.

Потом все закрутилось как в том самом кино, только без романтики, как и предупреждал Юрка. Бригада из полутора десятка «бойцов», замыкавшаяся на Донецк, обеспечивала безопасность плативших им коммерсантов и вступала в стычки с другими – залетными, желавшими поживиться; выполняла заказы по отъему бизнеса у конкурентов или прессовала их, за что неплохо платили. Таких бригад в Донбассе был не один десяток, и они успешно окучивали капитал. В розницу и оптом.

Осложняли работу правоохранители, в первую очередь менты, занимавшиеся примерно тем же. Когда интересы тех и других пересекались, начинались разборки, в которых всегда выигрывали люди в погонах, ибо за ними стояло государство.

Часть братков отстреливали, другие шли по этапу, а потом все налаживалось до новых.

В одну такую спустя пару лет и попал Ионаш. К тому времени его приятель Юрка покоился на кладбище с простреленной головой, а состав бригады наполовину сменился.

Отрабатывая очередной заказ высокопоставленных клиентов из Донецка по захвату двух шахт-копанок[68] в пригороде соседней Брянки, её бойцы нарвались на конкурентов из местной милиции, получавших от хозяев копанок свою долю.

Те, выехав на место, попытались задержать рейдеров, и завязалась перестрелка. Один из оперативников получил пулю в живот, а налетчики, прыгнув в машины, скрылись.

Спустя несколько дней Серегу с ещё одним бойцом повязали, и теперь велось следствие.

На очередной допрос закованного в наручники Ионаша представили через неделю.

– Хреново выглядишь, парень, – кивнув на стул, щелкнул зажигалкой следователь.

– Ничего, как-нибудь, – исподлобья взглянул на него Серега.

– Так и не вспомнил, кто шмальнул в нашего опера? Он, кстати, слава богу, выздоравливает.

– Не помню.

– Ну-ну, – выдул дым вверх следователь. – А нам теперь и не надо. Твой подельник написал явку с повинной. Опера подстрелил ты. – И зачитал бумагу.

– Брехня! Это не я! – вскинулся подследственный и тут же получил дубинкой по печени от стоявшего рядом охранника.

На следующий день состоялась очная ставка (бывший коллега все подтвердил), а через месяц заседание Стахановского горнарсуда, где Сергею Викторовичу Ионашу, 1989 года рождения, ранее не судимому, со средним образованием, холостому, определили шесть лет колонии строгого режима. Чтобы, как говорят в армии, «служба раем не казалась».

Далее были Артемовский СИЗО и ИТК-11 в городе Брянке. В новой Украине преступники, в целях гуманности, отбывали наказание, как правило, по месту жительства, что было одним из завоеваний демократии.

Глава 8. Грузинский гамбит

Мера мемгеребс удзило зеца,Замбахи вели!Ту мильхис вмгери ту севдиоб,Маица вмгери!Мера мемгеребс варадабис суткваКакачос пери!Чели силгера туда маатлесХода мец вмгери!Чито вгрито чито маргалито да,Чито вгрито чито маргалито да… —

бодро выводил мягкий баритон на языке горцев, перемежаясь со звуками барабана.

– Кто этот артист и о чем поет? – угнездив ноги на стол и оглядывая открывающуюся внизу панораму, поинтересовался Джек Блад у подполковника Куртадзе.

Тот был командиром грузинского мотострелкового батальона, неплохо говорящим по-английски.

– Это наша гордость – Вахтанг Кикабидзе, батоно[69], – гортанно ответил подполковник, откупоривая очередную бутылку «Хванчкары». – И поет он о маленькой птичке.

– А я думал, о девках! – подставил бокал под рубиновую струю Залесски, блестя темными очками.

– И я, – щелкнул пузырем жвачки Родригес.

Все четверо сидели в полупустом летнем ресторане на верхней площадке горы Мтацминда[70], озирая сверху вечерний Тбилиси. Озаряемый лучами заходящего солнца он был непередаваемо красив и живописен.

После выполнения своей миссии в Кабуле, где во время перестрелки с талибами погиб Пирсон, уже известные читателю солдаты удачи поочередно служили в Ираке и Пакистане, а теперь работали на режим Саакашвили.

Учебный центр Минобороны Грузии в Крцаниси, где представители «дяди Сэма» ковали для Саакашвили новую армию, находился в пригороде столицы, и практически каждый вечер, после службы, инструкторы, жившие в номерах гостиницы «Ваке», отрывались по полной.

Блад с Родригесом любили посещать знаменитые серные бани, куда гостеприимные хозяева доставляли им девиц для развлечения, а Залесски крепко сдружился с местными гомосексуалистами. В отличие от прочего народа права секс-меньшинств (по образцу Европы) существующая власть блюла свято, и майор завел себе сразу несколько молодых «приятелей».

– Ну что, господа! Выпьем за боевое содружество! – поднялся со своего места Куртадзе.

– Выпьем, – не вставая, кивнули американцы, после чего военные в очередной раз сдвинули бокалы.

– Кофе, бичо![71] – щелкнул пальцами подполковник, застывшему неподалеку официанту.

Спустя несколько минут на столе исходил ароматом серебряный кофейник в окружении миниатюрных чашек, что, по местному обычаю означало «пора сворачиваться». Под него компания прикончила бутылку марочного коньяка с фисташками, после чего радушный грузин рассчитался.

Наемники обучали его солдат, и полковник по выходным организовывал для них застолья. На что выделялись деньги из специального фонда.

Когда вся группа, чуть покачиваясь и весело балагуря, спустилась вниз к его «лендроверу», Куртадзе предложил доставить «друзей» в гостиницу, но те отказались.

– Ты езжай, сынок, – покровительственно похлопал комбата по плечу Залесски. – А мы ещё погуляем, подышим свежим воздухом.

– Слушаюсь, – качнул тот головой, после чего пожал всем руки, и внедорожник испарился.

– Я бы этой обезьяне не доверил ротой командовать, не то, что батальоном. – Блад презрительно проводил взглядом автомобиль.

– Зато у него дядя – министр в правительстве, да и угощает он нас регулярно, – рассмеялся Родригес.

– Ладно, пошли, парни, нам стоит размяться, – сказал Залесски.

Спустя полчаса они были на одной из центральных улиц Тбилиси, именуемой проспектом Руставели. Обрамленный столетними платанами, в лучах заходящего солнца, он весь был покрыт «кружевами» теней от их листьев. Миновав площадь Свободы, наемники оказались в небольшом, с цветниками сквере с бьющим в центре фонтаном, рядом с которым высился бюст неизвестного им человека.

– «Пуш-кин», – прочел табличку на постаменте самый продвинутый из троих – Родригес.

– И кто он? – пыхнул Залесски сигарой.

– Какой-то революционер. Типа кубинского Че Гевары.

– Что-то в нем есть от ниггера, – прищурил глаза Блад. – В этой стране можно встретить кого угодно.

Впрочем, архитектура и памятники им скоро прискучили, и американцы перешли на другую сторону проспекта. Там тянулись магазины, сувенирные лавки и рестораны. За столиками летних кафе, вынесенных на улицу, сидели местные аборигены (в основном мужчины), прихлебывая кофе и дымя сигаретами.

– Чем-то похоже на Монмартр, – заявил майор. – Давно не был в Париже.

– А не промочить ли нам горло еще? – кивнул Родригес на мигающий неоновой рекламой ресторан.

– Можно, – согласился Блад, а Залесски буркнул «йес» и выплюнул окурок на брусчатку.

Судя по виду, заведение было из престижных, а у входа тусовалась группа парней с девицами из тех, кого именуют золотой молодежью.

Когда американцы направились сквозь них ко входу, Родригес ущипнул одну из красоток за попку, та взвизнгула, а её спутник, возмутившись, хлестко залепил латиносу пощечину.

Сержант тут же ввинтил кулак парню в лоб, грузин опрокинулся на спину, и завязалась драка. Горцев было больше, но солдаты удачи показали, на что способны. Вскоре трое грузин валялись на брусчатке, и подходившее к финалу побоище остановил примчавшийся на воющем автомобиле наряд полиции.

Местных тут же отправили в больницу, а американцев, установив их личности, любезно доставили в гостиницу, пожелав доброй ночи.

– Послушай, сынок, – проворчал Залесски, обращаясь к Родригесу, когда они поднимались наверх в лифте. – Я не так молод, чтобы бесплатно драться. Ещё раз позволишь себе такое – измордую лично.

– Виноват, сэр, – блудливо заюлил глазами сержант (он побаивался майора).

* * *

Наутро бодрые, как всегда, инструкторы рулили на пятнистом «хаммере» в Крцаниси.

Учебный центр уже проснулся.

По его периметру сопровождаемые сержантами размеренно бежали голые по пояс строи, впечатляя синхронностью движений. Рысящие сбоку от них сержанты хрипло орали речевку, и им бодро вторили сотни голосов.

– М-да, – хмыкнул сидящий за рулем Блад, когда подъехали к воротам. – Постепенно эти папуасы превращаются в настоящую армию.

Спустя час, после завтрака и подъема флагов США и Грузии на построении, инструкторский состав был собран в штабе на совещание. Помимо главы американской военной миссии там присутствовали посол США в Грузии, её министр обороны и помощник президента.

– Господа! – встав со своего места на возвышении, обвел глазами помещение глава миссии. – С этого момента я и все вы переходим на военное положение. Покидать территорию центра запрещено до особого распоряжения.

Далее поднялся министр обороны и сообщил, что ночью на заседании Совета безопасности при президенте принято решение нанести удар по сепаратистам-осетинам.

Этой же ночью, 8 августа, после массированного артобстрела и бомбежки столицы Южной Осетии – Цхинвала, по каменистым ущельям и дорогам загрохотали гусеницы «абрамсов» и украинских Т-72. Грузинская армада двинулась на территорию сепаратистов. Позади нее, в двух командных машинах, следовали американские смотрящие, в числе которых находились Блад, Залесски и Родригес. Первые двое как спецы, обладавшие опытом вторжения, а сержанту-снайперу желалось пострелять по живым мишеням.

– Сейчас наши парни всыпят этим обезьянам, – потягивая коньяк из фляжки, сказал Залесски, сидящий рядом с водителем-аварцем.

Военный городок с русскими миротворцами, уже изрядно разрушенный артиллерией, был сметен с лица земли, воинствующие грузины заорали свой боевой клич: «Мишвелетт!» (что означало «спасайтесь»), и победоносное наступление на Цхинвал, а также на весь приграничный район продолжилось.

– Ну, я же говорил! – обернулся в грохоте взрывов и треске пулеметов впереди, покачивающийся на сиденье с рацией на груди, Залесски.