Шесть минут. Сборник прозы

На первом ряду у синего угла ринга расположились ученики Виктора Гора, официально намного более титулованные, чем их учитель. Они приехали сюда из разных стран не только чтобы поддержать «отца» в его последнем бою, но и чтобы засвидетельствовать результаты легендарного пари.

Пари заключили в шутку, когда пятидесятивосьмилетний Виктор в последний раз завоевал титул чемпиона мира в своей возрастной группе, отправив в нокаут сорокавосьмилетнего Ричарда Уайта.

И тогда, после боя, когда все поражались феномену спортивного долголетия «белой молнии» и сокрушались, что Виктору пора на заслуженный, исключительно тренерский дембель, он, разгорячённый, предложил Ричарду пари на миллион долларов, суть которого заключалась в том, что Гор будет выходить на честный бой каждые десять лет и побеждать своего противника нокаутом. Последний бой состоится, когда ему исполнится сто лет! Обязательства по пари в случае смерти одного из участников спора переходили к их наследникам.

Бойцы под смех, аплодисменты и щелчки фотокамер ударили по рукам. Прошло сорок два года…

Ричард Уайт в свои 90 лет тяжело болел, сидел в инвалидном кресле, с кислородной маской на лице. Голова и кисти рук дрожали. Болезнь Паркинсона, одна из наиболее часто встречающихся боксёрских хворей, сделала его полным инвалидом.

Виктор же был активен, энергичен, тренировался сам и вёл занятия в собственной школе бокса. Этот среднего роста человек с ёжиком седых волос на голове, стальными глазами и непропорционально длинными руками, состоящий исключительно из костей и жил, походил на гигантского кузнечика. Сходство с этим насекомым возникало ещё и из-за исключительной прыгучести Виктора. Если он видел прямую линию, то обязательно шёл подпрыгивая, а то и делал сальто или колесо. Причём это могло произойти на улице, в магазине или на пешеходном переходе.

О его невероятных прыжках слагались легенды: он прыгал за борт почти всех известных круизных лайнеров.

Когда-то капитан корабля, сам в прошлом известный боксёр, однажды спросил его: «Зачем ты прыгаешь с верхней палубы? Почти в ста процентах случаев это верная смерть!!!»

Тогда только что выловленный из воды, мокрый, но с горящими глазами Виктор ответил: «Понимаешь, друг, когда я стою на борту лайнера и вижу, как внизу в десяти метрах плещется вода, я испытываю кайф!!! Непреодолимая сила поднимает меня, и я прыгаю вниз, делая сальто назад. И совладать или контролировать эту силу – жажду прыжка – я не могу!»

Он заплатил за эти прыжки гигантскую сумму штрафов. И в конце концов ему перестали продавать билеты на круизы.

Однажды Виктор спустился с восьмого этажа, перепрыгивая с балкона на балкон. Прыжок означал для него нечто большее, чем простое преодоление физической преграды; скорее, это был способ найти выход из любого затруднительного положения. Прежде чем сделать тот или иной шаг в жизни, он совершал прыжок. И чем безвыходнее ситуация, тем безумней был прыжок.

Вот он на фото после очередной победы – в момент прыжка, в его поднятых руках широкий пояс чемпиона мира по боксу.

Глядя на этого человека в чёрном трико и синих боксёрских трусах и майке, невозможно определить его возраст. Как-то один журналист опубликовал несколько его фото на ринге и предложил читателям определить, сколько боксёру лет.

Жена Виктора шутила, что лет с семидесяти он спит в холодильнике и времени для него не существует.

Виктор выходил на ринг каждое десятилетие и одерживал победу нокаутом в семьдесят, восемьдесят и девяносто.

В мире бокса эти поединки стали недостижимой вершиной! Билеты на бои по баснословным ценам раскупались за год вперёд. Букмекеры делали на них состояния. Самым сложным для организаторов боёв было найти противников для Виктора. Вначале младше его на десять лет, потом на пятнадцать, и сегодня второму бойцу – Хью Холли, наполовину индейцу из племени семинолов – было семьдесят восемь, что само по себе величайшая редкость и заслуживает восхищения.

Как мало мы знаем о человеческом мозге и мотивациях в жизни человека! Возможно, Виктор и Ричард дошли до невероятно преклонного возраста лишь потому, что случилось это шуточное пари, ставшее их главным жизненным заданием.

Только одному пришлось тянуть до девяноста лет с помощью чудес современной медицины, и он существовал в инвалидном кресле, а второй сражался более сорока лет, выходил на ринг и побеждал. Вот и сегодня, через несколько минут столетний Виктор должен был появиться в зале.

Дух побеждал тело! Многие бы поспорили с этим выражением, но, думаю, они просто не знакомы с подлинным Духом!

У Виктора было любимое пожелание друзьям: «Мудрость и опыт приводят к победе; я желаю, чтобы вы тащились и балдели от счастья внутри себя и вокруг нас! Выстраивайте себя, созидая свой внутренний прыжок».

Боксёры в синем и красном халатах появились в боковых проходах театра, каждый в окружении своей свиты.

Зрители вскочили, и зал захлебнулся аплодисментами! Два великих бойца, победивших бренное человеческое тело, шли на свой последний поединок!

Их ставки больше, чем жизнь!

Виктор Гор двигался стремительно, своей привычной прыгающей походкой. Руки, уже затянутые в перчатки, подняты вверх, приветствуя болельщиков и друзей. На неподвижном лице, как нарисованные на холсте, белели два ряда белоснежных зубов – вершина зубоврачебного искусства.

Хью Холли шёл медленно, уверенно, вразвалочку – на полголовы выше противника и шире в плечах. И побед за ним числилось не меньше.

Бойцы почти одновременно оттянули канаты и оказались каждый в своём углу ринга.

Зрители замерли, в зале повисла настолько невиданная для боксёрских поединков тишина, что, казалось, слышны даже дыхание и разговоры бойцов со своими тренерами. Звуки воды при питье из бутылок в театре с прекрасной акустикой походили на удары гонга «к бою».

Ринг-энансэр, поправив свой галстук-бабочку и набрав полную грудь воздуха, торжественно, как будто объявляя сообщение чрезвычайной для всего человечества важности, пробасил:

– В пятом, последнем бою в красном углу сражается Хью Холли из индейской резервации Биг-Сайпресс, Флорида, трёхкратный чемпион Национального турнира США «Золотые перчатки», чемпион мира, вес 62 килограмма, провёл 86 боёв, в 54-х победил нокаутом, в 21-м – по очкам. Возраст 78 лет.

В синем углу сражается Виктор Гор из Чикаго – трёхкратный чемпион Национального турнира США «Золотые перчатки», двухкратный чемпион мира, вес 61 килограмм, провёл 92 боя, в 64-х победил нокаутом, в 18-ти – по очкам. Возраст… (пауза) … вчера исполнилось… (пауза) … сто лет!!!

Замороженный тишиной зал взорвался аплодисментами, криками, звуками труб, трещоток, свистом. Шум стоял в десятки раз хлеще, чем какофония джунглей, просыпающихся на рассвете под рёв слонов.

Бойцы сбросили свои халаты. Оба одеты в чёрное трико, полностью закрывающее руки и ноги, и традиционные трусы и майки красного и синего цветов. Судья проверил у каждого перчатки, внимательно посмотрел прямо в глаза и вызвал на середину ринга.

Рефери, седовласый и коротко стриженый, одетый в белоснежные брюки, рубашку с галстуком-бабочкой и перчатки, лет шестидесяти с небольшим. Судить этот бой мог только опытный и уважаемый в мире бокса человек.

Боксёры поприветствовали друг друга, стукнувшись перчатками, и судья произнёс:

– Я надеюсь на честный бой, ниже пояса не бить. Когда я говорю «стоп», остановиться, слушать мои команды на ринге.

Бойцы вернулись в свои углы, ассистенты вставили им капы. Последние напутствия, наставления, подбадривающие похлопывания.

У Виктора скорость рефлексов выше, чем у любого другого нокаутёра. Природный талант! Феноменально сильный и короткий удар. Но – возраст! Сто лет! Дожить до них – уже чудо. А здесь ещё выход на ринг против бойца моложе на 22 года!

Когда его спрашивали:

– Как вы понимаете, когда и куда бить?

– Я не знаю, я чувствую! – отвечал он.

Он бил, разворачивался, не оглядываясь, уверенно шёл в свой угол, зная, что отправил противника в нокаут. Стоял, опираясь на канаты, и спокойно ждал звука гонга. От его удара не было спасения… много лет тому назад.

Хью Холли – знаменитейший боец и отличный тренер, воспитавший не одного чемпиона мира. Сименолы считали его национальным героем. В его родной резервации Биг-Сайпресс на юге Флориды, недалеко от озера Окичоби, Хью основал собственную школу бокса, куда везли талантливых индейских мальчишек со всей Северной и Южной Америки. Молниеносный удар, помноженный на отвагу сына народа сименолов, не сдавшегося и не покорённого армией США, сделал из него выдающегося бойца в лёгком весе.

– У боксёра, как у хорошего солдата, не разум – у него рефлексы, которые срабатывают за доли секунды, намного быстрее любой мысли, – учил он своих мальчишек.

Гонг!!! Бой начался!!!

Сошлись две легенды, два чуда! Начался поединок, которого не может быть никогда, потому что не может быть никогда…

Виктор боксировал в классической стойке ортодокс.

Левой рукой легко удерживал противника на дистанции, препятствуя его движению вперед. Джеб его был идеален. Правой рукой он держался за грудь, казалось, что ему не хватает воздуха. Хью в этом увидел слабость противника и резко пошёл вперёд на удар, но не справа, а слева, поскольку одинаково прекрасно боксировал обеими руками. Виктор резко отступил вправо… подпрыгнул, словно ему опять двадцать лет… и в прыжке нанёс противнику нокаутирующий удар…

Это произошло на 2 минуте 29 секунде первого раунда!

Хью упал, судья склонился над ним и начал свой отсчёт:

– Раз, два, три, четыре, пять…

Поверженный боец медленно открыл глаза, с трудом повернул голову и встал на колени, отказавшись от помощи рефери. К нему подбежали врач и тренер. Помогли подняться.

Бой был остановлен.

Судья взял обоих боксёров за руки и резко вскинул руку Виктора вверх.

И тогда победитель взмахнул руками, как крыльями, и – подпрыгнул! Он знал, что это его «последний прыжок».

– Дзин-дон… дзин-дон… мур-мур… – звонко и весело верещал телефон, пританцовывая на тумбочке.

Виктор открыл глаза, привычно потянулся, сел в кровати, надел быстрым движением майку, шорты, кроссовки и выскочил из дома на утреннюю пробежку.

Соловей очаровывал самочку своими серенадами. Магнолия из корявой старухи превратилась в эффектную жемчужно-розовую красавицу, покрытую сотнями бабочек-лепестков.

Утро, весна, преображение.

Виктор начал привычную десятикилометровую пробежку. Сегодня, вспоминая свой ночной сон, он улыбался и бежал медленнее обычного.

До «последнего прыжка» ему оставалось 28 лет.

апрель – май 2025 года

НЕ ЧЕЛОВЕК, А «ЦАРЬ-РЫБА»

Туристы в Красноярск почти не приезжают, а попадают люди сюда либо по делу, либо по этапу. В центре города под чёрным закопчённым небом, как и двести лет тому назад, стоит «Тюремный замок». Красноярцы – народ гостеприимный: поят, кормят и развлекают заезжего ревизора или московского чиновника до одури, чтобы тот побыстрее убрался восвояси, забыв, для чего и зачем приехал. Так что живёт этот край по своим законам, и управляют им крепкие сибирские мужики.

Из достопримечательностей города общеизвестны заповедник «Столбы», плотина Красноярской ГЭС, перекрывшая мощь Енисея, музей-усадьба художника Сурикова на улице Ленина и, конечно, музей-заповедник самого великого вождя в селе Шушенское Минусинского района. Троицу великих «заповедных» музеев дополняет мемориальный комплекс Виктора Петровича Астафьева в селе Овсянка.

Устала в этих мемориалах от созерцания крепких крестьянских изб, в которых никогда не жили ни Ленин, ни Астафьев, и захотелось чего-то подлинного, а не нарочито показного и помпезного.

Ну не к Тюремному же замку идти в самом деле?! Хотя на нём могло бы разместиться действительно много мемориальных табличек с именами. Известнейшие люди шли по этапу в Красноярск: декабристы и их жёны, Короленко и Чернышевский, Радищев и авторы «Наследника из Калькутты» Роберт Штильмарк и «Гариков» Игорь Губерман… Есть даже уникальный музей ГУФСИН по Красноярскому краю – «Тюремный замок».

И повезли меня друзья на правый берег Енисея погулять по саду Крутовского, где и поведали историю о том, как Владимир Ильич попал в ссылку в село Шушенское, до последнего времени замалчиваемую. А дело было так.

Ехал Владимир Ильич в одном купе с Владимиром Крутовским, врачом и бывшим народовольцем, в Красноярск, чтобы далее проследовать в Туруханский край к месту своей ссылки. И пожалел Владимир Михайлович Крутовский своего тёзку. По приезде в Красноярск положил он Ленина в больницу и поставил ему диагноз «туберкулёз». А с таким диагнозом в Туруханский край нельзя, вот и направили Ильича в село Шушенское, место сытное и с хорошим климатом, подлечиться.

– Неизвестные эпизоды из жизни вождя – это, конечно, очень интересно, но хотелось бы побывать там, где есть что-то не затоптанное официозом, – почти без всякой надежды проговорила я.

– Незатоптанное, говоришь… Есть такое место. Поехали в дом Виктора Петровича Астафьева.

– Да была я уже в Овсянке, что на реке Мане, и в литературном музее имени писателя тоже, – ответила я.

– Ну, в Овсянку ездят официальные делегации, и из подлинного там только могила писателя, а литературный музей вообще находится в доме купчихи Фриды Цукерман. Двинем в Академгородок, к дому 14, что в конце 46 автобусного маршрута.

Оказывается, жил Виктор Петрович на четвёртом этаже обычного пятиэтажного уродливого блочного дома. При взгляде на слегка покосившиеся, потемневшие от дождей доски, которыми обшит балкон его жилища, на старенькие выцветшие занавески на окнах никак не верилось, что столь значимый и отмеченный наивысшими наградами Советского Союза человек двадцать лет мог жить как простой учитель или инженер. На доме примостилась мемориальная табличка с его именем, причём как-то сбоку, словно извиняясь, что нарушает тайну Астафьевского убежища.

Парк красивый вокруг, дух захватывающий вид на Енисей – всё это присутствует, но контраст между известным всему миру домом Астафьева в Овсянке и его квартиркой в Академгородке поразительный.

– Почему так? – опешила я. – Где же подлинный Астафьев? Ведь жилище многое говорит о человеке, о чём не всегда упоминают биографы.

– Понимаешь, в этом весь Астафьев. Противоречивый и необузданный, как стихия. Выживающий и приспосабливающийся к власти, нужный ей, как этакий писатель – могучая река и глыба, прошедший все этапы развития вместе со страной, от сиротства и беспризорничества до войны и писательства. Этот Астафьев летом жил в Овсянке и играл в непримиримого и резкого обличителя человеческих пороков. А здесь, в Академгородке, он запирал себя в убогих стенах, как в клетке, и всю свою страсть и стихию выплёвывал на бумагу. Как сгустки крови, выплёвывал, превращая корявые слова в фразы, в этакие горькие рябиновые бусы. Говорят, что ему местные власти предлагали шикарную квартиру в самом центре Красноярска, но он отказался, сказав: «Здесь я могу взором дотянутся до своих корней, а там, в центре, задохнусь, погибну».

За домом спряталась старая голубятня с гербом Советского Союза на крыше, со сказочными кружевными наличниками и надписью «Красноярский краевой клуб голубеводов». Виктор Петрович любил по-мальчишески запускать в небо голубей, часто гулял вдоль Енисея по березовым рощам и смотрел на видимую вдали родную Овсянку. А рядом с домом, заботливо обгороженная березовыми брусочками, выросла сосенка, глядя на которую комок подступал к горлу от ощущения застенчивой нежности. Как это по-Астафьевски!

– Ничего не понимаю, так где же Астафьев настоящий? – вырвалось у меня.

– А настоящий он в своих книгах. Хотя иногда кажется, что писал он их исключительно для себя, чтобы избавиться от переполняющей его силы и боли, или для таких же, как сам – диких и выживающих тайменей и осетров.

– Для кого? – не поняла я.

– «Царь-рыбу» читала? Так вот царь-рыба – это осётр. И стоит этой рыбе теперь памятник на смотровой площадке над Енисеем. И приходят к этому памятнику люди. Цветы приносят те, у кого кто-то сгинул в водах Енисея или Маны, монетки кладут, загадывают желание. И бают, что исполняет эта Царь-рыба желания людские.

– Вы хотите сказать, что Астафьев своим произведением создал практически нового идола? – опять недоумеваю я.

– Конечно, так это Сибирь-матушка! Здесь испокон веку шаманы живут, и люди камням, рекам, зверью и природе дикой поклоняются. И Астафьев не исключение, ведь он родился здесь, хоть и помотало его по свету, прежде чем в восьмидесятом году вернулся в Красноярск и поселился в этой квартире.

Я поблагодарила друзей за экскурсию, поехала в гостиницу, а по дороге зашла в книжный магазин и купила последний роман Виктора Петровича Астафьева «Прокляты и убиты», написанный им как раз в квартире в Академгородке. Раскрыла наугад и прочла:

«Добить, дотерзать, допичкать, додавить защиты лишённого брата своего – это ли не удовольствие, это ли не наслаждение – добей, дотопчи – и кайся, замаливай грех – такой услаждающий корм для души».

сентябрь – октябрь 2022 года

ВО ВСЮ ИВАНОВСКУЮ, ИЛИ БАЙКИ БЫВАЛОГО ФОТОЖУРНАЛИСТА

Последнему незабвенному фотожурналисту великой эпохи Николаю Николаевичу Рахманову посвящается

За окнами серело, скоро рассвет. Магнолия корявыми голыми сучьями стучала в окно. Её белоснежные цветы-бабочки, приземлившиеся на ночь отдохнуть, начинали расправлять свои крылышки.

На тумбочке курлыкнул телефон. Посмотрела на часы – в Чикаго четыре утра, а в Москве – полдень. Не спалось. Мысли роились в голове, разбиваясь на осколки и не находя решения.

Роман «Твоими глазами» был написан легко, на одном дыхании. В архиве отобраны фотографии для иллюстрации и создания атмосферы времени, но книга не получалась. Не хватало чего-то важного – опоры.

Предложенные дизайнером обложки выглядели кусками разрисованного картона. Книга оставалась нерождённой!

Что там, интересно, прислали на электронную почту? Письмо от Златовласки. Так я зову свою подругу Ладу за медно-рыжую солнечную корону волос. Читаю сообщение: «Здравствуй, родная! Сегодня была в гостях у Последнего Волшебника – так между собой мы зовём Николая Николаевича Рахманова. Показала ему отрывки из твоего романа. Николай Николаевич задумался, потом ушёл в кабинет и вернулся с фотографией в руках:

– Ладочка, – обратился он ко мне, – я ждал этой книги шестьдесят лет… Мне было двадцать пять! И ни до, ни после я не видел таких восторженных и ликующих москвичей, как в то фестивальное лето 1957! Вот фото Ивановской площади Московского Кремля для обложки романа вашей подруги! Я дарю его в память о тех… о тех, – голос его дрожал, – кого уже нет. В истории должны оставаться не только трагедии и страдания, но и праздники. А VI Московский фестиваль молодёжи и студентов 1957 года был величайшим праздником моего поколения! Вот о чём стоит «кричать во всю Ивановскую»! Помнишь, как у Роберта Рождественского:

Мужичонка-лиходей, рожа варежкой,

Дня двадцатого апреля, года давнего,

Закричал вовсю в Москве, на Ивановской,

Дескать, дело у него. Государево!

Мне кажется, София, что эта фотография Николая Николаевича и есть самая лучшая обложка для твоей книги. Целую. Лада».

Я щёлкнула по иконке. Фото, сделанное 3 августа 1957 года на балу участников фестиваля, на нём – море из тысяч голов и лиц молодых людей на Ивановской площади Московского Кремля. Рука автоматически потянулась к экрану, чтобы пальцами раздвинуть картинку и рассмотреть получше эти счастливые лица из середины прошлого века. Эра цифрового фото ещё не наступила, и фотографу нужно было уловить тот единственный миг, чтобы передать потомкам восторг и ликование толпы в звуках хриплого саксофона. Да, да! Не «Калинки», не гармошки, не скрипки, а именно саксофона…

Бинго! Это была обложка моего романа. Книга обрела лицо!

Май 2019 года. Москва

Встреча с читателем – особое мгновение, оно напоминает первое свидание, и от того, как встреча произойдёт, зависит судьба книги, моя судьба.

Я обожаю встречаться со своими читателями в конце мая. Майский читатель слегка продышался и приобрёл лоск после зимы и затяжной весны. И хотя с точки зрения продавцов книг это неправильно, поскольку впереди лето – а кому летом с его солнцем, морем и счастьем нужны заумные книжки?! – именно в это время Москва расцветает, я вдыхаю её пьянящие ароматы, становлюсь дерзкой и взбираюсь на сцену Московского Дома Книги.

С Рахмановым и его супругой я встретилась на втором этаже книжного магазина, у знаменитой лестницы. От одной мысли о том, кто хаживал по этим ступеням, колени мои подрагивали.

По лестнице порывисто, держа под мышкой трость, подымался худощавый мужчина в чёрном костюме и широкополой шляпе, с фотокамерой на шее. За ним лёгкой поступью едва поспевала стройная женщина в кокетливой соломенной шляпке.

Рахманов. Живая легенда!

Мы познакомились и тепло обнялись, как друзья, знающие друг друга всю жизнь и расставшиеся только вчера.

Встреча с читателями началась. Николай Николаевич – главный герой – как будто вспомнив, сколько ему лет, солидно опираясь на трость, поднялся на сцену. Больше всего вопросов было к нему.

– Расскажите о фестивале! Что больше всего вам запомнилось? Какие эмоции вы испытывали? И как вам удалось сделать такую уникальную фотографию?

Вопросы, вопросы, вопросы…

Глаза Николая Николаевича по-мальчишески засверкали, и перед зрителями уже предстал бесшабашный и до отчаяния смелый молодой мужчина:

– С 28 июля 1957 года в качестве фотокорреспондента кинохроники ТАСС я снимал Москву фестивальную. Это был праздник не только участников фестиваля, но и всех москвичей. Восторг и ликование! Сильнейшие фантастические эмоции, что-то подобное люди испытывали в День Победы! Вся Москва вышла на улицы. Люди не только стояли вдоль дорог, по которым ехали в открытых разноцветных грузовиках делегаты фестиваля. Многие москвичи сидели на крышах домов, автобусов, забирались на фонарные столбы, чтобы увидеть посланцев с иной планеты.

На подножках открытых ЗИЛов с делегатами стояли сопровождающие, одетые в штатское, без каких-либо повязок и иных отличительных знаков. Я запрыгнул на такую подножку и сфотографировал. Самым удачным оказался снимок арабской делегации. Удачным, потому что мне разрешили запрыгнуть на подножку. Удачным, потому что я уловил момент, когда молодые люди не обращали на меня никакого внимания, поглощённые яростной и гостеприимной волной рук москвичей!

Я не боялся попасть под колёса автомобиля или быть затоптанным толпой – я не думал об этом, я летал, как птица. И снимал руки – сотни тысяч рук, которые тянулись друг к другу.

Почему мои фото, сделанные на фестивале, такие яркие? Потому что они запечатлели взрывы улыбок, человеческого тепла и свободы! Разве сейчас пустили бы фоторепортера на подножку автомобиля, а простых москвичей – к машинам с иностранцами? Другие времена, иное понимание свободы! Мы сейчас болтаем исключительно о свободе информации, а живём в мире тотального физического контроля. До кого мы сейчас можем дотронуться руками? Или что произойдёт с фотографом, который при следовании кортежа по Тверской рискнёт забраться на крышу дома или на фонарный столб? А если нет физического контакта между людьми, то нет и пика эмоций, радостных ощущений, которые наполняют фотографию и делают её шедевром.

Вдумайтесь! В 1956-ом году только прошёл XX съезд. Время сумасшедшей свободы и радости! Хрущёв развенчал культ личности Сталина. Сейчас почему-то Никиту Сергеевича принято ругать, а ведь, как сказал его зять Алексей Иванович Аджубей, которого я знал лично, Хрущёв открыл форточку в Европу, в которую и ворвался сумасшедший свежий ветер фестиваля молодёжи и студентов. И Москва слетела с катушек! И всё, что происходило на фестивале в Москве, стало не просто неожиданностью – это был шок. Мы, советские, могли трогать весь мир руками и физически впитывать с этим теплом свободу!

Я был типичным советским фотографом с чёткими представлениями, что делать можно, а чего нельзя. Но потрясающий фоторепортёр Анатолий Таранец, который лучше всех снимал войну и был человеком необычайной личной храбрости, сказал мне так: «Рахманов, тебе крупно повезло: ты проскочил в щёлочку фотохроники ТАСС».

Мне доверяли: я снимал космос, Галину Уланову, знаменитых актеров… Может, потому что я учился в хоровом училище и чуть не стал дирижёром хора. Мои фотографии эмоциональны, но мои друзья зовут меня «фотографом-домушником», потому что я очень люблю снимать архитектуру городских пейзажей. Душой и сердцем! Этому меня учил бильд-редактор Пётр Семёнович Кличко: «Коля, ты пойми: снимает не фотоаппарат. Фотоаппарат – это техника. Снимают душой и сердцем и, конечно, головой…»