Непростые дети. Другой берег

Дима выключил лампу и посидел в темноте, которую любил за честность: в темноте не нужно притворяться зрячим.

Сколько ещё?

Он думал не даром – просто, по-человечески, как отец, который лежит ночью без сна и считает не овец, а опасности. Сколько ещё инцидентов, прежде чем маскировка треснет? Сколько ещё умных подруг, прежде чем одна из них не поверит в «реферат по источникам шестнадцатого века»? Сколько ещё мониторинга Крюкова, прежде чем «кот» перестанет тереться о ногу и покажет когти?

Знание дало ответ – но расплывчатый, как тень на стене: контуры были, деталей не было. Что-то впереди – не плохое и не хорошее, а другое. Другая жизнь. Другое место. Другой берег, до которого ещё плыть и плыть, и воды между берегами – больше, чем кажется с суши. Но до другого берега – ещё несколько лет.

Дима закрыл глаза. За окном Москва тихо заметала снегом следы всех, кто сегодня ходил по школьным коридорам в перчатках, грыз колпачки ручек, слушал чужие мысли и рисовал на полях тетрадей деревья, которые ещё не сломались.

Снег шёл всю ночь – ровный, плотный, терпеливый. К утру тротуары стали белыми, и следы вчерашнего дня исчезли, и город выглядел новым, чистым, невинным, как будто ничего не произошло. Но рисунок со сломанным тополем лежал в ящике Алёниного стола. И колпачок ручки был надкусан. И перчатки Таи висели на крючке у входной двери – чёрные, тонкие, рядом с курткой и шарфом, как часть костюма, который приходится надевать каждый день.

Обычные перчатки обычной девочки из обычной семьи. Если не присматриваться.

Глава 4. Сердце не спрашивает

Если вы хотите, чтобы другие были счастливы – практикуйте сострадание. Если вы хотите быть счастливыми – практикуйте сострадание.

Он появился не вдруг – постепенно, как нарастает мелодия в наушниках, пока палец ещё ищет на колёсике громкости нужную отметку.

Максим Ковалёв сидел через три ряда на школьном собрании, посвящённом подготовке к олимпиаде по истории, и Тая заметила его раньше, чем хотела бы признать: чуть небрежная чёлка, широкие плечи под школьным пиджаком, привычка откидываться на стуле так, словно стул был сделан именно под него, – и улыбка. Улыбка, которой хотелось ответить прежде, чем успеваешь понять, чему именно улыбаешься. Капитан школьной команды КВН, десятый класс, обаятельный, остроумный – из тех парней, чья улыбка работает как отмычка: открывает любые двери и любое настроение.

Тая отвела глаза. Руки – в карманах. Перчатки – на месте. Всё под контролем.

Но контроль не помогает от того, что происходит не в пальцах, а в груди – там, где нет ни стеклянной стены, ни протоколов серой мышки, ни правил, записанных и сожжённых двенадцать лет назад. Сердце не спрашивает разрешения, не читает инструкций. Сердце – единственная часть Таи, которая не умеет видеть будущее, и слава богу.

Первая записка – на полях тетради по истории, передана через Алёну (которая передала с выражением лица хирурга, ассистирующего на операции, исход которой ей уже известен): «Если Карл Великий был великим, то почему империя развалилась через поколение? КВН нужен историк. Ковалёв М.». Тая улыбнулась прежде, чем успела себя остановить, и ответила на обороте: «Потому что величие – это не наследственное заболевание. Голубева Т.».

Вторая записка – на следующий день: «Голубева, ты хочешь сказать, что талант нельзя передать по наследству? А Моцарт?» Тая ответила не задумываясь: «Моцарт – исключение. Правило – Сальери. Вольтер говорил: суди о человеке больше по его вопросам, чем по его ответам». Максим написал через перемену, мелким уверенным почерком: «Тогда суди обо мне по этому вопросу: ты свободна после школы в четверг?»

Она была свободна. Она знала, что будет свободна, ещё до того как прочитала записку, – знание пришло утром, тихое, тёплое, непрошеное, как весенний сквозняк из форточки. Но знать – не значит быть готовой. Тая убрала записку в карман, просидела весь урок физики с выражением сосредоточенного внимания, которое не имело к физике никакого отношения, и после звонка ответила: «Свободна».

Олимпиада по истории быстро стала предлогом. По вечерам они сидели в школьной библиотеке плечом к плечу за длинным столом, под жёлтым светом ламп с зелёными абажурами, среди пыльных подшивок «Вопросов истории» и стопок книг. Каждую Тая брала через рукав или перчатку, и, к счастью, Максим этого не замечал – он был слишком занят тем, чтобы выглядеть умным. Впрочем, выглядел он и правда умным: быстро, ярко, с той лёгкостью, которая либо даётся от природы, либо не даётся никогда.

Прогулки вдоль Яузы после школы: мост, блики на воде, которая в марте ещё помнила лёд и несла его осколки тёмными, блестящими льдинками, как битое зеркало. Запах тающего снега – сырой, земляной, с привкусом обещания, которое весна даёт каждый год и каждый год не выполняет до конца. Максим говорил, Тая слушала, и его голос ложился на шум воды и ветра так естественно, что иногда казалось: он – часть этого пейзажа, а не человек с чёлкой и улыбкой, которая слишком широка, чтобы быть совсем честной.

Тая старалась по-настоящему, изо всех сил, с тем странным отчаянием, с которым человек, умеющий плавать, пытается утонуть: не касаться его вещей, не смотреть слишком глубоко, не включать то, что включается само, – а просто быть. Просто шестнадцатилетней девочкой, которая идёт рядом с мальчиком вдоль реки и чувствует, как мартовский ветер забирается под шарф и как ускоряется сердце – не от страха, а от радости.

Две недели. Самые счастливые две недели её шестнадцати лет – и Тая знала это, ощущала всей кожей, но не позволяла себе заглянуть вперёд, потому что заглядывать вперёд означало увидеть, а увидеть означало потерять.

* * *

Утро субботы, середина марта. Кухня пахла тостами и кофе – Дима варил его в турке на медленном огне с тем терпением, с которым варил всё: дела, аргументы, жизнь. Катя нарезала сыр, Таня ковыряла ложкой йогурт и делала вид, что не слышит, о чём думает мама. А мама думала о сыре, который подорожал на тридцать рублей, и о том, что летние сандалии Тани уже малы, а денег на новые всё ещё нет, хотя Димины гонорары говорили обратное: Катя по привычке экономила, как экономят люди, выросшие в девяностые, – на уровне рефлекса, который не отменяется никаким балансом на счёте.

Тая спустилась в кухню, села за стол, налила себе чаю из заварника и сказала – ни к кому конкретно, а скорее к чашке:

– Есть только два способа прожить жизнь: первый – будто чудес не существует, второй – будто кругом одни чудеса.

Катя подняла бровь – одну, левую, с тем выражением, которое в семье Голубевых было чем-то вроде сейсмографа: если Катина бровь поднималась, значит, внутри что-то сдвинулось.

– Эйнштейн? – спросила Катя.

– Эйнштейн, – кивнула Тая.

– Ты влюбилась, – сказала Катя, и это было не вопросом, а констатацией, произнесённой с той спокойной безошибочностью, которая не требовала ни ясновидения, ни телепатии, ни яснознания – только материнских глаз, которые видят дочь насквозь, потому что вырастили её из клеточки.

Тая покраснела – и это было так непривычно, так непохоже на неё, что Таня за столом подавилась йогуртом, а Дима приподнял турку над огнём с выражением человека, которому сообщили новый, но не неожиданный факт.

– Доказательная база недостаточна, – сказала Тая.

Катя откинулась на спинку стула и уже смотрела на неё не как на школьницу, а как на человека, который внезапно решил прыгнуть в воду и ещё не понял, тепло там или нет.

– Максим, значит, – повторила она мягче.

– Да.

– Хорошее имя.

– Мам.

– Что? Я не про паспорт сейчас думаю.

Таня фыркнула в йогурт, а Дима, не поднимая глаз от турки, едва заметно усмехнулся.

– А про что? – спросила Тая.

– Про то, как ты на него смотришь, – Катя потянулась за кружкой, но не стала пить сразу. – У тебя лицо становится как у человека, который вот-вот решит прыгнуть в воду и надеется, что там тепло.

– Это очень точное и очень обидное сравнение.

– Я стараюсь.

– Я просто с ним разговариваю.

– Ага. И у тебя в этот момент взгляд такой, будто ты заранее ему всё простила.

– Я ничего не прощала.

– Вот именно. Ты влюбилась.

– Мам!

– Ну а что? Это не трагедия. В твоём возрасте трагедия – это когда йогурт закончился.

Таня закашлялась уже откровенно, прикрывая рот ладонью, и Дима наконец поставил турку на огонь, чтобы не расплескать кофе от смеха.

– Ты ужасна, – сказала Тая, но без настоящей обиды, скорее с тем растерянным восторгом, с которым смотрят на человека, который знает тебя лучше, чем ты хотел бы.

– Я мать. Мне по должности положено всё знать раньше тебя.

– Это моё лицо, – Катя положила нож и повернулась к дочери, – и я знаю, что на нём написано. Без всякого ясновидения.

Дима разлил кофе по чашкам – себе и Кате, – и не сказал ни слова, но его молчание было тёплым, как пар над туркой, и в этом молчании Тая услышала (не даром – просто дочерним чутьём) что-то вроде осторожной радости, смешанной с тревогой, как мёд – с лимоном.

– Как зовут? – спросила Катя.

– Максим, – ответила Тая, и имя, произнесённое вслух, на кухне, при родителях, стало вдруг тяжелее и реальнее, чем на записках и на прогулках, – как вещь, которую вынесли из тёмной комнаты на свет.

– Хороший мальчик? – Катя задала этот вопрос с интонацией, которая подразумевала совершенно определённый набор критериев: не курит, не хамит, учится, родители – приличные. Стандартный материнский фильтр, надёжный, как стиральная машина, и столь же лишённый мистики.

– Обаятельный, – сказала Тая. И добавила, помедлив: – Остроумный. Капитан КВНа.

– КВН – это хорошо, – кивнула Катя. – Значит, шутить умеет.

Значит, умеет нравиться, – подумала Тая, но не сказала, потому что эта мысль принадлежала не шестнадцатилетней девочке, влюблённой впервые, а той другой Тае, которая видела сквозь стены и касалась прошлого кончиками пальцев, – и эту Таю она старалась не выпускать на кухню по утрам.

Таня из-за стола подняла мизинец – едва заметно, у бедра. Тая ответила тем же. Обе знали, что ситуация смешная и грустная одновременно, и мизинец – самый точный способ это выразить: смешно, потому что ясновидящая влюбилась и боится заглянуть вперёд; грустно, потому что обе уже догадывались, чем это кончится, хотя ни одна не хотела угадывать.

* * *

Апрель пришёл с дождями – мелкими, частыми, пахнущими мокрым асфальтом и набухающими почками на тополях. Москва в апреле напоминала акварель, которую не дописали: размытые контуры зданий, растёкшиеся лужи, неопределённый свет, не то серый, не то серебристый, который не грел, но обещал, что однажды согреет.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

здесь и далее: Признана иностранным агентом