Хроники семейных катаклизмов

Я привыкла быть красивой и ухоженной, поэтому тогда (будучи замызганной) предпочла просто спрятаться от Беркутова. У меня не было ни сил, ни денег, чтобы привести себя в порядок. Да и смысла в этом «порядке» у меня тоже не было. Зачем мне это в колхозе? Но даже тогда я не была готова признаться себе в истоках моей трусости, а также, в том, что истиной причиной избегать бывшего мужа был мой стыд от того, в кого я превратилась. Потому, что для меня всё ещё было важно его мнение.

Поэтому, я с чистой совестью нашла себе другое оправдание. Я убедила себя в том, что нам с Беркутовым просто не о чем говорить, значит незачем и встречаться. Какие могут быть темы для разговора у женатого человека и его бывшей супруги? У него своя семья, жена, ребенок. Причём здесь я?

Я знала, что он регулярно видится с Сонечкой. Знала, что после своего возвращения из Европы он стал очень часто забирать ребёнка погостить у его матери, моей бывшей свекрови. Поэтому, я решила, что общения с дочерью Виктору более, чем достаточно, и общаться со мной ему вовсе не обязательно.

Спустя ещё месяц я была в отчаянии. Денег не было. Их не было совсем, не то, что на переезд питомника. Найти новое место для размещения питомника тоже пока не получалось. Благодаря помощи Беркутова удавалось хотя бы кормить животных, но председатель колхоза всё чаще напоминал о предписании освободить до зимы арендуемые площади.

Вариант договариваться с председателем через его племянника (звавшего меня замуж), уже не выглядел невероятным и невозможным. Мне ясно дали понять, что если я буду сговорчивой, то питомник может остаться на арендуемых площадях сколько угодно долго. А ветхие крыши до снегопадов может быть даже успеют укрепить.

— А аренду мы им с каких херов платить будем? — возмущался Михалыч, не одобряя моего бараньего упрямства в отношении бывшего мужа.

Вопрос Михалыча был правильным, потому что со следующего месяца нам полностью прекратили бюджетное финансирование. Теперь питомник стал только моей головной болью (государство умыло руки).

— Я решила сдать в аренду свою московскую квартиру и перебраться в колхоз вместе с дочерью, — глухо ответила я, развернулась и ушла, чтобы не видеть выражения лица верного Михалыча.

— Какая же ты дура, Алька! Тьфу на тебя, бестолковую! — раздался мне в спину раздраженный голос Михалыча, и старик демонстративно громко хлопнул дверью своей бытовки.

***

Алевтина,

Москва, конец 1980х.

— Егоровна, ты в своем уме? Какой колхоз? — кричала на меня Гавриловна. — Да тебе молока для ребёнка купить не на что, а ты только о своих собаках и думаешь! Ну, дура! Как есть, дура!

Я молчала, потому что подруга Гавриловна (как и Михалыч) была абсолютно права. Я и правда дура. Но я не представляю, что мне делать. Я виновата перед Сонечкой, я наплевала на себя (и превратилась в чёрт знает что), но и своих собак я не могу бросить. Просто взять и не приехать к ним, зная, что они без меня погибнут. Как подумаю о своих кавказских волкодавах (Улане и его потомстве), то даже речи быть не может о том, что я их брошу.

— Я найду деньги, Насть. Обязательно найду.

— Алька, я понимаю, дело благое и жаль их всех, четвероногих. Но почему ты решила, что псы дороже тебя самой, и дороже твоей дочери? Алька, ты порвешься в этом колхозе и ребёнка своего загубишь. Ну позвони ты уже своему Виктору и попроси помощи. Ну ведь не откажет же ….

— Он женат, Гавриловна. Женат! Понимаешь?

Да-да, именно это стало моей основной, навязчивой обидой последних лет! Ни его измена, ни его вторая дочь, ни даже наш чертов развод не причинили мне такой оглушающей боли, как новость о том, что он снова женился, чем окончательно предал меня. Иррационально и глупо, но именно так мне тогда казалось. Поэтому, просить о помощи Беркутова, я бы никогда не стала, даже понимая, что он обязательно поможет. Вот такая я неадекватная идиотка, которая ведет себя, как избалованный подросток и продолжает упрямо отмораживать назло бабушке и без того уже искалеченные уши.

— Ну и что, что женат? — всплеснула руками Гавриловна. — Думаешь, он вокруг тебя который год кругами ходит, потому что жену очень любит? Нет, Алечка, он все ещё тебя, дурёху, любит! И вернуть надеется.

— Угу, поэтому и женился…

— Ой, как женился, так и разведётся, если ты вредничать перестанешь. Ты же ему сама выбора не оставила, — рявкнула Гавриловна. — Сама все прекрасно понимаешь. Звони Беркутову, говорю!

— Не буду! Меня Селивёрстов замуж зовёт, его дядька обещал, что колхоз мне с питомником поможет.

— Ну, конечно! — подбоченившись завелась Настасья. — Лечь под чужого мужика ради денег, это нормально! А под своего, родного, это нельзя. Мы же, мать твою, гордые!

— Я так не могу, Насть, — всхлипнула я. — Не смогу, понимаешь? … При живой жене. Я же из-за этого с ним и развелась…

— Ох, дура ты дура! И я такая же ….

Настасья нажаловалась на меня своему Роману и тот, истинный офицер и просто хороший человек, каким-то чудом раздобыл списанную из воинских частей арматуру, для каких-то целей необходимую председателю колхоза. Майор Ланевский оправил эту арматуру председателю по бартерной схеме, в зачёт аренды за питомник на ближайшие несколько месяцев. А ещё Ромка пристроил к себе в военную часть аж четверых собак, что накануне зимы было поистине щедрым подарком. А Гавриловна приютила у себя Сонечку, только чтобы я не забирала ребенка из московской школы.

— С квартирой сама решай, а Соньку я тебе не отдам! — с вызовом заявила мне подруга Гавриловна.

А мне от облегчения тогда захотелось разрыдаться.

— Не позволю сгубить девчонку в твоем колхозе! Только через мой труп! Поняла?

— Мы присмотрим, Аль, не волнуйся, — сдержанно заверил меня Роман.

— Ты сама-то есть не забывай, дурёха …. Звони, хоть …, — с трудом сдерживая слезы, добавила Гавриловна, уже отчаявшись уговорить меня не возвращаться в колхоз.

Этот суровый жизненный урок, вероятно, тоже был мне для чего-то нужен. Потому, что, оказывается, в жизни случается и так, что чужие, по сути, люди становятся тебе ближе и роднее кровных родственников. Они просто помогают и поддерживают в трудной ситуации, не давая упасть и отчаяться. Уезжая на электричке в колхоз, и долго махая на прощание моим друзьям и оставленной на их попечении дочери, я поймала себя на мысли о том, что мне даже в голову не пришло позвонить родной матери или сестре, и оставить ребенка с ними. Это, наверное, очень страшно, когда человеку не на кого опереться. Хорошо, что мне так сильно повезло в жизни с Гавриловной и ее мужем.

***

Виктор

Конец 1980х.

Это просто удивительно, как быстро летит время. Мчится вперед с какой-то невероятной скоростью. Я оглянуться не успел, как в делах, в работе, в постоянных проблемах, и ежедневных заботах прошли пять лет, с момента нашего развода с Алей.

Зине было уже одиннадцать, Сонечке — двенадцать. Но лишь после возращения из командировки я неожиданно осознал, какую непоправимую ошибку совершил, доверив воспитание Зинаиды заносчивой, тщеславной, завистливой и спесивой Нинель, которая использовала девочку лишь для того, чтобы как можно ближе подобраться ко мне, моей матери и поглубже нырнуть в нашу семью.

Раньше я закрывал глаза на откровенное лицемерие и жадность няни моего ребенка потому, что это были мелочи, и мне так было удобнее. Я опрометчиво полагал, что вижу её насквозь, вместе со всеми ее жалкими попытками хитрить, притворяться и быть со мной любезной. От неё за версту разило неискренностью и корыстью, а ещё далеко идущими планами на наше с ней совместное будущее, и я это ясно видел. И снова, как и в случае с Лидией, я уверовал в то, что сам контролирую ситуацию, и что в любой момент могу пресечь все не устраивающие меня перекосы в поведении Нинель, которая искренне уверовала в то, что у нас с ней отношения, и что она имеет на меня какие-то права.

Наивный и самоуверенный болван! Я совершенно не подумал о том, какой вырастет девочка под влиянием этой лицемерной женщины, которая никого не любила, кроме себя. Её единственной целью было уютно пристроиться рядом со мной, а не воспитать из Зины нормального человека.

Нинель откровенно пренебрегала своими обязанностями в отношении Зинаиды, больше интересуясь магазинами, тряпками и сплетнями. Зато хитрая няня научила девочку врать, интриговать, изворачиваться и приспосабливаться, а ещё манипулировать и мастерски притворяться. Под руководством этой лживой особы моя дочь так и выросла с твердой уверенностью в том, что семья — это такие удобные люди, у которых нет выбора, поэтому они обязаны делать всё, что нужно Нинель и Зинаиде. Она убедила ребенка в том, что требовать от взрослых нужного результата необходимо постоянными капризами и безобразными истериками (пока Зина была маленькой), и полными наигранных слез глазками, пустыми обидами и упреками в том, что её не любят (когда девочка подросла). А если «ужасные взрослые» и после этого не реагируют правильно (то есть, так, как нужно Зине и Нинель), то, значит, их нужно наказать по заслугам. Например, подсыпать слабительное в чай приютившей их тетушке, которая, вот ведь злодейка, заставила Зиночку учить таблицу умножения вместо похода в цирк.

Знал бы я тогда, какое лицемерное и подлое существо воспитывает мою дочь, придушил бы ее своими руками. Но я не замечал ничего вокруг. Потому, что был слишком занят, собирая по кусочкам свою разбитую жизнь и пытаясь научиться существовать без Альки, полностью погрузившись в работу, а Зинаида выглядела вполне довольной и искренне боготворила свою няню. Лишь это слепое обожание со стороны ребенка не позволило мне уволить Нинель после моего опрометчивого пробуждения с ней в одной кровати. Я тогда не нашел в себе сил отнять у ребенка, потерявшего мать, ещё и няню, ставшую для нее самым родным и близким человеком. Зина бы мне этого не простила. Девочка смотрела на свою няню, как на богиню и копировала её манеры. Манеры избалованной куклы с непомерными претензиями, которой все должны и обязаны, особенно я.

Это тоже была моя большая ошибка, мне не следовало переводить отношения с няней моей дочери в интимную плоскость. Но однажды накатило. Тоска по бывшей жене вымотала всю душу, и я сделал этот шаг, уже тогда понимая, что потом буду сильно жалеть. Но когда и кого это останавливало?

Долгие годы я регулярно, но безуспешно пытался вытравить из своей души безупречный образ моей Альки. Не вышло. И от понимания этого было ещё более муторно и тошно. Я устал и запутался. Я пустил свою жизнь на самотек, позволив событиям развиваться так, как им вздумается, почти без моего участия.

Под влиянием Нинель Зина росла избалованной, капризной, мнительной и обидчивой. Она рано научилась хитрить и притворяться невинной жертвой, чтобы давить на жалость и манипулировать взрослыми. При этом основным врагом, (виновником всех ее детских надуманных проблем и, поэтому, её же должником), Нинель в глазах ребенка выставляла именно меня. Маленькую Зину убедили в том, что постоянные упреки в мой адрес об отсутствии к ней отцовской любви, заставят меня активно и настойчиво доказывать ребенку обратное (и она сама, а вместе с ней ее няня, получат все что угодно). Вот только обе они ошиблись. Я не хотел никому из них ничего доказывать.

— Папочка, а ты меня любишь?

— Конечно, дочка.

— Тогда женись на Нинель…

Занятый работой, живущий отдельно (даже когда бывал в Москве), я не слишком часто навещал Зину, поэтому очень долгое время не замечал, как воспитание Нинель уродует мою младшую дочь.

Насколько сильно отличаются воспитанием мои дети, я осознал лишь спустя пять лет после развода, когда вернулся из восточной Европы и смог взглянуть на обеих непредвзято и после долгого перерыва.

И если Зинаида шокировала меня уже отчетливо заметным лицемерием, то Софья меня тоже шокировала, но по другой причине. Неожиданно я обнаружил, что моя старшая дочь — вторая Алевтина, ещё маленькая, но практически точная копия моей любимой женщины.

Воспитанная, тактичная, сдержанная, умная, начитанная, в свои 12 лет Сонечка была не просто красавицей и умницей. Уже тогда она была способна поддержать разговор, чётко и грамотно формулировать мысли и производить невероятно приятное впечатление достойной юной леди, у которой полный порядок в голове. Моя мать и её друзья были в настоящем восторге от Софии Беркутовой. В те периоды, когда Сонечка гостила у моей матери, Вера Беркутова была счастлива, устраивая камерные литературные вечера, на которых юная Соня наизусть цитировала Пушкина и участвовала в дискуссиях литературоведов, очаровывая бабушкиных коллег.

Нинель же исходила ядом, язвя, насмехаясь и пытаясь побольнее укусить Соню. Она даже не считала нужным скрывать своё хамское отношение к моей старшей дочери, пока не получила публичный выговор от моей матери (которая, таким образом, пыталась привлечь моё внимание к проблеме). Наверное, именно тогда я и решил, что от Нинель пора избавляться.

Зина же просто отчаянно завидовала сестре и втихаря пакостила, поскольку у нее самой (благодаря заботам Нинель) не хватало ни ума, ни образования, ни девичьего очарования, чтобы на равных конкурировать с Сонечкой.

Именно тогда у меня окончательно открылись глаза на то, в какой серпентарий превратилась квартира моей покойной тётушки за время моего отсутствия в Москве. Ранее Нинель хотя бы внешне старалась сдерживаться, сейчас же, видимо от длительного проживания внутри семьи, расслабилась и уверовала в собственную неприкосновенность и безнаказанность, раз пыталась открыто оскорблять Сонечку. Но следует отдать должное и самой Сонечке, она уже умела дать противнику достойный словесный отпор, предельно тактично ставя нахалку на место. В отличие от своей образцовой матери, Сонечка не росла тепличным растением и не терялась в обществе грубиянов и хамов, а была способна поставить наглецов на место.

В тот день, когда домработница моей матери, случайно обнаружила в Сониной обуви битое стекло, и заподозрила в этом Зину, я жестко предупредил дочь и ее няню, что ещё одна подобная выходка, и я уволю Нинель. Точнее, решение уволить Нинель уже было мною принято, но мне требовалось время, чтобы найти для Зинаиды другую няню.

Моя угроза сработала. На некоторое время наступило затишье.

Я сам не заметил, как стал проводить больше времени с Соней. Не потому, что так было положено, а потому, что мне самому это было остро необходимо. Словно так я мог быть ближе к Альке. После возвращения в Москву, я снова изнывал от тоски по бывшей жене, и снова сердце и душу выворачивало наизнанку. Я смотрел на нашу дочь, так похожую на свою мать, и понимал, что ничего не забыл, что по-прежнему безумно люблю свою нежную фею и хочу прижать её к себе крепко-крепко. А потом долго-долго благодарить её за нашу чудесную умную девочку, которой я так сильно гордился.

Алька, родная моя, ну, что же мы творим? А главное, зачем?

Безумно хотелось просто увидеть её. Вот только моя гордая и неприступная Алька видеть меня не желала. Она запретила сторожу пускать меня на территорию питомника, и так ни разу ко мне и не вышла, хотя я регулярно отправлял туда небольшую спонсорскую помощь, зная об их тяжелом положении.

— Сонь, как у мамы дела? — спросил я дочь в один из вечеров, который мы с ней проводили в доме моей матери.

Сонечка запрокинула голову и очень серьезно, по-взрослому, посмотрела мне в глаза.

— Всё плохо, пап! Кажется, мама собирается выйти замуж за Селивёрстова, он обещал денег на питомник.

— Она сама тебе сказала? — едва сдержавшись, чтобы не зарычать от злости уточнил я. — Про замужество?

— Нет, я слышала, как они с тётей Настей разговаривали, — вздохнула Сонечка. — Замуж мама совсем не хочет…

Вот значит как? Ну что же, отличная новость! Если моя неприступная Алечка готова выйти замуж ради денег, то почему бы не за меня?

С каким-то злым подростковым азартом, питаемым ревностью и уязвлённым самолюбием, пусть бывшего, но все-таки мужа, я принял решение вернуть себе мою Алевтину (пусть даже используя для своих целей проблемы её драгоценных псов). Поэтому, первое что я сделал тем же вечером, это попросил мать ещё раз, уже более настойчиво, пригласить неуловимую Алевтину Беркутову на предстоящий юбилей её бывшей свекрови.

Глава 7. Про трещины в броне

Алевтина

Подмосковный колхоз, конец 1980х.

Разместившись в колхозе, в маленькой комнатенке под крышей арендуемой двухэтажной пристройки, весь следующий месяц я упрямо искала выход из безвыходной ситуации, с каждым днем всё сильнее сгибаясь под неподъёмной тяжестью моей безрадостной жизни.

Сколько нужно времени, чтобы молодая, в прошлом красивая женщина превратилась в неухоженную уставшую тетку, под гнётом недосыпа и тяжелого физического труда? Под гнётом постоянных переживаний и волнений? Под гнётом нескончаемых проблем, падающих на голову, как из рога изобилия? Под гнётом нищеты и острого чувства беспомощности и безысходности?

Как оказалось, времени на это сомнительное преображение нужно совсем немного.

А с наступлением холодов, когда Михалыч все чаще начал согреваться самогоном, я поняла, почему деревенские жители быстро спиваются. От этой нелегкой, совершенно безрадостной и беспросветной жизни, в окружении разрухи и уныния, не то, что сопьёшься, иногда хотелось наложить на себя руки. Или присоединиться к Михалычу и заглушить свою безысходность крепким алкоголем. Каким-то невероятным усилием воли я тогда удержалась от падения в эту бездну, из которой нет спасения и выхода. Наверное, ещё и потому, что часто вспоминала в те дни покойную Светлану Григорьевну, маленькую несгибаемую старушку, которую уважали не только кавказские волкодавы, но и большие начальники в высоких кабинетах. Она доверила мне питомник и своих собак. Она научила меня быть сильной и идти до конца.

Разве могла я её разочаровать? Разве имела я право сдаться?

Однако, отчаяние накатило снова, когда в один из ноябрьских дней, от председателя колхоза пришло повторное уведомление о необходимости до конца декабря освободить аварийный ангар и административную пристройку, из-за опасности их обрушения. Выторгованная Романом Ланевским отсрочка по оплате аренды за питомник (благодаря бартеру с арматурой) подходила к концу, и позволить питомнику остаться в колхозе на всю зиму председатель, явно, не планировал. Он повторно письменно (и очень настойчиво) предупреждал меня, что арендуемые здания — ветхие, и администрация колхоза не желает нести ответственность, если зимой под тяжестью снега и наледи прогнившие крыши упадут нам на головы.

Ненастная осень давно вступила в свои права, и на улице было уже ощутимо холодно. А накануне зимы с собаками и инвентарём деваться мне было совершенно некуда. От усталости и безысходности у меня опускались руки и уже не было никаких сил бороться. Я чувствовала себя сломленным и беспомощным существом, выброшенным в мороз на улицу. Вторую ночь я не спала и уже шаталась от бессилия и презрения к себе, потому что завтра утром собиралась звонить Селивёрстову, чтобы обсудить его сомнительное предложение и договориться, какие выгоды я получу от брака с ним.

Мои нерадостные планы в отношении Селивёрстова внезапно изменил утренний телефонный разговор с Гавриловной. Я позвонила подруге в поисках совета и моральной поддержки, но вместо этого получила оглушительные новости, заставившие меня очнуться. У Сонечки в школе случилось ЧП, одну из её одноклассниц изнасиловал отчим… Услышав это, я зажала рукой рот, чтобы не разрыдаться от ужаса и начинающегося нервного срыва.

Гавриловна тысячу раз права — я дура! Я идиотка! Я — отвратительная мать, у которой красавица-дочь растёт, как сорная трава у дороги, никому не нужным ребёнком, без родительского присмотра. Потому, что её безумная мать занята спасением собак, и совсем не думает о своей маленькой девочке. Более того, сейчас эта ненормальная мать на полном серьёзе собирается впустить в семью постороннего, по сути, совершенно незнакомого мужчину, даже не посоветовавшись со своим несчастным ребёнком.

И ладно бы я любила Селивёрстова и действительно хотела бы создать с ним семью. Нет, я ненормальная, любила моих собак, и была готова идти ради них на любые жертвы! А сегодня я на полном серьёзе собиралась пожертвовать ради собак ещё и моим ребёнком!

И только сейчас до меня дошёл смысл слов Гавриловны, которая однажды сказала, что если я всё равно готова жертвовать собой, то делать это следует без ущерба для себя и Сони. Только сейчас я осознала, какая же я идиотка, если всерьёз собралась довериться постороннему человеку сама, и доверить ему свою маленькую девочку. А если и Селивёрстов окажется тираном, извращенцем или насильником? А если он алкоголик или псих? Мало ли в нашей стране несчастных женщин, которых мужья бьют и унижают? Какое отношение ко мне (и моей дочери) будет у этого человека, если он с первых минут понимает, что покупает меня? Не исключено, что он будет относиться к нам с Соней, как к вещам!

Я, действительно, сошла с ума, если всерьёз собралась ему звонить!

Если я прямо попрошу о помощи Виктора, он обязательно поможет, и мне не придется ничем жертвовать, кроме собственной гордости, (от которой, итак, мало что осталось, раз я собралась продаться постороннему мужику!). Но главное, что и мои собаки, и моя дочь под покровительством Беркутова будут в полной безопасности. Да и меня саму бывший муж никогда не обидит.

Тогда, почему я такая упрямая дура?

«Алька, звони своему Беркутову!», — слова Гавриловны, сказанные уже неоднократно на протяжении последних лет, именно в тот день засели занозой в моей голове, на время вытеснив из неё даже текущие проблемы питомника.

Тогда, впервые за последние годы, я нашла в себе силы признаться, что готова позволить Виктору вернуться в мою жизнь. В любом статусе.

«Ну и что, что теперь он женат!» — с вызовом самой себе думала я, отчетливо понимая, что готова стать даже его любовницей (если ему это ещё нужно). — «Если Беркутов желает меня получить, значит он меня получит! Он получит! А не какой-то чужой мужик, шантажирующий меня арендой в колхозе!»

Это была первая трещина в моей броне. Вспышка-осознание собственной многолетней глупости! Внезапное прозрение, заставившее меня остановиться и прекратить затянувшийся бестолковый бег по кругу. Остановиться, осмотреться и начать думать. Думать головой, а не эмоциями обиженной в прошлом женщины. Пять лет прошло, сколько можно жалеть себя и продолжать пестовать своё идиотское упрямство?

***

— Мамочка, бабушка Вера прислала нам с тобой приглашение на свой юбилей в следующую субботу, — радостно сообщила мне Сонечка, когда я, спустя два дня, снова позвонила Гавриловне, чтобы узнать, как у них дела.

Моя бывшая свекровь, Вера Александровна Беркутова, была по истине уникальной женщиной, умудрившейся совместить в себе образ светской дамы и достойной представительницы богемы, являясь одновременно строгим профессором филологии, а также, авторитетным литературным и театральным критиком, мнение которого ценно и значимо. Поэтому, и окружение у моей свекрови было соответствующее. Она была настоящим украшением старой советской интеллигенции, но, при этом, сумела остаться прекрасным добрым человеком. В отличие от моей собственной матери, пять лет назад Вера Александровна была шокирована и возмущена поступком своего любимого сына, и ей даже в голову не пришло скрывать своё отношение к ситуации или как-то оправдывать моего бывшего мужа. Она долго не могла простить Виктору наш развод и прижитого на стороне ребёнка.

С бывшей свекровью у нас сохранились очень теплые и дружеские отношения. Она каждый год настойчиво приглашала меня на свой день рождения, но я твердо отказывалась, честно объясняя ей, что мне будет неловко в компании Виктора и его младшей дочери (а позже, ещё и его новой жены). Последнюю причину я, разумеется, не озвучивала, но Вера Беркутова и сама была весьма умной и тактичной женщиной. Она лишь тяжело вздыхала, но никогда не настаивала.