Хроники семейных катаклизмов

— Ты не думай, Виктор, нам от тебя ничего не нужно. Я для себя…

— Чой-то, не нужно? Дурёха! — возмутилась тогда Лидкина мать. — Крыша, вон, на голову падает. Дом совсем худой. Неужто большой московский начальник лишней копейки для своей дочери не найдёт?

Большой московский начальник идиотом не был и намёк бабки понял сразу. И купил молчание этой семьи, уже тогда понимая, что Алька не простит, если узнает. Поэтому, вскоре Лидка с матерью и маленькой Зиночкой переехали в новый добротный кирпичный дом (даже роскошный по поселковым меркам). А раз в полгода Лидия получала перевод из Москвы на сумму, вполне приемлемую для содержания ребёнка.

Наверное, я чёрствая скотина, но никаких отцовских чувств к Зинаиде у меня не было. Было неодобрение к ситуации в целом, и равнодушно-молчаливое принятие Лидкиного решения её родить (не более того). Я не считал, что обязан любить ребенка. Для проявления любви и отцовских чувств у меня была малютка Сонечка, рождённая любимой женщиной. Я до сих пор искренне считаю, что детей должна рожать именно любимая женщина. Но так получилось…

А тогда мне казалось, что всё предельно просто: мне обозначили проблему, и я её решил. Точка! Я даже не особенно волновался, понимая, что Лидка, баба умная, и не собирается ехать к моей жене и раскрывать ей глаза на неверного мужа и мою измену. Да и какая может быть измена? Кто она и кто Аля? Разве можно изменить хрупкой нежной фее с простой деревенской бабой? Нет, это не измена. Так, одни пошлые гормоны и удобные обстоятельства, которые слегка вышли из-под контроля. Разве это измена? Ну смешно же!

Смешно!

Только в июньскую ночь, когда нашей Сонечке исполнилось семь лет, смеяться мне вдруг резко расхотелось. Потому, что прощальный привет от простой деревенской бабы оказался сокрушительным и фатальным, разрушившим всю мою жизнь и жизнь самых дорогих для меня людей.

Моя хрупкая нежная фея, моя образцовая девочка-недотрога, моя ненаглядная Алька, оказалась той ещё непримиримой фурией, к которой было невозможно подступиться, чтобы вымолить прощение.

Я был оглушён неожиданным появлением Лидкиной матери и ребенка. Я растерялся. Я повёл себя как идиот бесхребетный, позволив моей нежной девочке с горяча наделать глупостей. Я дурак, что допустил наш развод!

Ведь знал же, насколько для неё важно, чтобы всё было внешне прилично, красиво, правильно. Знал, что её гордость и это гребанное общественное мнение перевесят. И всё равно надеялся. Пытался уговаривать, убеждать, на коленях стоял, горы золотые обещал, лишь бы передумала и вернулась. Потому, что заткнуть дыру в сердце все никак не получалось. Без неё у меня ничего не получалось, ни жить, ни дышать, ни существовать. Дурак был молодой.

Это я сейчас понимаю, что надо было действовать по-другому. Надо было тогда брать их с Соней и увозить подальше из Москвы. На Урал, в Сибирь, в тайгу, куда угодно, лишь бы там её никто не знал. Лишь бы она не видела вокруг себя знакомых лиц, наслышанных о нашей семейной драме. Лишь бы не отирались вокруг нас многочисленные доброжелатели, сочувствующие нашей семейной трагедии. Уверен, вдали от всех, я бы уговорил её, убедил, уломал, вымолил, не оставил бы ей выбора. Если бы тогда увёз. Но я не увёз. Просто не додумался. А история, как известно, не приемлет сослагательных наклонений, и все эти «если бы, да кабы» уже ничего не изменят.

Больше года я ходил, как пёс брошенный, вокруг нашего дома, пока она не переехала оттуда в квартиру своей бабки. Заявила, что ей невыносимо жить в доме, где всё напоминает «о нас». Переехала и даже не сообщила, куда именно. Спасибо моей матери, нашла способ выяснить новый адрес жены на Дорогомиловской.

Только я не понял, для чего ей портниха и новое платье? Нашла себе кого-то?

От мыслей, что у Альки может появиться другой мужчина, мне тогда впервые стало дурно.

Нет! Она не может!

Мозгами понимал, что она — разведённая свободная женщина, и имеет право на новые отношения. И именно тогда в мою дурную башку стали впервые закрадываться здравые мысли о том, что все мои сторонние связи в период нашего брака, наверное, все-таки были изменами. Ведь это же просто кошмар, как невыносимо больно, когда любимый человек с кем-то другим, а не с тобой. Это открытие стало одним из самых первых моих уроков в длинной череде судьбоносных прозрений. И самым мерзким было то, что по-настоящему меня добил даже не наш развод, а новость о том, что моя нежная девочка нашла себе другого мужчину.

***

К тому времени я уже нашёл для Зинаиды няню, молодую женщину по имени Нинель, которая заверила меня, что ребенок будет под надежным присмотром. Я поселил их обеих у своей родной тетушки, одинокой и бодрой старушки, которая даже обрадовалась неожиданному подарку судьбы. Я думал, что развязал себе руки и позаботился о Зинаиде. Теперь стоило снова попытать счастья и попробовать поговорить с Алевтиной, теперь уже предметно, без страха, что Зина будет вечно стоять между нами.

Тогда я ещё не до конца осознавал, что мой нездоровый энтузиазм и возобновление попыток вернуть жену, был подстегнут рассказом матери о срочном заказе Алькой нового платья.

В тот день я не застал её на работе, заехав в отдел милиции, где она работала. Более того, дежурный скупо сообщил, что следователь Беркутова в этом отделении больше не служит. Куда делась моя Алька, дежурный говорить отказался, буркнув «не положено».

Я в недоумении курил на крыльце отделения милиции, когда бабка-дворничиха сделала мне замечание.

— Ну, чаво мусоришь-то? Убираю тут за вами цельными днями…

— Мамаша, ты Алевтину Беркутову знаешь? — решил попытать счастья я.

— Алечку? Знаю, конечно, — улыбнулась бабка.

— Почему она уволилась?

— Так по состоянию здоровья, милок, — расплылась дворничиха в такой умильной улыбке, что у меня сердце удар пропустило.

С такими выразительными улыбочками смотрели когда-то наши пожилые соседки на мою беременную жену, когда Алька носила Сонечку.

Нет!

— Есть у неё кто-то? — сквозь вату в ушах уточнил я.

— Заезжал за ней один, — кивнула бабка весомо. — Видный такой, высокий, военный…

Я рванул на Дорогомиловскую, в квартиру, которую ей оставила бабушка. Но и здесь никого не застал. Однако решил дождаться. Сам не знаю зачем. Наверное, потому что пока ещё сам не верил, что всё, конец.

Уволилась по состоянию здоровья….

Новый мужчина бережет мою, беременную от него Альку, и не позволил ей продолжать нервную и утомительную службу?

Почему-то, от этой мысли воротник рубашки стал невыносимо тугим, а промозглая поздняя осень — муторно-душной.

Одно дело знать, что она одна. Знать, что у неё никого нет и надеяться, что она остынет и вернётся. И совсем другое дело, быть грёбанным третьи лишним, несчастным бывшим мужем, топчущимся под чужими окнами, в надежде непонятно на что.

Её привёз домой какой-то военный на служебной волге. Действительно, видный. Высокий молодой мужик в форме майора. Я сидел в своей машине напротив дома и наблюдал, как они, весело и непринуждённо смеясь, выбираются из служебного автомобиля. Как он открывает для неё пассажирскую дверь машины, как отбирает сумку с продуктами, с мотивировкой «тебе нельзя носить тяжести», как вручает ей коробку с тортом и велит держать открытой дверь подъезда, пока он сам что-то выгружает из багажника.

Я смотрел на всю эту заботу и понимал, что теперь всё кончено. На этот раз, окончательно.

И снова вспомнился ответ бабки-дворничихи — «уволилась по состоянию здоровья». Но сейчас Алька выглядела вполне здоровой и весёлой. Наверняка, она снова беременна, и новый муж просто не хочет, чтобы она по расследованиям и местам преступления моталась. Она же хрупкая, нежная, впечатлительная. Молодец мужик, не то, что я!

И я мозгами-то понимал, что мне бы выйти, поздороваться, познакомиться. Ведь там с ними и мой ребёнок будет жить! Поздравить надо бы, счастья пожелать. Ну, чтобы нормально, по-человечески, ведь не чужие люди! Но я сидел неподвижно, лишь крепко стиснул зубы и сильно сжал на руле онемевшие пальцы. Да так и застыл, не в силах заставить себя с места сдвинуться, пока они в подъезд не зашли.

Ощущение потери было, кажется, ещё более острым и болезненным, чем в тот день, когда нас развели. Представить себе, что моя Алька с кем-то другим было невыносимо. Представить, что она беременна от кого-то другого было ещё невыносимее.

И я, как выброшенная на берег рыба, пару секунд хватал ртом воздух. И лишь умудрившись, наконец, сделать глубокий вздох, осознал, что плачу. По-настоящему, с надрывом, как по покойнику. Рыдаю потому, что держать это в себе уже невозможно.

Осознание жестокого бумеранга судьбы накрыло спустя всего пару минут, когда немного успокоившись, я вдруг отчётливо осознал, что именно пережила моя хрупкая нежная девочка, когда ей предъявили моего ребёнка.

Не измена говоришь? Простые гормоны, «ничего не значит» и «так получилось»? Ну раз так, то получай сам! Сполна и от души!

Господи, ну почему я такой мудак?

В тот вечер я много пил, а на утро обнаружил в своей кровати красавицу Нинель, няню Зинаиды. Выругался нецензурно, но от этого не стало ни легче, ни проще.

«Горбатого могила исправит!», — подумал я тогда, со злым мазохистским удовольствием отмечая, с какой невероятной скоростью моя жизнь летит ко всем чертям и обрастает ненужными и нелюбимыми людьми, рядом с которыми я быть совсем не желаю. Но, подобно абсолютному большинству несчастливых и смирившихся с этим людей, предпочёл плыть по течению, и не планировал ничего менять. Подобно большинству мужиков, потерявших цель в жизни, я наверняка бы спился, но спустя менее, чем через месяц, волей случая, был на три года командирован в восточную Европу, в одну из союзных республик, строить стратегический инфраструктурный объект. Круглосуточная работа, как способ спасения от нерадостной реальности, как способ выживания с дырой в груди.

***

Алевтина

Москва, вторая половина 1980х.

— Ох, Алевтина, здравствуйте! Какая неожиданность! А мы вот с Зиночкой за подарками к новому году приехали! Вы тоже?

Я ещё некоторое время удивленно рассматривала молоденькую барышню в милой песцовой шубке и модной меховой шляпке, державшую за руку дочь Виктора, Зинаиду, одетую не менее роскошно. Незнакомка довольно бесцеремонно остановила меня посреди Детского мира на Лубянке, где я покупала для Сонечки подарок к новому году.

— Зиночка, поздоровайся с бывшей женой нашего папочки, — проворковала разодетая барышня со злорадным превосходством в глазах. — Ох, я совсем забыла представиться, Нинель Беркутова, супруга Виктора. Рада познакомиться ….

Так я узнала, что мой муж снова женился. Спустя два года после нашего развода, он женился! Наверное, это правильно, потому что не может человек страдать вечно (хотя я сама все ещё страдала и мучалась). А он женился, потому что его дочери была нужна мать (ведь я отказалась стать для неё матерью).

В ту ночь я выла в подушку (благо Сонечка уснула у Гавриловны и не могла меня слышать). Я настолько привыкла, что даже после развода он незримо (и зримо тоже) всегда был неподалеку, что просто не могла поверить, что Беркутов снова предал меня. Он выделял щедрые средства на содержание дочери, и, как мне хотелось думать, ненавязчиво пытался все исправить, дать время одуматься и вернуться. А я демонстративно брыкалась и задирала нос, демонстрируя неприступный вид и позволяя ему лишь общаться с ребенком. Видимо, я заигралась в неприступность, уверовав в то, что Беркутов никуда от меня не денется. А он взял и женился. Наверное, он просто устал.

После того откровенного разговора с Гавриловной, когда она заставила меня взглянуть на проблему иначе (его глазами) и сильно пожалеть о разводе, мы с Беркутовым больше не виделись. Я целыми днями пропадала в питомнике, постигая азы взаимодействия с четвероногими стражами правопорядка и пытаясь, как можно больше успеть усвоить до выхода Светланы Григорьевны на пенсию. Иногда Роман, Настин муж, по пути домой забирал с работы и меня, а Гавриловна и Андрей присматривали за Соней. Но даже в этой своей вполне спокойной и устроенной жизни я всё еще ждала, когда он придет. Но по иронии судьбы, словно в насмешку мне, упрямой и глупой, как только я поняла, что готова простить и вернуться, Беркутов больше не приходил.

После случайной встречи в Детском мире с его новой женой ждать я перестала. Тем более, что мне стало не до сердечных ран и обид на бывшего мужа. Близились суровые и тяжкие девяностые, страна стремительно разваливалась, и моя жизнь, после короткой передышки, сделала следующий неприятный кульбит, свалившись мне на плечи очередным катаклизмом.

***

Виктор

Москва, конец 1980х

Лишь спустя эти непростые три года, вернувшись в Москву из восточной Европы и первым делом поехав навестить Сонечку (которая всё это время почти не получала от меня внимания, кроме регулярных заграничных посылок и денежных переводов на своё содержание), я понял, что ошибся, что сделал неверные выводы, и что повёл себя, как малолетний пацан, упустив драгоценное время.

— Теть Насть, ко мне папа приехал! — радостно закричала сильно подросшая Софья, которая только что выбралась из жигулей, за рулём которых сидел тот самый майор, с которым я когда-то видел мою Альку у этого подъезда на Дорогомиловской.

На переднем сидении в жигулях сидела Алькина подруга, Настя Ланевская, живущая в соседней с Алькой квартире. А с заднего сиденья меня заинтересовано рассматривал взрослый парень лет семнадцати, удивительно похожий внешне на майора, сидевшего за рулем.

— Добрый день, Анастасия Гавриловна, — поздоровался я вежливо.

— Здравствуйте, Виктор, — узнала меня Алькина подруга, доброжелательно улыбаясь.

Майор тем временем тоже выбрался из автомобиля, обошёл его и протянул мне руку, здороваясь:

— Ланевский, — коротко представился он. — Роман, Настин муж.

Настин!? Не Алькин муж, а её подруги Гавриловны! Я идиот, больной на всю голову и с таким же нездоровым воображением… Я не только просрал собственную семью и три года жизни, я себе ещё и придумал чёрт знает что вместо того, чтобы с женой поговорить!

— Виктор Беркутов, Сонин отец. Рад знакомству, — ответил на приветствие я. — А где Аля?

— Она теперь в колхозе живёт, — хмуро и неодобрительно буркнула Гавриловна.

— Где? — опешил я, меньше всего в жизни представляя себе мою хрупкую нежную девочку жительницей колхоза.

— В подмосковном колхозе, — повторила Гавриловна. — Собак своих спасает. Да только собак много, а она одна. И здоровье у неё слабое, ей нервничать и напрягаться нельзя. Она сама быстрее загнется.

Так я узнал подробности об Алькиной болезни и о проблемах Алькиного собачьего питомника.

Глава 6. Про нищету и безысходность

Алевтина

Москва, конец 1980х

— Алевтина Егоровна, в стране кризис! Ваше подразделение расформировывают, питомник закрывают, штат сокращают. Что делать со служебными собаками, пока не решили. До конца текущего года финансирование вам существенно урезают, со следующего года сократят до минимума, в перспективе прекратят полностью. И ещё, вот предписание. Вам необходимо в течение месяца освободить все здания и территории, занятые питомником и учебным полигоном. Эти земли нужны властям для других целей. Через месяц здесь будут бульдозеры, так что поторопитесь…

***

— Алевтина Егоровна, принято решение усыплять собак….

— То есть, как усыплять? Вы с ума сошли? Это же преступление! Убийство…

— Не преувеличивайте, Алевтина Егоровна. Это всего лишь собаки. Мне тоже их жаль, но у государства нет денег на их содержание…

— Да вы хоть представляете сколько сил и времени нужно вложить, чтобы вырастить хоть одну такую собаку?

— К сожалению, я ничем не могу вам помочь. Разве, что убедить наше руководство не усыплять тех псов, которых готовы забрать. Найдите им хозяев и раздайте в добрые руки. Либо оставьте всё, как есть. Решать вам ….

— Как вы собираетесь расследовать преступления и обеспечивать безопасность без помощи служебных собак? Да вы там все с ума посходили…

Однако крики, упреки, слезы и угрозы были бесполезны. Государство решило сократить расходы, закрыв спецподразделение служебных собак, воспитываемых и дрессируемых для целей московской милиции. Многие государственные ведомства в те непростые времена испытывали нехватку финансирования, закрывались или расформировывались. Людей сокращали и отправляли «на улицу», что уж говорить о служебных собаках?

Девяностые были уже на пороге. Привычный мир стремительно рушился, и наша страна уже находилась на пути к развалу, стремительно катясь в бездну кардинальных перемен и погребая под руинами старой, привычной и устроенной жизни, всех тех, кто не успел сам о себе позаботиться. Служебные собаки моего питомника не могли позаботится о себе сами. Поэтому, их судьбой пришлось заниматься мне.

Несколько лет после развода с Беркутовым пролетели одним днем, который я провела словно в тумане, мало отдавая себе отчёт в том, что вокруг меня происходит. Наверное, это была какая-то защитная реакция мозга, чтобы не сойти с ума.

Сонечка ходила в школу, очень хорошо училась и была поистине уникальным ребёнком, не доставлявшем мне никаких проблем и хлопот.

Я работала, отдавая всю себя моим четвероногим подопечным в кинологическом подразделении московской милиции. Помимо руководства питомником, я умудрилась получить дополнительное образование, и теперь была ещё и дипломированным инструктором по дрессировке служебных собак.

Кошмарные новости о планируемом закрытии питомника и грядущем усыплении собак, которым я не найду новых хозяев, заставили меня выйти из эмоционального анабиоза последних лет и начать действовать.

За месяц я, кажется, совершила невозможное, пристроив большую часть псов. Основную массу моих питомцев забрали себе ребята из московских аэропортов потому, что у воздушных гаваней, в отличие от большинства остальных структур, были средства на содержание собак. По этому же принципу, часть собак удалось пристроить на железнодорожные вокзалы (в том числе, и в других городах).

Многих разобрали домой мои коллеги-сослуживцы, в том числе, пенсионеры (бывшие поводыри служебных собак). Равнодушных не осталось, и многие сотрудники милиции подключились к проблеме, пристраивая животных по друзьям-знакомым. Я впервые порадовалась, что Светлана Григорьевна не дожила до этого мракобесия. Представляю, что бы она устроила в кабинетах высокого начальства, получив предписание на усыпление обитателей своего питомника.

Тех, кого в добрые руки пристроить не удалось, мы с Михалычем (нашим сторожем и моим добровольным помощником) перевезли в ближайший колхоз, где Михалыч взял в аренду небольшую, огороженную забором территорию. На этой территории стоял просторный пустующий ангар и небольшое, довольно ветхое двухэтажное административное здание, вплотную пристроенное к ангару. Была там ещё крошечная бытовка с печкой-буржуйкой.

— Ну, просто царские хоромы, — шутил Михалыч, занимая бытовку и радуясь наличию печки.

Собачьи вольеры разместили в просторном ангаре. Административную пристройку заняла я, перевезя туда архив питомника и выделив себе небольшую спальню-кабинет под самой крышей.

Всё здесь в колхозе было очень ветхим, но зато аренда была подъемной, и здесь ещё можно было гораздо дешевле накормить животных, которым, итак, существенно урезали необходимый мясной рацион, переведя их на каши и супы.

Я была вымотана морально и физически настолько, что даже не заметила, как стала бывать в колхозе гораздо чаще, чем в Москве. И сама постепенно стала превращаться в колхозницу (как внешне, так и по самоощущениям).

Кое-как мы протянули год.

А к середине следующей осени одновременно случились две неприятные вещи.

Во-первых, стало катастрофически не хватать даже тех бюджетных средств, которые государство пока выделяло на наш питомник. Цены росли ежедневно, поэтому содержание собак даже в колхозе, было мне уже не по карману.

Тогда мне пришлось расчехлять собственные сбережения и даже брать на содержание питомника из тех денег, которые Виктор регулярно выделял для Сонечки. Но мне все равно не хватало.

Именно в тот ужасный период я прочувствовала на себе все переплести настоящей нищеты, когда мне нечем оплатить коммунальные платежи за квартиру, я едва наскребаю мелочь на электричку до Москвы и размышляю, что купить ребенку на ужин. В день, когда я осознала, что мне не по карману копеечные пряники для Сони, у меня случилась настоящая истерика.

Во-вторых, мы с Михалычем неожиданно получили предписание от администрации колхоза, гласившее, что к зиме (которая была уже не за горами) нам следует освободить арендуемые помещения. Потому что из-за ветхости они могли сложиться под тяжестью снега. А председатель колхоза не хотел брать на себя такую ответственность за сущие копейки, получаемые от нас в качестве аренды.

Зато, ответственность за меня, моих собак и даже мою дочь был готов взять на себя молодой и симпатичный бизнесмен (из так называемых, новых русских), имеющий несколько палаток с фермерскими товарами на московских рынках. Этот человек приходился родным племянником председателю колхоза и на полном серьезе звал меня замуж (хотя мы с ним даже ни на одном свидании не были, и вообще мало общались).

— Эх, Алька, — заподозрил тогда неладное в истории с предписанием на освобождение арендуемых помещений смекалистый Михалыч. — Сдается мне, не спроста его дядька нас выселяет. Безвыходную ситуацию тебе создают, ироды. Чтобы, ты не особо ерепенилась, когда замуж тебя звать будут.

— Да не собираюсь я за него замуж, — возмутилась я этому абсурдному предположению.

— Это ты сейчас не собираешься, — буркнул прямолинейный Михалыч. — А то я тебя, дуру, не знаю. Вот как начнут наши псы с голоду дохнуть или в зиму на улице замерзать, так и соберешься сразу, хоть «замуж», хоть «без замуж», лишь бы собак накормить-обогреть.

На улице пока стояла сухая и теплая осень, поэтому в таком ключе я о проблеме и не думала, но Михалыч был совершенно прав.

— Уж и правда, Алька, шла бы ты замуж за кого-нибудь нормального, — выдал вдруг Михалыч.

— За кого? — вскинулась я. — Где ты видел нормальных, Михалыч?

— Не верещи, — пресек скандал Михалыч. — Вон, твой бывший каждую неделю сюда ездит, кормами помогает, а ты всё нос воротишь. Даже не вышла ни разу человеку спасибо сказать.

— Михалыч, мой бывший женат! — рявкнула я, потому что любые напоминания о Викторе вызывали раздражение и обиду. — А «спасибо» ты ему и без меня сказал уже много раз.

Я знала, что он вернулся из-за границы. Я знала, что он ищет встречи и помогает питомнику (только благодаря этой помощи мы ещё держались). Но я не могла найти в себе силы и показаться на глаза этому мужчине. Мне было отчаянно стыдно оттого, в какую парчушку превратилась его нежная трепетная девочка, красотой которой он так восхищался и гордился.

Он зрелый, ухоженный, элегантный красавец, только недавно вернувшийся из Европы (не смогла удержаться, чтобы не взглянуть хоть издали)!

А я? Кто теперь я сама? Хозяйка колхозного собачьего питомника, падающая с ног от усталости и считающая копейки?

Не хочу, чтобы Виктор видел меня такой!

Я уже почти год старалась не смотреть на себя в зеркало, чтобы не расстраиваться лишний раз. А когда он впервые приехал, я просто струсила, потому и не вышла к нему даже поздороваться.

Спустя многие десятилетия подружки моей внучки будут шутить, что лучшее противозачаточное средство — это отсутствие у девушки эпиляции. Нет, девчонки, самое надежное средство, способное заставить отказаться от встречи с мужчиной, это собственные комплексы.