Созвездие МЖК. Том 2. Ментальная проекция

Анатомия будущего

Валера вернулся к деловому тону:

— Оно не было принято, это точно. На каком этапе остановилось согласование и почему — не знаю. Наверное, Королёв следил… А может, и не следил, потому что я не помню разговоров на эту тему. Когда листал в архиве протокол заседания бюро, ещё мысль мелькнула: зря я тогда не интересовался, что с проектом документа происходит.

— Человек, который этот пункт в проект вставил, или не понимал, что делает, или наоборот. Вряд ли он был в принципе против налогов, всё-таки высшее образование зачатки здравого смысла даёт. Давай всё-таки предполагать, что в этом пункте была экономическая мысль.

— Давай! — легко согласился Валера. — И какая же?

— Думаю, он принял во внимание цепочку движения денег. Представим МЖК тех лет как резервуар денежной массы и времени. Деньги — зарплата, полученная от госпредприятий взамен на труд, время — то, которое члены организации могут уделить её делам. Ресурсами МЖК как социального организма являются время эмжековцев и их деньги. Согласен?

— Ты так изложил, что не согласиться невозможно, — улыбнулся Валера.

— Тогда двигаемся дальше. Но МЖК как организация обрастает своими предприятиями, продукция которых потребляется внутри МЖК, и тоже выдаёт зарплату. Возможен, конечно, и экспорт, но мы пока этот случай рассматривать не будем. — Баринов сделал паузу в ожидании реакции собеседника.

Через некоторое время Закутний спросил:

— Ты хочешь сказать: зарплата, полученная в предприятии МЖК, совсем не та, что на госпредприятии?

— Именно. Госпредприятие, если отвлечься от деталей, расплачивается свеженапечатанными денежными знаками, а предприятия МЖК находятся на втором обороте этих денег.

Если сотрудники предприятий МЖК не будут платить подоходный налог, то эмжековский резервуар будет полнее.

— В теории — правильно, но пункт — утопия! Отследить, какие деньги из какого оборота, невозможно. Вариантов слишком много. Например, можно работать в МЖК, но жить в соседнем микрорайоне. И экспорт—импорт неизбежны.

— Согласен! Но утопия, подталкивающая, во-первых, рассуждать дальше, во-вторых, в перспективном направлении, рано или поздно становится реальностью. Поэтому вопрос у меня и возник: это случайное правильное направление или осознанное? В любом случае хорошо. Значит, были среди нас те, которые думали о трансформации системы финансирования жизни.

— Да, были люди в наше время… Хватит торчать у фонтанов, пошли присядем, пока народ все лавочки не занял, — предложил Закутний.

— Пройдёмся лучше. А то с этой цифровой трансформацией все смешариками станем. Я с внуками смотрю эти мультяшки и с собой сравниваю: явно персонажи срисованы с натуры. — Сергей засмеялся и бросил взгляд на друга: — Да и ты, гляжу, округлился за время, что книгу пишешь.

— Есть такое. У меня сидячие не только работа, но и хобби, — усмехнулся Валера.

Они развернулись в сторону станции «Трубная». Некоторое время шли молча, потом Закутний вздохнул и выдал результат умозаключений:

— Да, дилемма. Цифра позволяет — в теории, конечно — демонополизировать печатный станок, но это будет мир бесформенных организмов. Может, существует другой путь? Точно существует, просто мы его пока не видим.

— Значит, пока не прижало, — философски заметил Сергей.

— У Лема есть роман «Возвращение со звёзд». Вернулся на Землю космонавт, улетевший к какой-то звезде полтора века назад, а люди за это время передумали летать.

— Вообще или к звёздам?

— К звёздам. Поставили себе прививки от агрессии, перестали рисковать, и интерес к звёздам пропал. И — привет! Мышеловка для космонавта захлопнулась. Он бы и рад улететь от таких однопланетников, да технологии утеряны, ракеты в музей сданы.

— У нас ВДНХ не для этого ли восстанавливают? — усмехнулся Сергей.

Валера не стал отвлекаться:

— Нашёл этот космонавт себе женщину, но через некоторое время понял, что она отдалась, потому что боится его до смерти, как пса агрессивного. Пришлось ему тоже привиться, и стал он спать спокойно.

— Во имя любви? Или от безысходности? — снова пошутил Сергей.

Валера продолжил как ни в чём ни бывало:

— А у Стругацких другая история. Светлая такая. «Полдень, XXII век» называется. Наверняка читал.

— Конечно, читал. Я застал время, когда все научной фантастикой увлекались. Сейчас это редкость. Детей на фэнтези подсадили.

— Там — аналогично. Прилетели через пару веков два друга со звёзд и узнали, что лет через сто после их старта земляне уже исследовали то место, куда они ещё не долетели. И вообще, появились другие двигатели, и однопланетники скачут по галактике без ограничений.

— Я помню. Они тоже нашли себе по женщине и стали жить-поживать.

— Вот-вот. Как может видеть внимательный читатель, — перешёл Закутний на назидательный тон, — похожие мысли могут мучить совершенно разных писателей. В данном случае мысль незамысловата: мужчина аннигилируется женщиной. В результате бурной реакции много чего получается, но я не об этом…

— Аннигилируется женщиной или семьёй? Тема сложная, нюансов много, нужно формулировать аккуратно, — также назидательно сказал Сергей.

— Согласен. Про аннигиляцию я сказал так, по ходу движения к основной мысли.

— Давай двигаться вместе. Внимательно слушаю.

— А в ещё более глубоком детстве я прочитал книжку «Мы — земляне», и автора помню — Гуревич. У кого из друзей ни спрашивал, никто её не читал. В ней космонавты тоже возвращаются — и ста лет не прошло — и видят на Земле настоящий рай. Роботы пасут коров, из них на автоматической фабрике делаются питательные плитки, плитки загружают в автоматы, автоматы стоят на территории парков аттракционов, а в парках — люди. Они из парков не выходят, там и живут. Переходят от одного аттракциона к другому, периодически подходят к автоматам, нажимают на кнопку, получают плитку. Причём есть аттракционы опасные, с таких можно вылететь и разбиться. Разбившихся подбирают и увозят роботы. Люди это видят, но поток желающих пощекотать себе нервы меньше не становится.

— Очень всё узнаваемо, хотя, ты говоришь, книжка написана в середине прошлого века?

— Да, в шестидесятых.

— А как они размножаются?

— Если честно, не запомнилось. Вернее, смутно запомнилась бесполость этих существ. Я читал-то её классе в пятом. Тогда этот вопрос был не в фокусе внимания. А вот что я точно запомнил, так это анатомические изменения, произошедшие с людьми. Автор их описал примерно такими, как муми-тролли на иллюстрациях. Представил?

— Конечно. Я же внуков воспитываю.

— Так вот… Основная моя мысль в том, что я с тобой категорически не согласен! Твоя версия, что мы станем смешариками, несостоятельная. Мы станем муми-троллями.

Когда улёгся импульс смеха, Сергей высказал предположение:

— Это было бы смешно, если бы не масса признаков, что мы идём именно в такой рай. Кстати, что прилетевшие земляне сделали? Женщин нет, аннигилироваться не с кем. Плюнули и на аттракционы пошли?

— Повесть мне помнится как весьма оптимистичная, поэтому — нет. Но что именно они сделали, я уже не помню. — Валера посмотрел на товарища с лукавством. — Хотел заглянуть в конец учебника, чтобы узнать ответ? Не получится, Серёга. Ответы там есть, но они постоянно меняются. У нас будет какой-то другой путь и другой ответ.

— Это верно. Ну всё! Спускаемся со звёзд. Вот, кстати, есть где приземлиться.

Структура настоящего

— Сергей, когда мы начинали обсуждать, о чём будет эта книга, ты высказал мысль, что движение МЖК не могло бы состояться, если бы у него — у движения — не было программы.

— Да, я и сейчас так думаю. В восьмидесятые годы мы более-менее отработали программные тезисы, конечно, на идеологическом языке того времени: «коллектив по месту жительства», «соревнование», «трудовое участие», «предприятия-дольщики».

— Сменилась эпоха, и эти понятия ушли вместе с ней.

— И нечем стало говорить об МЖК, — подхватил Сергей — Слова, чтоб говорить об МЖК, исчезли из современного лексикона. А если нет лексики, чтобы говорить о чём-то… то его как будто и нет!

— Именно! Мы попали в лингвистическую чёрную дыру и для внешнего наблюдателя не видны. Было и перестало быть! И в настоящем, и — что удивительно — в прошлом.

— Даже из нашей памяти образ стал постепенно уходить, потому что мы перестали пользоваться словами, на которых он держался. А в представлениях современных людей этот образ не имел никакой возможности возникнуть вообще.

— Одно время и мне стало казаться, что МЖК закончилось навсегда. Более того, — улыбнулся Валера и понизил голос, — стали появляться подозрения, что его вообще не было никогда.

Сергей посмотрел на друга, тот продолжал улыбаться.

— И у меня возникло похожее чувство. Я тогда тебе и позвонил. Пора, думаю, всё записать, а то сам себе перестаёшь верить. А что ты улыбаешься?

— Вспомнил, как мы, ветераны, ходили в Минстрой, чтобы открыть глаза чиновникам и донести важность МЖК для современной молодёжи. А говорили с ними, употребляя советскую терминологию. Нас вежливо слушали…

— Да, было смешно… Зато искренне. Ладно, вернёмся к программности.

— Я тогда, в первом разговоре, согласился с тобой и, начав работать над книгой, думал, что это будет просто рассказ о программе движения. Но быстро понял: рассказать-то не проблема, однако это будет чтение Библии в оригинале. Представь, что в храме тебе читают на древнееврейском! Заслушаешься, наверное, но ничего не поймёшь.

Баринов улыбнулся:

— Да, убедительно.

— А я, кстати, слушал тексты на мёртвых языках. В Крыму есть музей языков мира. Он так называется. Удивительный музей! Очень много фонограмм, видео, текстов. В нём и за неделю не наскучит: так много интересных материалов.

— Петрович, вернись к программности.

— Язык, Серёга, это и есть операционная система хомо сапиенса. Почитай «Системные языки мозга» Вашкевича… Но — согласен. От МЖК отвлёкся. Итак! Терминологии, которую наработали эмжековцы семидесятых, хватало на все случаи жизни и в восьмидесятые годы. Жизнь была идеологизированной, и слова мы использовали соответствующие.

— Как будто сейчас не так? То же самое. Надо выучить слова, за произнесение которых дают деньги, и ты — молодец! — заметил Сергей.

— Верно, но отвлекаться не будем. Зафиксируем: у эмжековцев восьмидесятых не было потребности менять язык описания МЖК, сложившийся в семидесятые.

— Хорошо, зафиксировали…

— Потом события развивались с такой скоростью, что некогда было думать, а главное — не на что… — Валера передёрнул плечами. — До сих пор вспоминаю некоторые девяностые годы с содроганием.

— Я тоже, Петрович, но у нас сегодня на повестке дня позитив.

— А из позитивного только то, что вкатились мы в новое тысячелетие с программой, сформулированной на мёртвом языке. В середине десятых, правда, была попытка переформулировать, но до конца эту работу не довели.

Валера остановился и развернулся к Сергею.

— Помнишь, я к тебе приставал в две тысячи четырнадцатом с программой современного МЖК, даже пару документов разработал, а ты, как всегда, оппонировал, чтоб я раскочегарился.

— Помню. Не довели, потому что мало кто из ветеранов оказался к этому готов. Сколько раз собирались вместе! Вроде и начинали про современность, но быстро сбивались на свою «древнееврейскую» терминологию, и, само собой, обсуждение заходило в тупик.

— Да, и из него непросто выбраться. Я готов дать только общее представление о программе движения МЖК в его, так сказать, цивилизационном измерении, но в современной обработке.

— Давай, Петрович, выкладывай.

— Современный тип застройки — логическое продолжение идей ранних советских архитекторов о жилье как звене производственного процесса. Первые коммунары видели переустройство мира через призму производства, поэтому жизнь вне производства свели к функции. И воспроизводство народонаселения трактовали утилитарно. Это — с одной стороны. С другой стороны — подоспели идеи Корбюзье о доме как машине для жилья и о пропорциях жилого пространства на основе модулора.

— И в этом мы до сих пор живём, — подхватил Сергей, — Жильё — звено производственного процесса. Квартира — машина для жилья. Пазлы сложились. Город стал урбанизированной территорией. Впредь никаких тебе Садовых колец. Движение МЖК и эмжековец — это реакция социума на расчеловечивание, которое запрограммировано в крупнопанельном жилище при принятых нормах по квадратуре полезной площади.

— Да! МЖК продекларировал иной подход даже не к жилищу, а к градообразованию. Молодёжный жилой комплекс является звеном воспроизводства жизни как таковой, причём жизни социализированной. Подчёркиваю! Было «жильё — звено производственного процесса», а стало «МЖК — звено воспроизводственного процесса». Результатом первого является продукция материального мира, и жильё подчинено ему, в результате второго появляются и облагораживаются до стадии сапиенса дети, то есть будущий социум. Социум порождает социум.

Сергей оживился:

— Если МЖК рассматривать в контексте эволюции городских систем расселения, то такая программность уже не зависит от идеологии. Она корректнее. Конечно, формулировка ещё весьма обобщённая, но это уже можно уточнять, разбирать на составляющие, описывать как систему.

Он возбудился.

— Очень хорошо! Принимаем в качестве рабочей формулы.

— Кто-то из антропологов сказал: «Народы рождаются в деревне и умирают в городе». Да, народы умирают в городе, но что-то же рождается в городе?

— МЖК на этот вопрос ответил практикой, но времени не хватило, чтоб обосновать и тиражировать. Пришёл капитализм, и город стал генерировать человейники. А в них могут жить только человьи! — Сергей увидел удивлённый взгляд товарища и пояснил: — Это не я сказал, такой демотиватор как-то на глаза попался.

— Хороший демотиватор, — улыбнулся и Валера. — От «чело века» до «чело вья». Вот такой вот деграданс! А молодёжь употребляет ещё более короткое слово — «чел».

— Оставь внуков в покое, Петрович. Пусть выбираются своей колеёй. Ещё чего-нибудь программного скажешь?

— Вы просите песен? Их есть у меня! — Валера улыбнулся. — Классно спел Копелян в «Интервенции», помнишь это собрание советских кинозвёзд?

— Помню, конечно. Думаю, все из нашего поколения помнят этот фильм. Там и Высоцкий, и его песни. Но ты не отвлекайся, давай программные тезисы!

— Невозможно поговорить о высоком, — шутливо сокрушался Валера, — всё им программу подавай. Ладно, слушай! Есть ещё пара существенных тезисов.

— Пару? Давай! — Сергей продолжал улыбаться. — До пятницы я совершенно свободен!

Параметры прошлого

— Вот ты, Сергей, упомянул про нормы жилой площади. Это для жилья, а в МЖК надо говорить как минимум о двух параметрах: высоте до квартирного неба и расстоянии до ближайшей околицы.

— Слишком образно. Ты про что конкретно? Переведи в метрическую систему.

— Высота потолков и габариты квартиры. Гигиенисты позапрошлого века считали, что потолок должен быть не ниже трёх с половиной метров, а количество воздуха для человека — не меньше тридцати кубов. Хрущёва хвалят, что он решил послевоенную жилищную проблему, и это исторический факт. А гигиенический факт заключается в том, что клетки, куда заселились люди, провоцируют синдром нездорового помещения. За этим наукообразием скрывается правда о деградации человеческого материала, который нарождается и формируется в таких стеснённых помещениях. Именно там в массе своей выросли комсомольцы, громившие Советский Союз.

— Хрущёв решал не жилищную проблему, а проблему под названием СССР, ты это хочешь сказать? — спросил Сергей.

— И это тоже. Что значит внедрить крупнопанельное домостроение на одной седьмой части суши? Это — мероприятие планетарного масштаба, это — переформатирование реальности. По крайней мере, на этом театре цивилизационного противостояния. А масштабные процессы, Сергей, — они не только многоцелевые, но и многопобочные. Кстати, натолкнул меня на такое понимание советского КПД фильм «Ирония судьбы, или С лёгким паром!». Хороший фильм, просто напичкан масонской символикой.

— Титры к фильму?

— И титры тоже. И «мировая мама» у Лукашина. Правда, неявное не сразу появляется. Хорошо, если с третьего-четвёртого просмотра, когда наконец насмотришься на ритуальные танцы мужчин и женщин и начинаешь видеть детали оформления этой вечной танцплощадки. Но продолжим про предупреждения гигиенистов. Витю Марченко из Владивостока помнишь?

— Конечно!

— Одарённый был человек.

— Да, был… Печально. К сожалению, уходят друзья.

— Он пригласил меня поработать во Владике в его холдинге «Зелёные листья», организовать производство домокомплектов на комбинате строительных материалов и выйти на рынок не с квадратными метрами, а с кубическими.

— Во как! Ты не рассказывал раньше.

— А когда? Для этого надо встречаться, чтобы поговорить, чтобы просто поговорить. Вот даже эта встреча не ради встречи как таковой, а по делу.

— Да, Петрович… Новогодние ёлки мелькают, как столбы освещения на М-4.

— Я больше по М-11 езжу. Но мелькает так же.

— И что Витя?

— В рамках этой базовой идеи было у Вити ещё одно предложение: не экономить на коридорах. Ширину коридора сделать на пролёт «пустотки»1, то есть метров пять-шесть. Длину коридора принять такой, чтобы обеспечить естественное освещение от торцевых окон. По расчётам получалось расположить на этаже десять — двенадцать квартир. Коридорное пространство обустроить для детей младшего и среднего возраста, мамаш-домохозяек и вечернего досуга.

— Если социальную жизнь выносить в коридор, надо звукоизоляцию стен между коридором и квартирами усиливать, двери-тамбуры делать, как в музыкальной школе, — предположил Сергей. — Что-то похожее на калининградский вариант с поэтажными вставками. И что? Витя полагал, что найдутся платёжеспособные любители коллективных форм общежития? Такой вот как бы МЖК?

— На один-то дом, конечно, любители бы нашлись. Но проект не состоялся. Витя легкомысленно отнёсся к удавке на шее в виде кредитной нагрузки вообще и конкретной процентной ставки в частности. Опыт девяностых, когда инфляция позволяла кредитоваться и легко рассчитываться с банками, был уже неприменим, а Витя не перестроился. С одной стороны, кредитная нагрузка, с другой — Витины технологические задумки. Их было много. Кстати, Витя хоть и гинеколог по образованию, но в душе — инженер, а точнее — инженер-технолог пищевой промышленности. В базе данных Роспатента есть с десяток его изобретений. Вот вся маржа уходила на такие забавы взрослого мальчика.

— Так это его маржа. Хозяин — барин.

— Его она или общенародная — вопрос философский. Но ты углядел в моих словах осуждение, а его там не было. Это хорошо, что мужчина остаётся мальчиком, если под этим подразумевать способность к творчеству, а не к самолюбованию. Витя был творческой натурой, поэтому и не остановился вовремя. Творчество — это же наркотик.

— И ты не устоял и полетел к наркоману, чтобы участвовать в интеллектуальных оргиях? — спросил Сергей.

Друзья засмеялись, и Валера подтвердил:

— Да, ты верно подметил.

— Я думаю, что в современных условиях, когда девелопер получает прибыль от экономии затрат, ваш проект и не мог состояться. Идея с кубометрами жилой площади противоречит современному порядку вещей в принципе. Но идея красивая.

— Какая же это идея, если мы можем видеть воочию жилые дома с высокими потолками, просторными комнатами, большими и светлыми межэтажными пролетами. И не только в Питере, а практически по всей планете. Так строили двести — триста лет назад повсеместно. Да и твой МЖК в таких домах. Вы их не строили, вы их реконструировали! — улыбнулся Валера. — Заселились, можно сказать, в наследие предков!

— Да ладно тебе — «наследие», — смутился Сергей. — Наши дома — это последняя четверть девятнадцатого — начало двадцатого века, не семнадцатый и даже не восемнадцатый…

Сергей подумал и добавил:

— Но да, согласен — не панели.

— Значит, ещё в позапрошлом веке люди как-то по-другому жили, по-другому считали, раз строили другое, да так, что мы повторить не можем. Значит, возможен и иной порядок вещей, нежели тот, который мы считаем естественным и нормальным. Что изменилось? Как переключился тумблер на деградацию?

— Или кто? И где тот тумблер? Вопросы правильные, ответа мы не знаем.

— Более того, мы логически понимаем, что есть те, кто в десятом, а то и больше, поколении рождается и живёт в гораздо больших пространствах.

— Ты имеешь в виду африканские прерии и заполярную тундру, Петрович?

— Шутник! Нет, я имею в виду дворцы, замки, гольф-поля, охотничьи угодья.

— Да, и во дворцах и замках не убогий евроремонт, а оригиналы произведений искусств и прочие атрибуты многовековой родовитости. Но давай к ближе к нашим делам, а?

— Давай, — вздохнул Валера, — хотя вопрос интересный, как на одной планете существуют разные цивилизации, практически не пересекаясь?

— А ты часто думаешь о городских бездомных? А они есть. И иногда на глаза попадаются. Но — посмотрел, как на пустое место, и дальше пошёл. Так же?

— Да… Пожалуй, да.

— Поэтому продолжаем. Итак, вместо инициативных групп МЖК пришли девелоперы, а им человеческий материал нужен в простом платёжеспособном состоянии. Чем проще, тем лучше, так как качественный материал будет сопротивляться процессу «ипотекизации».

— И Витины идеи могли бы стать примером архитектурно-пространственных условий, в которых формировался бы другой человеческий материал.

— И ты поехал к Марченко в надежде, что проект состоится?

Валера задумался:

— И да и нет. Витя мог себе позволить фантазировать, он хорошо приватизировался. И я тогда уже снова мог оторваться от семьи надолго. Летом восемьдесят восьмого на мини-игре, которую организовал Игорь Козорезов на Байкале, мы подводили итоги эмжековских научно-практических конференций, в том числе обсуждали предпринимательство и финансы применительно к МЖК. Витино понимание этих вопросов мне показалось наиболее конструктивным.

— А в четырнадцатом году в группе, которая разрабатывала концепцию новых молодёжных жилых комплексов, мы финансовые вопросы не обсуждали. Я имею в виду совещания в МЖК «Бутово» у Николая Пилипешина.

— Не обсуждали вместе, но я беседовал отдельно практически со всеми, и поэтому в документах, которые мы тогда приняли, есть раздел о вариантах финансирования из бюджета и через ипотеку. Вот я и поехал во Владик, чтобы спокойно проработать с Витей детали финансовой части. Но и строительный проект был интересен. Он вполне мог бы состояться… В единственном-то экземпляре почему нет?

— И как Марченко? Получилось плодотворно поработать? Я помню только твои рассказы про сплав по реке Бикин и про рыбалку, — усмехнулся Баринов.

Закутний расплылся от воспоминаний:

— Да, это было незабываемое приключение. Приморская субтропическая тайга! Уникальное сочетание. Да, рыбалка удалась… А про источники финансирования строительства МЖК в современных условиях — не получилось. И про финансы вообще — не получилось.

— Что так?

— Не было уже той концептуальной смелости в суждениях и идеях, которая была в молодости. Общее интеллектуальное поле, как это было на оргдеятельностных играх, не зажигалось. А главное — Виктор перестал видеть странность и нелогичность мира, в котором один человек может сказать другому «ты мне должен», не дав ему ничего взамен.

— Ну как же «ничего взамен»? А деньги? Банк же деньги даёт.

— Именно в этом секрет фокуса. Как бы объяснить? Деньги — это пустота… Они наполняются ценностью только в воображении. Вот представь, ты — крестьянин. Всё хорошо, но в какой-то год не повезло: залётная саранча сожрала весь урожай на твоём наделе. Ты идёшь к старосте и просишь зерна: и до весны дожить, и для посева в следующем году. Он даёт. Но это, конечно, не староста даёт — он только распорядитель, — а мир, в смысле, община. Но с условием, чтобы ты вернул в полтора или два раза больше. Справедливо?