Дело было в Благовещенске. 13 расследований сыщика Петра Сысоева

– Елизавета хотела стать модисткой и открыть салон, но её отец – надворный советник, счёл, что это занятие дочери не будет соответствовать его высокому положению в николаевском обществе. А здесь она свободна от отцовского влияния. В Благовещенске много дворянских и купеческих жён и дочерей, желающих одеваться по последней европейской моде. Мы уже и место для салона на Большой присмотрели.

– А где она сейчас?

– Делает причёску у парикмахера. Скоро будет.

– Можно, я её здесь подожду?

– Конечно. Чайку не желаете?

– Не откажусь.

Когда мы пили чай, ложечка в стакане Сараева мелко позванивала.

«С чего бы это у него руки дрожат?» – подумал я.

И спросил:

– У вас дома есть огнестрельное оружие?

– Нет, но собираюсь купить. Когда я в плаванье, Лиза подолгу остаётся в квартире одна – оружие может понадобиться ей для самозащиты. В Благовещенске каждый день происходят ограбления. И куда только наша доблестная полиция смотрит.

– Советую вам приобрести пятизарядный «Бульдог», – сказал я. – Бьёт наповал.

При этих моих словах Сараев поперхнулся чаем.

Пришла от парикмахера Эдельман. Представившись, я попросил её:

– Можно взглянуть на ваш паспорт?

– Пожалуйста, смотрите.

Я взял паспорт и прочёл:

«Паспортная книжка бессрочная №689. Выдана дочери Надворного Советника Елизавете Александровне Эдельман Николаевским городским полицейским управлением. Тысяча Девятьсот Восьмого года Февраля месяца 15 дня. Время рождения: 8 января 1892 года. Состоит ли в браке: Девица».

– Извините за причинённое беспокойство, служба есть служба, приятно было познакомиться, до свидания, – с этими словами я покинул квартиру Сараева.

На мой запрос в Николаевское городское полицейское управление был получен ответ:

«Дочь Надворного Советника Елизавета Александровна Эдельман в настоящее время проживает в Николаевске. Взамен утерянной паспортной книжки №689 ей выдан новый документ».

Это было основанием для ареста Лже-Эдельман, проживающей с чужим паспортом и под чужим именем, и помещения её в следственную камеру.

В полицию Санкт-Петербурга курьерской почтой полетел запрос с фотографией сожительницы Сараева.

Из столицы мне ответили:

«Женщина на фотографии – дочь польского шляхтича Анна Кошутская, за соучастие в убийстве лишённая прав состояния и дворянского звания, приговорёна к восьми годам каторжных работ. Для отбытия наказания была отправлена в Нерчинск».

Последовал запрос в Управление Нерчинской каторги, оттуда мне сообщили:

«Анна Кошутская находится в розыске как преступница, сбежавшая из места отбытия наказания».

Поняв, что дальнейшее молчание бесполезно, Кошутская заговорила.

Она была модисткой в Санкт-Петербурге, имела свой салон на Невском проспекте. У неё был любовник – богатый семейный мужчина, она подговорила его отравить жену и передала ему яд. Преступление было раскрыто. Женоубийцу приговорили к каторжным работам без срока. А её за подстрекательство и пособничество в убийстве – к восьми годам каторги. В Нерчинской каторжной тюрьме Кошутская соблазнила надзирателя и с его помощью бежала.

Появившись в Благовещенске, она встретила застарелого холостяка Сараева и, притворившись жертвой обстоятельств, попросила его о помощи. Главный механик, у которого был паспорт, потерянный пассажиркой его парохода Елизаветой Эдельман, отдал документ беглой каторжанке и стал с ней сожительствовать.

В Петербурге Кошутская была постоянной клиенткой коммивояжёра Бубнова. Вот уж кого она не ожидала увидеть в Благовещенске, когда открыла дверь человеку, позвонившему у входа. Бубнов тоже узнал её. Она умоляла не выдавать её, уверяя его в том, что начала новую жизнь – вышла замуж и ждёт ребёнка. Он пожалел её и обещал молчать. Но она, понимая, что молчат только покойники, решила убрать опасного свидетеля. Когда Бубнов, уходя, уже надел шубу и потянулся на вешалку за шапкой, она выстрелила из «Бульдога» ему в затылок.

Вернувшийся из Амурского затона, где стоял на зимнем ремонте «Цесаревич Алексей», Сараев увидел труп застреленного мужчины и рыдающую сожительницу. Она рассказала ему, что Бубнов, грозя разоблачением, стал домогаться у неё интимной близости, пытался взять её силой. Она хотела под дулом револьвера выставить шантажиста за дверь, но случайно нажала на спусковой крючок.

Чтобы не испачкать ступени лестничных маршей кровью убитого, Сараев обмотал его голову полотенцем. Потом он вынес мёртвого во двор, погрузил на санки, использовавшиеся по хозяйству, и повёз труп подальше от дома в какое-нибудь заброшенное место. Его путь лежал до пустыря на улице Амурской, превращённого местными жителями в свалку для печной золы и всякого хлама. Саквояж убитого коммивояжера несла Кошутская. Бобровую шапку Бубнова они потеряли где-то по дороге. Револьвер «Бульдог», из которого был застрелен Бубнов, Сараев выбросил в выгребную яму уличной уборной.

Бывшая польская дворянка поехала отбывать свою уже бессрочную каторгу, а главного механика парохода за предоставление убежища беглой преступнице и за сокрытие убийства суд приговорил к шести годам заключения в исправительном доме.

ДОЛГ МЕРТВЕЦУ

Как же был прав француз Жан де Лафонтен, сказавший: L’argent ne fait pas le bonheur. Что переводится на русский язык как: «Счастье за деньги не купишь». В этом я лишний раз убедился, расследуя одно преступление.

29 мая 1911 года по Благовещенску разнеслось известие: зверски убита малолетняя дочка купца Брагина. Слухи доносили леденящие ужасом душу подробности – убийца перерезал девочке горло от уха до уха и вырвал из её ушей с мясом золотые серьги.

Когда я прибыл на место преступления, убитая Вера Брагина восьми лет от роду лежала на полу, на её шее зияла страшная рана, вокруг головы растеклась лужа крови. Бронированный сейф был открыт ключом, оставленным в замочной скважине. По полу были разбросаны бухгалтерские бумаги и один закатившийся в угол золотой червонец.

Следователь сделал замеры и нарисовал схему места преступления. Только что он закончил эту работу, как в дверях появился посыльный из суда и обратился к нему со словами:

– Ваше высокоблагородие, вам записка.

Судебный следователь прочитал вручённое ему послание и сказал мне:

– Час от часу не легче. Только что обокрали дом епископа – содрали с икон золотые оклады с драгоценными камнями. Мне велено срочно туда прибыть. Рассчитываю на ваш большой опыт и прошу вас продолжить расследование без меня.

Следователь уехал, а я занялся рутинной для меня работой. За исключением подробностей картина преступления была ясна: девочка по пути из гимназии зашла в контору к отцу, но застала в его кабинете человека, потрошащего сейф, и злоумышленник убил её как ненужного свидетеля.

Понимая, в каком состоянии сейчас Брагин – Вера была его единственным и поздним ребёнком, и он в ней души не чаял, я отложил разговор с ним на некоторое время. Когда убитую увезли в мертвецкую, а кровь на полу смыли, я подождал ещё с полчаса и попросил, чтобы привели Брагина.

– Вы кого-то подозреваете в этом злодействе? – задал я первый вопрос.

Прерывая свои слова стенаниями, Брагин запричитал:

– Как он мог?! Когда наши казаки утопили в Амуре китайцев, я спрятал его в своём магазине, чем спас от верной смерти. У него тогда погиб отец, он остался сиротой, и я усыновил его. Пригрел змею на груди!

– О ком вы говорите?

– О моём приказчике Ху Сяолуне. Деньги, которые он украл, я бы и сам ему отдал. Но зачем он забрал жизнь моей любимой Верочки?! Я ещё три раза по столько заплачу за его голову!

Брагин схватился за сердце. Наш фельдшер накапал в стакан с водой валерьянки и дал ему выпить. Когда Брагину стало лучше, я продолжил:

– У Ху Сяолуна был ключ от сейфа?

– Два ключа, один из них запасной, есть только у меня.

– А мог он сделать оттиск с вашего ключа и заказать слесарю дубликат?

– Думаю, мог. Я человек рассеянный, и бывало, что оставлял ключ в скважине замка, а сам выходил из кабинета по какой-то надобности.

– Много ли было в сейфе денег?

– Двадцать пять тысяч золотом. Накануне взял из банка для наличной оплаты большой партии товара.

И Брагин опять зарыдал.

Итак, подозреваемый был установлен. Теперь мне предстояло разобраться в непростых, как я понял, отношениях Брагина и Ху Сяолуна.

Журналист Александр Матюшенский, изобличавший в своих повестях и романах амурское купечество, выводя персонажей под похожими фамилиями: Мордин – Харин, Косицын – Покосов, Буянов – Хулиганов, не обошёл вниманием и купца Брагина, в одном из рассказов назвав его Квасовым. Во время Русско-японской войны этот Квасов поставлял интендантскому ведомству протухшую солонину, к тому же, по завышенной цене. Понимая невыгодность своего положения, рыльце у него и вправду было в пуху, Брагин не стал подавать на Матюшенского в суд за клевету.

Я откровенно недолюбливаю щелкопёров вроде Матюшенского, но в этом случае морально я был на стороне скандального журналиста, поскольку на войне сам видел и не греющие шинели из тонкого сукна, и солдатские сапоги, разваливающиеся при первом дожде, и заплесневелые зелёные сухари. Как говорится, кому война, а кому мать родна. А ещё в народе говорят, что на пустой живот много не навоюешь. А в итоге – позорный Порт-Смудский мирный договор, по условиям которого Россия уступила Японии право на аренду у Китая Ляодунского полуострова с Порт-Артуром и Дальним, отдала Южный Сахалин с прилегающими островами, участок Южно-Маньчжурской железной дороги от Чанчуня до Дальнего и разрешила японцам ловить рыбу в прибрежных водах Японского, Охотского и Баренцева морей.

Преодолев сомнения, стоит ли мне обращаться к Матюшенскому, чтобы узнать от него что-то об отношениях Брагина и Ху Сяолуна, я пошёл в редакцию издаваемой им газеты «Благовещенское утро».

Матюшенского в редакции я не застал – он отбывал месячное тюремное наказание за очередную письменную клевету. И я направился в Благовещенскую тюрьму. В камере для свиданий Матюшенский встретил меня неприветливо, всем своим видом показывая, что не желает оказывать содействие полиции. Но принесённая мной передача с папиросами, чаем и свежими номерами газет немного смягчила его сердце, а когда он узнал причину моего визита, то и вовсе разговорился.

– Брагин всем говорит, что перед утоплением китайцев в июле 1900 года он спас Ху Сяолуна, укрыв его в своём магазине. Но спрятал китайчонка не сам Брагин, а его приказчик. И то, что Ху Сяолун его приёмный сын, тоже неправда. Усыновление оформляется официально, а этого нет. Китаец был при нём мальчиком на побегушках, и не более того. Ху Сяолун даже жил не в доме Брагина, а в складской сторожке. В Русско-китайском банке хранится расписка, по которой Брагин задолжал отцу Ху Сяолуна большую сумму денег. Думаю, вам стоит обратить внимание на это.

Информация о том, что Брагин был должен Ху Сяолуну много денег, требовала подтверждения, и я решил обратился к ещё одному осведомлённому человеку – купцу Лыкову. Егор Савельевич на старости лет уменьшил торговые обороты и перешёл во вторую гильдию, но его авторитет среди амурского купечества по-прежнему был непререкаем. Ведь Лыков начинал приказчиком у самого Ивана Яковлевича Чурина – сподвижника графа Николая Николаевича Муравьёва- Амурского.

– Звание купца первой гильдии Брагин себе купил, а я бы его ни за какие деньги в купечество не принял, – категорически заявил Лыков.

– Почему?

– У русских купцов был обычай – ударили по рукам, и никакой купчей писать не надо. С тех времён и пошло, что уговор дороже денег. А про таких, как Брагин, говорят: «Купец, что стрелец: оплошного ждёт».

– Расскажите мне об отце Ху Сяолуна и о долговой расписке, которую ему дал Брагин, – попросил я.

– Отца Ху Сяолуна звали Ху Бяо. В нашем городе он был самым богатым китайским купцом. В июле 1900 года Ху Бяо утонул в Амуре в ходе выдворения китайцев из Благовещенска. Перед этими событиями на складах Брагина лежало много товаров, принадлежавших Ху Бяо. За эти товары Брагин дал ему долговую расписку, а Ху Бяо положил её в Русско-китайский банк.

Год назад, достигнув возраста совершеннолетия, Ху Сяолун как наследник своего отца забрал эту расписку из банка и стал требовать от Брагина возврата долга. А Брагин под разными предлогами всё откладывал и откладывал передачу ему отцовских денег. Люди говорили Брагину: «Не гневи Бога, отдай, что не твоё», а он: «Не суйте нос в мои дела». И вот видите, как трагически всё закончилось.