Дело было в Благовещенске. 13 расследований сыщика Петра Сысоева

Дело было в Благовещенске

13 расследований сыщика Петра Сысоева

Евгений Гончаров

Иллюстрации Shedevrum.ai

© Евгений Гончаров, 2026

ISBN 978-5-0068-7680-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ОБ АВТОРЕ ЭТИХ РАССКАЗОВ И ЕГО КНИГЕ

Пётр Иванович Сысоев родился в Самаре в 1880 году в семье мещан. По окончании реального училища в 16-летнем возрасте поступил в Одесское пехотное юнкерское училище. В 1899 году выпущен подпоручиком, получил назначение во 2-й Восточно-Сибирский линейный батальон. В составе 21-го Восточно-Сибирского стрелкового полка участвовал в Китайском походе 1900 —1901 годов и в Русско-японской войне 1904 —1905 годов. За бой под Ляояном 17—18 августа 1904 года удостоен Ордена Святого Георгия 4-й степени. После полученных ранений находился на излечении в Благовещенском военном лазарете. Уволившись в запас в чине капитана в 1906 году, остался на постоянное жительство в Благовещенске. В 1908 году поступил вольнонаёмным сыщиком в Благовещенскую сыскную полицию.

В одном из своих писем издателю газеты «Московский листок» Н. И. Пастухову журналист и писатель Владимир Гиляровский писал: «Уважаемый Николай Иванович! Предлагаю Вашему вниманию и рекомендую к публикации рассказы Петра Сысоева из Благовещенска, в лице которого на Амуре взошла новая звезда российского детективного жанра».

После октябрьской революции 1917 года Пётр Иванович Сысоев эмигрировал в Харбин, где в 1925 году была издана его книга «Хроники Благовещенского сыска». Чудом сохранившийся экземпляр этой книги был найден на уличном антикварном развале бывшей столицы КВЖД. Эту книгу в новом переиздании я предлагаю вашему вниманию.

Евгений Гончаров

КОНЦЫ В ВОДУ

Благовещенск стоит при слиянии двух полноводных рек – Зеи и Амура. И вполне естественно, что здешние злоумышленники, когда у них возникает необходимость скрыть следы своих преступлений, поступают в соответствии с поговоркой «И концы в воду».

Расследование, о котором я вам расскажу, началось утром 9 июня 1908 года.

Через открытое окно в спальню доносилась утренняя прохлада, на улице чирикали ранние пташки. Сквозь сон я почувствовал на своей груди папильотки*, которыми была утыкана причёска Кати – моей гражданской жены.

*Папильотка – полоска бумаги для завивки волос.

Катерина работает телефонной барышней. По телефону мы и познакомились – сначала я влюбился в её бархатный голос, а потом, придя на телефонную станцию, и в неё саму. Конечно, моя Катя не так хороша лицом, как прима Матильда Кшесинская, которая была любовницей цесаревича Николая, зато у моей подруги, в отличие от худосочной балерунки, есть несомненное преимущество – пышный бюст. Быть может, мы бы и обвенчались, но телефонная барышня не может официально выйти замуж, дабы думы о прозе семейной жизни не приводили к ошибкам при соединениях на коммутаторе.

И в тот миг, когда я уже приласкал любимую женщину за её пышное преимущество, зазвонил телефон. С мыслью: «Чёрт бы вас всех забрал!», я встал с постели, подошёл к аппарату и снял трубку. Звонил дежурный чиновник Благовещенской сыскной полиции, сказавший, что мне следует прибыть к причалу Зейского перевоза, где рыбак подцепил на крючок утопленника.

Чмокнув в щёчку Катерину, я наскоро собрался, взял портативную фотографическую камеру «Кодак», сел на свой велосипед «Пежо» и поехал на указанное место.

На берегу Зеи я застал ещё не совсем проснувшихся участкового пристава, околоточного надзирателя и испуганного мужичка, оказавшегося ночным сторожем паровой мельницы Алексеевых Петром Борисовым – он-то и поднял переполох. Чуть поодаль на прибрежном песке лежал утопленник. Закурили «Дукат», дав папироску и сторожу. Скоро подъехали судебный следователь и фельдшер сыскной полиции.

Со слов Борисова, дело было так. Вчера поздно вечером он отлучился с мельницы на полчаса и поставил на берегу возле причала закидушки, с тем, чтобы рано утром прийти и снять с них улов. Перед рассветом, потянув за леску первой закидушки, он почувствовал на крючке что-то тяжёлое. Борисов подумал было, что это большой сом. Но сом вёл себя как-то странно – не дёргал назад и не водил по сторонам. Тогда он подумал, что крючок зацепился за корягу. Но это оказался не сом и не коряга, а утопленник.

Не нужного пока сторожа мы отпустили, а сами занялись осмотром утопленника.

– На шее тонкая странгуляционная борозда – удушили сзади шнурком. К ногам привязан чугунный груз. Его сначала задушили, а уже потом сбросили в реку, – сказал я.

Фельдшер добавил:

– Спереди на шее, когда жертва инстинктивно пытается просунуть пальцы под удавку, остаются царапины от ногтей. В данном случае таких царапин нет. Можно предположить, что его сначала опоили какой-то гадостью вроде настойки дурмана, чтобы он заснул, а уже потом удавили.

– Что скажете вы? – обратился следователь к участковому приставу.

– А то я скажу, что привезти сюда труп можно хоть из Заголяевки*.

*Заголяевка – район на северо-западной окраине города.

Околоточный надзиратель, на чьей территории произошло преступление, предпочёл отмолчаться.

– Господин Сысоев, начинайте поиски убийцы. А я поехал с докладом к прокурору.

С этими словами следователь сел в пролётку и укатил. Вслед за ним разъехались и остальные, кроме околоточного – он остался ждать пожарных, которые увезут труп в мертвецкую.

В тот же день я взял из участка городового, чтобы вместе с ним проверить речное дно в месте, где был пойман утопленник. Городовой сидел на вёслах лодки с причала Зейского перевоза, а я скрёб по дну реки одолженным там же багром. В результате на берегу оказалось ещё три трупа в разной степени разложения. И у всех троих к ногам были привязаны такие же чугунные грузы, как и у самого первого. Дело принимало серьёзный оборот – в околотке действовал серийный убийца.

Утром следующего дня я поехал в Амурский затон, находящийся недалеко от Зейского перевоза. Там я пообщался со смотрителем.

– Что это? – спросил я, показав фотокарточку с грузом, который был привязан к ногам утопленных трупов.

– Это колосник от топки пароходного котла.

– Можно вот так просто прийти в затон и взять колосник?

– Позапрошлой зимой, стоя у нас в ремонте, сгорел пароход «Калуга» николаевского судовладельца Феоктистова. Хозяин его восстанавливать не стал и бросил. Вот и тащат людишки всё подряд с бесхозного судна.

Я пошёл на склад вещественных доказательств, чтобы осмотреть одежду убитых. Носильные вещи следствию ни о чём не говорили. Три трупа были босые, и лишь один обут в ношеные переношенные кирзовые сапоги со сбитыми каблуками. Напрашивался вывод: убийца снимал с трупов хорошую обувь – как-никак яловые сапоги можно продать за пять рублей, а хромовые и того дороже – за восемь.

В брючном кармане последнего трупа я нашёл сложенную вдвое осьмушку бумаги. От пребывания в воде бумага набухла, но выполненные типографским способом надписи читались. Это был билет на пароход «Таймень» Амурско-Зейской пароходной компании за номером 2137.

Фельдшер сыскного отделения установил, что правый коленный сустав этого покойника имеет прижизненные изменения, из-за которых он страдал хромотой.

В конторе Амурско-Зейской пароходной компании мне дали справку:

«Билет №2137 продан 6 июня 1908 года на пароход „Таймень“, следующий от пр. Зейская Пристань до пр. Благовещенск. Пароход „Таймень“ отбыл из Зейской Пристани 6 июня в 8 часов 15 минут утра и прибыл в Благовещенск 8 июня в 6 часов 45 минут вечера».

По телеграфу я сделал запрос исправнику Зейского горно-полицейского округа:

«Обнаружен мёртвым неустановленный пассажир парохода „Таймень“, отбывшего из Зейской Пристани утром 6 июня сего года. Особая примета покойника: был хром на правую ногу».

Зейский исправник в ответ сообщил:

«По указанной вами особой примете, это Шмакин Иван Викторович, десятник Товарищества „А. М. Бондарев и К°“, командированный в Благовещенск для покупки шанцевого инструмента. После отбытия утром 6 июня пароходом „Таймень“ никаких известий о нём не поступало».

Околоточный надзиратель обязан знать на поднадзорной ему территории, в прямом и переносном смысле этого слова, каждую собаку, не говоря уже о жителях. Среди подозрительных мест он назвал один из частных домов в самом начале улицы Амурской, хозяйка которого вдова Акулина Вишнякова сожительствует с извозчиком Остапом Чуриловым. Супруг её, год назад померший от чахотки, был вором и не вылезал из городской тюрьмы. Вишнякова, похоже, приторговывает ворованным – то карманные часы продаст, то портсигар, то сапоги. Но, поди докажи, что это краденое – говорит, вещи остались от покойного мужа. Сожитель её Чурилов ни в чём предосудительном не замечен – разве только сильно пьянствует, но на Руси это большим грехом не считается.

Биржа, на которой стоял Чурилов, была на углу улиц Большой и Торговой, где обычно нанимали извозчиков пассажиры, прибывшие в Благовещенск пароходом.

Одевшись, как мелкий служащий – в картуз, косоворотку, сюртук и заправленные в сапоги брюки, я подошёл к Чурилову и завязал с ним такой разговор:

– Я только что с парохода, приехал из Черняева. Подскажите, где можно остановиться на ночлег.

– Гостиниц и постоялых дворов в городе много. Вам подороже или подешевле?

– Да мне всё одно, сколько будет стоить – деньжата есть, – я похлопал ладонью по чемодану. – Хотелось бы не только переночевать, но и поразвлечься с женским полом.

– Дома терпимости у нас на Безымянной улице, но я вам туда не рекомендую идти – запросто могут ограбить, а то и жизни лишить.

– А куда посоветуете?

– Есть одно надёжное место – у моей вдовой сестры. За ночлег и стол заплатите рупь с полтиной, а про остальное уж как договоритесь.

– А сколько ей годов?

– Двадцать пять, но выглядит моложе. Да вы не сомневайтесь – она женщина порядочная.

Я обратил внимание на то, что во время разговора Чурилов оценивающе посмотрел на мои хромовые сапоги.

Огород у порядочной женщины был запущен – зарос бурьяном, а в конце его белели цветочки дурмана. Когда заходили в сенцы, я увидел у крыльца колосник. В голове мелькнуло: «Для меня приготовлен!» На какое-то мгновение я представил свой утопленный труп с колосником на ногах на дне Зеи.

Зашли, познакомились, сели за стол.

– Пойду, руки сполосну, – сказал я и пошёл к умывальнику за перегородкой.

Когда я вернулся к столу, передо мной стоял стакан с водкой.

«Уже добавили снотворного».

– Ну, за знакомство! – предложил Чурилов, протягивая свой стакан, чтобы чокнуться со мной.

Вместо ответа я выхватил из-за пояса револьвер и выстрелил в окно. По этому сигналу, как и было условлено, в дом ворвались околоточный и городовые, прятавшиеся вокруг дома.

Я пододвинул свой стакан к Чурилову.

– Пей.

– Не буду.

– Тогда я залью тебе это в рот!

Чурилов потянулся за стаканом и как бы нечаянно опрокинул его.

Следуя интуиции, я подошёл к божнице и достал из-за большой иконы чекушку с какой-то мутной жидкостью.

– Этим гостей травили?

Ответом мне было молчание.

Подъехали две пролётки. В одну из них посадили Вишнякову с двумя городовыми по бокам, во вторую сели я и околоточный с Чуриловым посредине, и повезли душегубов в участок.

Там я приказал Чурилову:

– Снимай сапоги.

– Зачем?

– Снимай, тебе говорю!

Я осмотрел сапоги – они были недавно подбиты каблучными и носочными подковками, а на внутренних поверхностях голенищ отчётливо читались нацарапанные чем-то острым буквы «И Ш».

Я сказал Чурилову:

– Эти сапоги вечером 8 июня ты снял с убитого тобой Ивана Шмакина.

– Нет, я купил эти сапоги ещё раньше на базаре.

– У кого?

– Я у продававшего мужика фамилии не спрашивал.

– Врёшь, и я это докажу.

Уходя, я забрал с собой сапоги.

– А я в чём буду ходить? – воскликнул Чурилов.

– Не барин – в камере босым походишь.

Я поехал в Зейскую Пристань. Пароходом – это восемь дней в оба конца. Полицейское управление оплачивало только 5 рублей на билеты 3-го класса. Чтобы не испытывать адские муки путешествия отделением третьего класса, пришлось доплатить из своего кармана ещё 6 рублей и ехать в более-менее комфортных условиях второго класса.

В Зейской Пристани я нашёл жену Шмакина и известил её о гибели мужа. Вдова опознала сапоги убиённого супруга:

– Да, это его сапоги. Перед отъездом он отдавал их сапожнику, чтобы тот набил подковки. А вот эти метки «И Ш» я сама нацарапал шилом.

Теперь мне предстояло найти место, где Чурилов прятал награбленные вещи. Городовые перевернули вверх дном дом Вишняковой, истыкали пиками двор и огород, но тайника не обнаружили.

Чурилов имел в селе Тамбовка жену и двух малых сыновей, один раз в месяц приезжал навестить их. Возможно, он прятал награбленное добро в деревне?

В Тамбовке я обратился к становому приставу, и тот выделил мне в помощь – для проведения обыска в доме и на подворье Чурилова – урядника и сотского. В таком составе мы и явились по означенному адресу.

При входе во двор Чурилова нас встретил злобным лаем огромный кобель.

«Собачья будка, охраняемая цепным псом – вот лучшее прикрытие для тайника!» – мелькнула у меня догадка.

– Убери пса, иначе я пристрелю его! – приказал я хозяйке двора.

– Вам надо, вы и убирайте! – со злостью ответила Чурилова, а потом добавила: – Вам всё одно, кого убивать – собаку или человека.

– Детей уведи!

Чурилова ушла с сыновьями в дом.

Я одним выстрелом уложил цербера.

Мои помощники отодвинули будку и стали копать податливый грунт. На глубине с пол-аршина лопата ударила обо что-то железное – это был сейф-шкатулка. Открыв шкатулку, мы увидели кучу золотых и серебряных портсигаров и карманных часов.

Впоследствии по вензелям и дарственным надписям на часах и портсигарах удалось установить личности ещё троих убитых. Чурилов и Вишнякова сознались в убийстве девяти человек. Но наверняка удушенных было больше – у Зейского перевоза ещё долго ловились огромные сомы.

ПИРОЖКИ С МЯСОМ

Если вы думаете, что каннибализм бывает только у эфиопов и папуасов, ещё не приобщённых к европейской цивилизации, то ошибаетесь. В экстремальной ситуации, чтобы не умереть от голода, человечину едят и белые люди. Случай каннибализма, о котором я вам расскажу, произошёл не в Эфиопии, не на островах Папуа Новая Гвинея и не посреди Тихого или Атлантического океана, а в самом что ни есть центре Благовещенска.

В августе 1909 года на Больничной улице собаки таскали мосол. При ближайшем рассмотрении оказалось, что это бедренная кость человека. Сначала подумали: «Ампутированная конечность – из расположенной неподалёку городской больницы». Такое уже бывало, когда ленивые санитары хоронили отрезанную руку или ногу не на достаточно большую глубину. Но на кости были царапины от скобления ножом, словно кто-то делал обвалку мяса – это уже наводило на нехорошие мысли. Подтвердить или опровергнуть версию людоедства поручили мне.

Когда мы с околоточным надзирателем проходили по кварталу, моё внимание привлекла покосившаяся избушка с разобранным на дрова забором и запущенным огородом, и я спросил:

– Кто здесь живёт?

– В доме прописаны Фрол Сухоносов и Прасковья Афиногенова. У него за спиной десять лет каторги и несколько тюремных сроков. У неё – шесть лет каторги и несколько тюремных сроков. Как говорится, два сапога пара.

– А на что они живут?

– Афиногенова на базаре продаёт пирожки, а Сухоносов сидит у неё на шее.

Я обошёл несколько рядом стоящих домов с одним вопросом: «Что вы можете сказать о своих соседях?»

– Живут нелюдимо – сами ни к кому не ходят и к себе никого не приглашают. Так что, ничего сказать о них не могу, – сказала первая соседка.

Вторая соседка оказалась более наблюдательной:

– У них на дворе не только телка или поросёнка, даже курёнка нет, а она каждый день пирожки с мясом продаёт.

А третья соседка даже провела собственное расследование:

– К ним в хату люди заходят, а обратно не выходят. Она детей малых часто приводит. Людоеды они, верно вам говорю. Я их в голодуху повидала – щёчки пухленькие и розовенькие.

Я решил понаблюдать за подозрительным домом и его жильцами.

В августе ночи уже прохладные, и только зимняя шинель и фляжка коньяку помогли мне не замёрзнуть. Всю ночь из печной трубы избёнки шёл дым, а утром на покоившееся крыльцо вышла Афиногенова с корзиной, полной пирожков, и направилась в сторону базара. Торговать она начала ещё по дороге. Плотники рубили дом – купили пирожков, землекопы копали траншею – тоже купили. Покупали пирожки и прохожие. С уже наполовину пустой корзиной Афиногенова дошла до базара и встала в пирожном ряду.

Я занял позицию невдалеке, часто посматривая на карманные часы – своим видом изображая ожидающего кого-то человека.

К Афиногеновой подошёл мужик:

– Бабка, с чем твои пирожки?

– Есть с печёнкой, есть с ливером.

– А с картошкой есть?

– С картошкой нет.

Подбежали два гимназиста:

– Нам два пирожка с яйцом и луком.

– У меня только с мясом.

Рядом с Афиногеновой стоял и, сглатывая слюни, смотрел на пирожки маленький беспризорник. Она поманила к себе гавроша и угостила его пирожком. Тот съел пирожок с жадностью – было видно, что сильно проголодался.

Продав все пирожки и уходя, Афиногенова взяла оборвыша за руку и повлекла за собой.

– Куда ты его повела? – спросил я.

– Твоё какое дело! – огрызнулась она.

Я кликнул городового, и мы с ним доставили Афиногенову в участок.

В избе подозреваемых в людоедстве, куда мы нагрянули с обыском, ощущался приторный кровяной душок, какой бывает на скотобойне. На кухне мы нашли квашню с тестом и кадушку с частями человеческого тела.

На допросах Афиногенова прибегла к тактике, какой обычно придерживаются все пойманные воровки: плакала и жаловалась на тяжёлую судьбу, надеясь вызвать сострадание. Сухоносов же, понимая, что бессрочная каторга ему уже обеспечена, был разговорчив.

– Как ты их убивал? – спросил я.

– А свинчаткой. Ребёночка по маковке пристукнешь, он и готов, а иного взрослого надо раза два—три ударить.

– Куда девали одежду и обувь убитых?

– Всякое старьё в печке сжигали, а что поновей – продавали.

– Как вы до жизни такой дошли?

– Я ведь раньше фартовым ширманщиком* был. Денежка всегда водилась – сладко ел, сладко пил. А потом мои мальцы** загрубели, и фофаны*** стали меня ловить и бить до полусмерти. А Параша, когда была помоложе, работала халамидницей****. С ней та же беда – сивари***** её начали узнавать и все зубы ей повыбивали. И жрать нам стало совсем нечего.

*Ширманщик – вор-карманник.

**Мальцы – пальцы рук.

***Фофан – жертва вора-карманника.

**** Халамидник – ворующий на базаре с возов и прилавков.

*****Сиварь – деревенский житель.

– Так, и пошли бы в приют для безродных стариков – там бесплатно кормят.

– В богадельне молиться заставляют и вина пить не разрешают.

– Не противно вам было человеческое мясо есть?

– А нам к человечинке не привыкать. Я по молодости за убийство на Сахалинскую каторгу попал. Когда мы втроём на побег решились, уговорили пойти с нами кабанчика*. Целый месяц от себя кусок отрывали, а его хорошо кормили, чтобы веса набрал. Когда пошли через тайгу, припасённых сухарей нам хватило дней на десять, а ягодами и грибами сыт не будешь. Прирезали мы кабанчика, подкрепились его мясом, две ляжки закоптили и дальше ещё дней десять до Погиби** шли, где нас кордон и перехватил.

*Кабанчик – человек, которого берут в побег, чтобы съесть.

**Погиби – самое узкое место Татарского пролива шириной 7,5 вёрст.

А Прасковья человеческого мясца ещё в детстве попробовала, когда с родителями в Харьковской губернии жила. С девяносто первого на девяносто второй там страшный голод был. Они сначала своего самого маленького ребёночка съели. А потом отец стал убивать людей, а мать из их мяса пирожки делала и продавала.

За огородом людоедов нашли целое кладбище – черепа и кости двенадцати человек разного пола и возраста. А скольких ещё не нашли, одному богу известно. Родственники людей, пропавших в городе за последние три года, окончательно потеряли надежду на их возвращение.

СЛЕПАЯ ЛЮБОВЬ

От древних римлян к нам пришло изречение Amor caecus, что переводится на русский язык как «Любовь слепа». Сия крылатая фраза означает, что обуреваемый этим чувством человек не может трезво смотреть на предмет своей любви. В русском народе есть подобное выражение: «Любовь ни зги не видит». Бывает, что, полюбив порочного человека, влюблённый и сам становится преступником. Не правда ли, парадоксально, что целые народы это понимают, а отдельные люди не осознают. С таким случаем мне тоже пришлось иметь дело.

Утром 25 января 1910 года жилец одного из домов на улице Амурской, проходя через превращённый в свалку пустырь, обнаружил труп и немедля сообщил об этом в участок.

Прибывши на указанное место, я увидел и запечатлел фотографическим аппаратом такую картину: мертвец, одетый в соболью шубу, лежал на боку в позе эмбриона, голова его была обмотана окровавленным полотенцем. Размотав полотенце, я невольно вздрогнул – череп мертвеца был прострелен навылет, через огромное выходное отверстие на лбу вытекло уже подмороженное месиво из мозгового вещества с кровью. Подле трупа лежал саквояж, открыв который я увидел флакончики с духами, баночки с кремами, гильзы с губной помадой и другую дамскую парфюмерию. Портмоне с 35 рублями ассигнациями и серебряные часы на цепочке остались нетронутыми. Личность убитого была установлена тут же – в саквояже оказалась пачка визитных карточек с надписью: «Альберт Вениаминович Бубнов. Коммивояжёр поставщика Двора Его Императорского Величества парфюмерной фабрики в Санкт-Петербурге «А. Рале и К°».

В темноте и спешке преступник не заметил, как сам указал мне путь к месту убийства. Следы от санок с дорожкой из капель крови вывели меня сначала на Амурскую, потом на Графскую и наконец на Рёлочную улицу к дому номер восемь.

Это был двухэтажный каменный особняк вдовы полковника Поповой. Сама Попова с горничной и кухаркой занимала первый этаж, а две квартиры второго этажа сдавала в аренду капельмейстеру полкового духового оркестра Винницкому и главному механику парохода «Цесаревич Алексей» Сараеву с его гражданской женой Эдельман. Капельмейстер и речник в складчину нанимали приходящую домработницу, которая готовила им обеды и мыла полы. На зиму Попова нанимала истопника, топившего в доме все печи.

Мне предстояло выяснить, кто из жильцов этого дома убил коммивояжёра.

Сама Попова, хоть и была много лет женой военного, даже не знала, с какой стороны стреляет ружьё, и сразу выпала из моего списка подозреваемых. Винницкий имел репутацию гуляки, картёжника и бабника, но в целом характеризовался как законопослушный гражданин. Сараев и Эдельман тоже не вызывали у меня особых подозрений. Горничная и кухарка Поповой и приходящая домработница квартирантов имели паспорта и раньше ни в чём предосудительном замечены не были. Но, по всему, коммивояжер был застрелен в этом доме. Так кто же убийца?

Первым под моё подозрение попал истопник, явившийся выгребать золу и топить печи в дорогой бобровой шапке. Шапка на истопнике и шуба убитого, судя по ярлычкам, были сшиты скорняжной мастерской торгового дома «Ф. Л. Мертенс» в Санкт-Петербурге, что наводило меня на вполне определённые мысли. Но подозрение с истопника было снято после того, как он со слезами на глазах побожился, что нашёл эту шапку на улице недалеко от дома Поповой. Да и какой глупец, если он, конечно, не олигофрен, стал бы ходить в шапке убитого им накануне человека.

У Винницкого имелось железное алиби – всю прошлую ночь он провёл в доме терпимости, что подтвердили держательница борделя и проститутки.

Я решил познакомиться поближе с Сараевым и Эдельман.

Сараев встретил меня настороженно – истопник уже успел растрезвонить на всю округу, что в этом доме ищут убийцу. Я успокоил его, объяснив, что мой визит – чистая формальность и не более того. Задав Сараеву несколько обычных в таких случаях протокольных вопросов, я перешёл к его отсутствующей сожительнице:

– Судя по фамилии, ваша гражданская жена Эдельман – остзейская немка?

– Возможно, что её предки по отцу и были немцами, но Елизавета – русская уроженка города Николаевска, – ответил он.

– А как она оказалась в Благовещенске?