Aeternum bellum (бесконечная война)

– Когда совершаешь убийство, теряешь покой, – говорил он.

И Виттельсбах разделял его мнение.

За время пребывания в России Конрад свёл знакомство со многими интересными и неординарными людьми.

Единственным, кто вызвал у него неприятие, доходящее до отвращения, оказался Константин Лещевский – туповатый атлет с маленькой уродливой головой. Жеманные манеры, искусственно завитые мышиного цвета волосы и бессмысленные речи отталкивали юношу, однако, видя, что Анатолий, как ни странно, благоволит к идиоту, Виттельсбах мирился с его присутствием.

Но лишь до момента, пока не получил прямое предложение о физической близости.

Маг, обладающий живым воображением, нарисовавшим ему яркую отвратительную картинку, субвертировал с места встречи, и его стошнило.

Оболенский отыскал друга и с искренним сожалением принёс извинения за мерзкую выходку приятеля. Лещевский больше не появлялся, инцидент был забыт, и молодые люди продолжили путешествовать.

Благодаря быстроте перемещений, друзья успели осмотреть многое, и, в первую очередь Анатолий показал Конраду Красную площадь и Кремль.

Гостя восхищало всё. Его, привыкшего к стройному готическому стилю, храмам, устремлённым к небу, русская архитектура поразила особой, хотя и несколько приземлённой духовностью.

Конраду порой хотелось встать на колени и молиться, умилённо переосмысливая жизнь. Однажды чародей едва не поддался порыву, но, представив, как это будет выглядеть со стороны, отказался от своего намерения.

Сильно смутил его Мавзолей. Более чувствительный, чем люди, маг ощущал внутри – рядом с мумией какую-то угрозу. Анатолию тоже стало не по себе.

Он признался, что впервые посетил гранитную гробницу и сейчас не может избавиться от чувства, что вокруг них сгущается мрак, наполненный незнакомой сверхъестественной энергией.

Похожие ощущения испытывал и Конрад. Он знал, что с какими бы благими намерениями не оставалось незахороненным тело, это никогда не доводило до добра.

В конце концов, когда ужас окончательно затуманил умы магов, они поспешно покинули страшное место.

Оболенский привёл Виттельсбаха и в знаменитую Третьяковскую галерею. Хорошо знакомый с западной живописью волшебник открывал для себя русских художников.

В душе Конрада сменяли друг друга молитвенное настроение, ранее возникавшее у него рядом с церквями, и тянущая тоска, когда ему хотелось рыдать в голос и биться головой о стены.

Позже он поинтересовался у Анатолия:

– Почему русская живопись оказывает такое сильное воздействие на наблюдателя?

– Не только живопись, но и литература, если читать её в подлиннике, – ответил тот. – Россия всегда жила душой, а душа – тонкая материя. Когда человек видит вокруг серую унылую действительность, войны и другие бедствия, душа страдает, и это отражается в произведениях искусства. А в отношении бед русские – самый искушённый народ. Мрачные допетровские времена наложили отпечаток на жителей страны. Крепостничество, когда людей продавали, дарили, обменивали, как вещи, тоже взрастило свои плоды. Пьянство, нечистота, сквернословие – всё это физические последствия кривобокого развития нашего общества.

– Но ведь и у нас было крепостничество, – недоумевал Конрад, – однако мы другие.

– У вас это закончилось гораздо раньше. Уже в пятнадцатом веке на западе пытались отменить кабалу. В России же это произошло в конце девятнадцатого. Четыре столетия – большой срок. Если хочешь понять, что мы собой представляем, тебе стоит внимательно ознакомиться с нашей историей, вплоть до современной. И не только книжной. В семьях магов сведения изустно передаются из поколения в поколение и более достоверны, чем научные изыскания.

– Я так и сделаю, – согласился Виттельсбах.

Волшебники посетили Владимир, Суздаль, Ярославль, Кострому, Ростов, Углич, Санкт–Петербург, Новгород. Конрад получил такое количество информации, что, казалось, систематизировать её придётся всю жизнь.

Но всё хорошее когда-нибудь кончается, и настала пора возвращаться на родину.

Чародея ждало объяснение с отцом и представителями «Серви ноктис», а кроме того, юноша очень скучал по Гизеле, с которой ему давно не удавалось встретиться.

Попрощавшись с Анатолием, молодой маг, почти не напрягаясь, одним мощным субвертатом перебросил себя в город Гейдельберг к дому любимой девушки.

Глава 8

Дверь открыла мать Гизелы. Она странно посмотрела на гостя, но внутрь впустила. Конрада почему-то очень встревожил этот взгляд.

Миновав анфиладу знакомых комнат, юноша увидел ту, что была ему жизненно необходима.

– Гизела!

Вскрикнув, она вскочила.

Виттельсбах сделал шаг вперёд, но подруга попятилась и отступала, пока на пути её не оказалась стена.

– Гиз, что случилось? Ты словно не узнаёшь меня?

Она сползла на пол и, закрыв лицо руками, зарыдала.

Маг растерялся. Подойдя к девушке, он попытался обнять её, но та оттолкнула его руки.

– Уходи, – истерично выкрикнула Гизела, – и никогда здесь не появляйся!

Конрад сел в кресло.

– Я подожду, пока ты успокоишься, милая. А потом ты расскажешь, что произошло, и объяснишь, в чём я перед тобой виноват.

Шли минуты, рыдания понемногу стихали. Гизела подняла голову.

– Ты исчез на несколько месяцев, – всхлипывая, заговорила она, – ходили слухи, что ты вот-вот займёшь место дукса. Я чувствовала себя такой одинокой…

– Прости, я не мог…

– Выслушай меня, – неожиданно твёрдо сказала волшебница. – Ты не давал о себе знать, я плакала дни и ночи. А он отвлёк меня, помог прийти в себя…

– Он?

Виттельсбах недобро нахмурил брови. Гизела потупила взгляд, но договорила:

– Мы не должны больше видеться, Кон. Я беременна от Хорста. И мы собираемся пожениться.

Маг вскочил. Такого страшного выражения девушка не видела у него никогда. Она закрыла глаза в ожидании немедленной смерти.

– От Хорста? Да как он посмел дотронуться до тебя?! Я убью это ничтожество!

– Нет, нет, прошу тебя, умоляю, не надо! Я люблю его!

Огонь погас так же быстро, как и разгорелся.

– Ты его… Что? Любишь? Это безмозглое, трусливое существо? За что? Какие достоинства ты в нём нашла?

– Он любит меня.

– Вот как! А как, по-твоему, я к тебе относился? Всё это ловкие увёртки, дорогая. Я отсутствовал не годы, а лишь несколько месяцев. Ты знала о моих чувствах, была уверена в них и не смогла меня дождаться, бросившись на шею первому, кто оказался ближе. Какова же цена женской верности, а, Гизела? Я запомню, что она стоит недорого.

Презрительная гримаса исказила лицо мага, он резко развернулся и вышел, аккуратно закрыв дверь. Проходя мимо перепуганных родителей изменщицы, юноша вежливо поклонился и субвертировал к родному замку.

Дом встретил Конрада напряжённой тишиной.

Едва он вошёл в гостиную, навстречу шагнул Рихард. Карл сидел в дальнем углу, прячась в тенях.

– Вы что-нибудь решили, сын?

Не отвечая, молодой маг подошёл к братишке и повернул его к свету.

Лицо мальчика походило на огромный кровоподтёк, переливающийся всеми цветами радуги. Старший молча взял младшего за руку и вывел в центр помещения.

– Если вы позволите себе сотворить подобное со мной или с ним ещё раз, – сказал он Рихарду, – я забуду, что вы мой отец. Жестокость не к лицу даже слуге ночи. С меня довольно унижений, и Карлу они тоже не пойдут на пользу.

Колдун прирос к месту от такой дерзости. Но когда Конрад подтолкнул ребёнка к двери, опомнился.

– Как смеешь ты – мальчишка?! Доло…

Сильнейший шквал магии налетел на старшего Виттельсбаха, и тот еле устоял на ногах.

– Осторожнее!

Глаза сына загорелись недобрым огнём.

– Осторожнее! – повторил он. – Я вас предупредил. И не советую проверять, сдержу ли я слово.

На пороге Конрад остановился и, обернувшись, небрежно бросил:

– Ах, да, чуть не забыл. Дуксом я не стану и на флорентийской шлюхе из рода отравителей не женюсь. Спокойной ночи, отец.

Увлекая за собою Карла, он вышел, не оглянувшись на взбешенного, но устрашённого этим бунтом Рихарда.

Уложив брата в постель и поколдовав над его синяками, юноша заперся в своей комнате и не появлялся оттуда неделю. Что происходило внутри, не знал никто.

Когда же дверь, наконец, открылась, выпуская мага, лицо того было спокойно и мягко, как и раньше. Лишь улыбка его теперь ценилась на вес золота, настолько редко она появлялась на губах молодого человека. За время добровольного затворничества на свет родился новый Конрад Виттельсбах.

Через месяц после этих событий Гизела вышла замуж за Хорста, а ещё через два, поддержанный многими, в том числе и Рихардом, во главе «Серви ноктис» встал Вольф Майдель, позже взявший имя Морсатр.

И снова, как это часто бывало, вырвав Конрада из одного периода жизни, память переместила его в другой.

Он стоял у Гейдельбергского замка. Вечерело. Виттельсбах, намеревавшийся войти внутрь, услышал, что его окликают.

Повернувшись, он оказался лицом к лицу с Хорстом фон Рейнштайном. Тот выглядел испуганным.

Увидев недруга так близко, маг занёс руку для удара, но, глубоко вдохнув и выдохнув, подавил эмоции и спросил:

– Что ты здесь делаешь? И что тебе от меня надо?

Не глядя ему в лицо, Хорст залепетал:

– Конрад, я знаю, что виноват перед тобой, но сейчас не время сводить счёты. Стряслась беда, мне нужна помощь сильного мага.

Виттельсбах напрягся.

– Что-то с Гизелой?

– Что? А-а, нет, с ней всё в порядке. Тут у замка.... В общем... Пожалуйста, помоги…

– Если с твоей женой ничего не случилось, с остальным справляйся сам. И радуйся, что ещё жив.

Отвернувшись от дрожащего блондина, Конрад шагнул в калитку, но его вновь остановил ненавистный голос:

– За замком умирает девочка. Мне не хватает сил на лечение её увечий.

Виттельсбах резко повернулся к трясущемуся, словно в лихорадке, Рейнштайну.

– Как она там оказалась?

– Не знаю.

– Показывай дорогу. Но если это ловушка, тебе не поздоровится.

– Что ты, Кон, кто же решится напасть на сильнейшего. Ведь ты…

– Она человек или маг? – прервал его излияния волшебник.

– Человек.

– Тогда я едва ли смогу помочь, – с сомнением пробормотал Конрад, – людской организм не переносит нашего вмешательства…

Крики ребёнка, напоминающие вопли смертельно раненого зверя, он услышал издалека. Мурашки побежали по спине Виттельсбаха, чародей напрягся, а когда увидел малышку, почти поверил, что спит, и ему снится кошмар. Что же могло так изувечить девочку?

Встав на колени, маг простёр руки над телом и зашептал, пытаясь не слушать, но слыша. Побледневшее лицо было сосредоточено. Через пару минут он поднялся и покачал головой.

– Я бессилен. Все жизненно важные органы повреждены необратимым заклятием. Это работа колдуна…

И с подозрением посмотрел на Рейнштайна.

– Что ты, что ты! – замахав руками, воскликнул тот. – Если бы это сделал я, то не повёл бы тебя сюда.

– Тогда зачем ты здесь?

– Хотел поговорить с тобой, объясниться. Субвертировал и услышал шум…

– Верится с трудом.

А девочка никак не хотела умирать, её крики и стоны леденили сердце Конрада. Страдания любого живого существа причиняли ему боль, а уж если это был человек, тем более ребёнок…

– Рейнштайн, убей её, прошу!

– Нет…

Тот попятился.

– Ты уже тёмный, тебе нечего терять. Я не хочу пятнать свою душу. Освободи её, она же мучается.

– Нет, нет, – закричал Хорст, – я не могу!

И, как заяц, петляя между камней, бросился бежать.

Помедлив, Виттельсбах снова встал на колени рядом с изломанным тельцем. С минуту он простоял так, опустив голову. Губы его шевелились, словно молодой маг шептал молитву.

Потом он протянул руку.

– Прости, малышка, что не сумел спасти. Целеремортем!

Вопли стихли. Несколько раз дёрнувшись, ребёнок замер навсегда.

Конрад поднялся. Лицо его побледнело ещё больше.

Он подумал, что надо бы вернуть тело родителям, но не знал, где их искать. Жалость к несчастным, потерявшим дочь, сжимала сердце чародея. Однако что он мог изменить?

Заклинанием «фодере» волшебник выкопал могилу и с помощью «воларе», опустил туда труп.

До момента, пока земля не сомкнулась над девочкой, он не позволял себе понять, что сотворил сейчас со своей жизнью. Но вскоре осознание катастрофы тяжело рухнуло на плечи мага, заставив его пошатнуться; судьбы тёмного избежать не удалось.

Фодере (лат. fodere) – копать.

Воларе (лат. volare) – лети. Левитация с передвижением.

Долг Хорста вырос настолько, что тот едва ли когда-нибудь сумел бы расплатиться.

Первым порывом Виттельсбаха стало – переместиться в Рейнштайн и убить его владельца. Но, вспомнив о Гизеле, он отказался от своего намерения. Та любила мерзавца, и маг не мог причинить ей боль.

В замок Конрад не пошёл. Всю ночь он метался над ним и городом в бесконечной субвертации, но утихомирить бурю в душе не сумел ни тогда, ни потом. А через пару недель чародея навестил ещё один друг детства, носящий ныне имя Морсатр.

Глава 9

Ожесточённый предательством Гизелы Конрад перестал относиться к женщинам, как к высшим существам. Подстёгиваемый обидой и озлоблением, молодой маг начал вести образ жизни, изматывающий его, но создающий иллюзию осуществленной мести.

Позже Виттельсбах признавался, что это было глупой ребяческой бравадой, но в то время использовал всех, кто, на свою беду, попадался ему на пути. Конрад не тратил силы на обольщение жертв, женщины сами бросались на шею красавцу-чародею, а он, насладившись их телами, откидывал каждую, как использованную салфетку.

Мага не интересовал ни возраст, ни общественное положение; проведя час с сорокалетней дамой из высшего общества, он вскоре укладывал на спину восемнадцатилетнюю простушку. И ни та, ни другая не удостаивались повторного визита.

Сил хватало на всех, Конрад был молод и крепок.

Но однажды чародей столкнулся с сопротивлением. Он не сомневался, что понравился девятнадцатилетней Марии, но девушка не хотела уступать.

Заинтригованный этой, как он считал, игрой, маг даже вышел за рамки им самим установленных правил, ухаживая за неприступной. Конрада изумляла её стойкость, и он невольно почувствовал навсегда, как он думал, исчезнувшее уважение к женской чистоте.

Миновал месяц, а Виттельсбах находился всё так же далеко от цели, как и в момент знакомства, что подстёгивало его ещё больше.

И, наконец, наступила минута, когда он почти осуществил свой план. Провожая Марию, Конрад заметил, что окна её дома темны. А это значило, что сегодня девушка ночует одна. Та колебалась, но всё же пригласила мага войти.

О произошедшем после волшебник всегда вспоминал, краснея от жгучего чувства стыда. Для сильного мужчины не составило труда справиться с хрупким существом, но когда полуобнажённая, сопротивляющаяся жертва закричала от боли, чародей словно увидел себя со стороны.

Возбуждение разом схлынуло, оставив лишь отвращение к себе и своему поведению.

Как такое могло произойти с ним, никогда и никому не причинявшим вреда? Его заставили страдать, но в чём виновата эта несчастная девочка? Почему она должна расплачиваться за чужие ошибки? И как он посмел отнестись к человеку, как к вещи?

Конрада потрясло собственное падение. Осторожно укутав девушку покрывалом, он взял её на руки и долго укачивал, как ребёнка, повторяя:

– Прости! Прости меня!

И держал до момента, пока та не перестала дрожать и не прижалась доверчиво к его груди, обхватив рукой за шею.

Нежными прикосновениями маг принялся лечить им же самим нанесённые повреждения, а Мария смотрела на молодого человека широко открытыми глазами, в которых не отражалось ни страха, ни удивления его способностями.

Когда же он закончил врачевать, девушка, приняв решение, скинула покров. Ночь была восхитительной: без злобной страсти, некогда доставлявшей чародею мстительное удовольствие, наполненная нежностью и ещё чем-то неуловимо прекрасным. И Конрад не смог уйти.

Миновали два месяца, и однажды Мария спросила:

– Мой прекрасный принц, кто такая Гизела?

Он отшатнулся.

– Откуда ты...

Мария ответила грустно:

– Иногда ты называешь меня этим именем.

Маг ахнул. Ещё одна жестокость, неосознанная, но болезненная для подруги.

Что Конрад мог ответить? Лгать он не умел. И, не вдаваясь в подробности, объяснил:

– Это женщина, которую я любил. Но она предпочла мне другого.

– Мне жаль, – тихо сказала Мария. – Она просто не понимала, какое сокровище теряет.

И, обняв мужчину, прошептала ему в плечо:

– Я люблю тебя!

Конрад был противен самому себе. Не желая причинять девушке лишнюю боль, он промолчал, отвлекая её поцелуями. И с этой минуты следил за словами, срывающимися с губ в мгновения страсти.

А вскоре в его жизни появились Морсатр и «Серви ноктис». Виттельсбах ушёл, пообещав Марии:

– Я вернусь...

Он вернулся через год. Чародей стоял на пороге, боясь постучать, но, наконец, решился. Открыла ему молодая светловолосая женщина.

У Конрада возникло дежа вю: не слишком давно он так же вошёл в другой дом, где его ждало разочарование. И маг не ошибся, предполагая худшее.

– Два месяца назад их семья уехала, – сообщила незнакомка. – Ребёнок сильно болел и нуждался в морском воздухе, вот они и переселились за рубеж.

– Ребёнок? – недоумевая, переспросил Конрад. – Чей ребёнок?

– Той молодой женщины – Марии. Сынишка появился на свет очень слабеньким.

– Спасибо, – прошептал чародей.

Когда дверь захлопнулась, он долго стоял, опершись об ограду, не в силах двинуться с места.

У Марии родился малыш – его сын! Безумная радость боролась в душе Конрада с опасениями, что он не сумеет отыскать подругу. Боги великие, да он даже не знал её фамилии!

Предвидения мага оправдались; найти безымянную семью за границей оказалось невозможным даже с магическими способностями. Мария с сыном были потеряны для Конрада навсегда.

Скрипнув зубами, Виттельсбах переместился в другой отрезок прошлого. Он видел Майделя во всей его красе.

– Ты поражаешь меня, Кон!

Вольф метался между окнами и дверями гостиной Гейдельбергского замка.

– Казалось бы, твоё предназначение ясно, и всё же ты по-прежнему отказываешься присоединиться к «Серви ноктис». Но если уж мы так тебе ненавистны, почему ты не с филиями?

– Я – тёмный, – угрюмо отвечал Виттельсбах, – там мне не место.

– Значит, ты должен быть с нами…

– Я никому ничего не должен…

Подобные разговоры повторялись еженедельно в течение полугода после первого визита Вольфа.

– Конрад, послушай, ты мне нужен. Я не предлагаю тебе участвовать в операциях. Но иногда необходимо, чтобы кто-то свежим взглядом посмотрел на ту или иную ситуацию со стороны. Ты мог бы стать моим советником. Это ни к чему тебя не обяжет, и ты уйдёшь, когда захочешь.

– Это правда? Ты обещаешь?

– Ну, конечно же…

« …Нет», – добавил про себя Морсатр и продолжил вслух:

– Ты мой друг, Кон. Признаю, я не всегда вёл себя корректно, тебе есть на что обижаться, но сейчас меня всерьёз беспокоит твоё затворничество. Ты ведь не часто видишься даже с отцом и братом, не так ли?

– Точнее, они не жаждут встреч с инквиетумом.

Майдель печально взглянул на товарища.

– Я же говорил тебе, что стезя неприкаянного гибельна. И это нужно оставить в прошлом. Позволь помочь тебе вернуться к жизни, принять в ней активное участие…

– Под личиной тёмного? Не вариант.

Морсатр взорвался:

– Как знаешь! Я устал тебя уговаривать. Ты просто боишься. Прятаться от мира – трусость!

Глаза Виттельсбаха засверкали.

– Я никогда не был трусом, никогда не уклонялся от боя! – зарычал он.

– От боя, возможно. А от жизни? Это тоже сражение, и его надо выиграть. С чего ты взял, что всё и всегда будет получаться, как ты задумал? Иногда приходится мириться с неудачами, чтобы, в конце концов, добиться своего.

Конрад с удивлением смотрел на Майделя. Казалось, Вольф вполне искренен и, действительно, хочет его поддержать.

Позже маг признавался Лёвенштайну, что в тот период беспросветного существования встряхнул его именно дукс. Он сумел найти нужные слова и вывести чародея, как ни парадоксально, на свет ночи. Чем бы ни руководствовался тогда Майдель, он поступил по-дружески, и Виттельсбах, поверив ему, оказался в рядах «Серви ноктис».

Свою ошибку он осознал менее чем через год. Морсатр, не нуждающийся в подсказках, не интересовался мнением товарища, требовал крови, и между двумя сильнейшими начались бесконечные баталии:

Майдель едва ли не ежедневно отдавал Виттельсбаху жёсткие приказы, а тот отказывался их выполнять. Отношения стали натянутыми, каждый из противников старался задеть другого, и всё-таки сдаваться обстоятельствам и уходить Конрад не спешил, считая бегство недостойным финалом.

Однако номинальность должности советника чародей чувствовал всё острее. Его планы Морсатра не занимали, поправки к операциям игнорировались, со всеми вопросами сервиноктисы шли не к Виттельсбаху, а напрямую к дуксу. И, в конце концов, Конрад решил, что инквиетум – это не образ жизни, а предназначение.

Обречённый на непонятость, он стал всё реже появляться в Эренфельзе, не отвечая даже на зов оттуда. Именно тогда маг сблизился с иллюминасом «Филии луцис». Сейчас, когда чародея ещё тянуло к общению с близкими по духу людьми, такого человека он и нашёл в Лёвенштайне.

Искушённый старик поначалу с недоверием отнёсся к молодому колдуну, но, пообщавшись с ним, изменил точку зрения. Тёмный маг оказался не тёмным. Даже в некоторых светлых гнездилось больше мрака, чем в этом заблудившемся молодом человеке.

Волшебник ломал голову, как вывести несчастного на путь истинный.

Проблема заключалась в том, что при всех достоинствах: храбрости, правдолюбии, разумном романтизме, умении сопереживать, а также уме и образованности в голове Конрада была полная каша из понятий чести, преданности и мужества, нелепость части которых подкреплялась неимоверным упрямством и непоколебимой уверенностью в своей правоте. Из этого выстраивались цепочки, не позволяющие иллюминасу воздействовать на чародея.

Тот считал, к примеру, что если руки его однажды обагрила кровь, то он тёмный. Тёмный маг принадлежит ночи, значит, должен ей служить. А если так, то не имеет морального права активно помогать свету.

Потому-то Виттельсбах и встретил в штыки предложение Лёвенштайна стать перебежчиком и заняться шпионской деятельностью. Предательства, как он его понимал, кодекс чести чародея не допускал.

Отчаявшись, иллюминас предложил романтический выход. Формально оставаясь слугой ночи, Конрад мог заниматься тем, что дарило бы ему вдохновение. Например, строить замки, как его предок Людвиг Баварский или писать музыку, стихи, книги. Или, наконец, заниматься научной работой, приносящей пользу магическому сообществу и человечеству в целом.

Чародей загорелся этими идеями. Правда, композицию Виттельсбах отверг сразу, поскольку дурно владел музыкальными инструментами, влечения к поэзии, после того как попрали его чувства, маг не испытывал, а проза совершенно не привлекала.

Мысль о зодчестве занимала его немного дольше, но, в конце концов, Конрад пришёл к выводу, что, пожалуй, время возведения замков прошло.

Учёные изыскания стали оптимальным занятием для мощного ума волшебника. Шорох страниц фолиантов, скрип пера, выстраивание разрозненных информационных обрывков в единое стройное целое – всё это ненадолго успокоило мага, но…

Опомнившийся Морсатр выдернул советника из мира формул, выкладок и исторических тем, лишив того возможности проявить себя, а мир – новых открытий.

Сообразив, что он сам препятствует осуществлению собственных планов, отталкивая от себя того, в ком более всего нуждается, Майдель разыскал Конрада и чуть ли не силой доставил в свою резиденцию. Он умел быть убедительным, и Виттельсбах, хотя и не полностью, но снова поверил дуксу.

Это и стало началом его конца. Возвращение в «Серви ноктис» на некоторое время прервало его дружбу с иллюминасом, к которому он вновь пришёл в трагический день, когда погиб его брат.

Не желая снова вспоминать об этом, Конрад стряхнул липкую паутину кошмаров и очутился в настоящем.

Теодорих, вероятнее всего, находился с друзьями в Майнце, но мага это не волновало. Он не умел беспокоиться за мальчишку, тревогу могло вызвать только происшествие, угрожающее жизни и здоровью подростка. Как бы равнодушно Виттельсбах не относился к воспитаннику, свою клятву Гизеле он помнил.