Этюды из прошлой жизни

Именно от Евгеши еще пятиклашками они узнали, что нижнее женское белье может быть черного цвета. Она надевала его под белые нейлоновые рубашки, которые составляли ее непременный гардероб вместе с дорогим классическим костюмом-джерси. Во время урока пиджак нередко снимался, и тогда внимание всего класса обращалось не на развешанные на доске красочные плакаты со сценками из жизни их ровесников, по которым они должны были познавать особенности английского быта, а на просвечивающие сквозь нейлон кружева Евгешиного бюстгальтера. Девочки к тому же с удивлением обнаруживали, что она не носила комбинаций, которые были обязательным атрибутом одежды их мам.

Костюм Евгеши только с виду был строгим: из карманов пиджака игриво выглядывали сигаретки, которые с радостью покидали свое убежище при резких движениях хозяйки и доставались сидящим на первых партах мальчишкам, тем самым, которым Евгеша покровительствовала. Она называла их «колышниками» и если и не любила нежно, то во всяком случае предпочитала остальным.

Колышники носили из школы ее сумки с купленными по пути продуктами: надо было как-то отрабатывать колы, дружными рядами выстраивавшиеся в журнале. К концу очередной четверти эти палочки росчерком Евгешиного пера легко превращались в четверки. Это испытанное временем превращение корнями восходило еще к дореволюционной практике, когда к единице подрисовывался ноль (при тогдашней двенадцатибалльной системе это равнялось четверке с плюсом), а поставленный гимназисту ноль, то есть аналог современной единицы, мог превратиться в шестерку, сами понимаете как.

А еще колышники допускались в святая святых – дом Евгеши. Там царил хаос, который та, правда, называла художественным беспорядком, а мама Славки Ромашкина, с восторгом рассказывавшего своей строгой родительнице о посещениях дома англичанки, просто бардаком.

Славка с мамой не спорил, но его «колышной» натуре этот бардак был по нутру. Пару раз ему даже довелось заглянуть в ванную Евгеши, про которую она упоминала на уроках. Он подтвердил ребятам, что действительно в ванне лежали матрас, подушка и одеяло, а значит, шутка, как всем показалось, насчет того, что Евгеше приходится в ней спать из-за ремонта в квартире, была не шуткой.

Детей у Евгеши не было. А муж был, причем не простой, а такой, которому школьницы, наверное, могли бы и позавидовать. Но в ту пору девочки их возраста не задумывались о мужьях и не умели судить, какой муж престижнее. Они и слова-то «престижный» не знали.

Муж у Евгеши был художником. Кто из ребят мог бы похвастаться тем, что его папа художник? Или писатель? Или музыкант? Их папы в лучшем случае были инженерами, если вообще были. Неважно, что никто не видел картин Евгешиного мужа и даже не знал его фамилии, потому что англичанка жила под своей. Художник ведь картины свои создавал не для всей этой мелюзги, с которой общалась его жена – он творил для вечности, видимо считая, что для мелюзги места в этой вечности не найдется.

А Евгеша, покидая художественный кавардак своего дома, сразу перестроиться не могла и невольно устраивала какую-нибудь выходку на уроках английского. Эти выходки только поначалу, в пятом классе, вводили класс в ступор, а потом к большинству из них ребята привыкли. Но в пятом классе все застывали, когда Евгеша вдруг, велев сдвинуться сидевших за первой партой к краю, садилась на нее лицом к ученикам. Ее острые коленки, обтянутые дедероном, возвышались над мальчишечьими чубами, и не один взгляд устремлялся туда, где ожидал увидеть штанишки.

Славка Ромашкин, как и его одноклассники, постепенно привык и к коленкам, и к черному белью, и к сигаретам, и к хриплому, прокуренному голосу, и даже к грубым и обидным окрикам. Не мог он привыкнуть только к одному – когда Евгеша, рассердившись на его «тупость» и «лень», предупреждала девочек не вздумать связать свою судьбу с Ромашкиным, потому что папа у него алкаш, а сам он будет обязательно бить свою жену. С чего она взяла, что папа у него алкаш? Конечно, он работяга, но уж не алкаш точно. Девчонки хихикали – они на двоечников вообще не обращали внимания.

У Славки еще не было мужской гордости, но и подросткового цинизма он пока не набрался, поэтому с глубокой обидой переживал все те многочисленные унижения, которые потоком лились на его голову. Он не мог и подумать о том, что, скорее всего, Евгеша просто срывает свое плохое настроение на «колышнике», ведь не может же она накричать на отличника или пялящихся на нее в испуге старательных девочек, у которых всегда глаза на мокром месте, только тронь их, даже по делу.

Он продолжал носить ее сумки, но постепенно перестал заходить в квартиру, как будто закладывая первый камень в стену своей независимости. А в восьмом классе трагически погибли Славкины родители, и он ушел из школы, переехав к бабушке и поступив в училище, которое дед по старинке называл ремесленным.