Этюды из прошлой жизни

Марина Бондаренко

Этюды из прошлой жизни

Светлой памяти моих родителей посвящается

© Бондаренко М. А., 2026

© Издательский дом «НАУЧНАЯ БИБЛИОТЕКА», 2026

Что-то вроде предисловия…

Странная вещь – память. Она удивительно избирательна, иногда легкомысленна, даже взбалмошна. Прячет в дальние углы лица, предметы, чувства в общем-то важные, но прячет так надежно, что они оттуда уже никогда не выйдут на свет, не проявятся, не откликнутся. А всевозможные мелочи, не обязательно обиды и огорчения, давно пережитые и вроде забытые, поскольку незначительные, – просто мелочи в полном смысле этого слова, почему-то выплывают из нее и держатся на поверхности, а потом начинают складываться в картинки и в целую жизнь. Как в детской игрушке – калейдоскопе.

Кто из нас в детстве, в нашем детстве, советском, не разбирал это невероятное оптическое чудо, которое поражало множеством удивительных сочетаний – цветов, форм, сюжетов, никогда не повторяющихся! А разобрав, обнаруживал просто несколько стекляшек, которые сами по себе ничего из себя не представляли – мелочи, пустяки… Чудеса с этими стекляшками творили зеркала, запечатлевая мгновения красоты и гармонии.

Вот и память – это то самое чудесное зеркало, которое соединяет стекляшки событий, впечатлений и переживаний – мгновений пережитого, а они уже как-то почти самостоятельно, без больших усилий с твоей стороны, оборачиваются эскизами, набросками, зарисовками, этюдами.

Сюжеты, составившие эту книгу, все из прошлого, в основном, далекого. Из детства, юности, молодости. Из того блаженного времени, когда не было не только мобильных телефонов, но и стационарные долгое время были редкостью даже в квартирах городских жителей (не говоря уже о всех прочих). Да и телевизоров у большинства жителей нашей огромной страны не было. В не самой внушительной по ленинградским меркам коммунальной квартире на Среднем проспекте (6 комнат, 5 семей), где мы жили, телевизор был только у одних соседей. Обитатели коммуналки, в основном дети, иногда приглашались его посмотреть, но память сохранила только сам факт: видимо, большого впечатления телевизор не производил. А в несуществующем сегодня Краснофлотске, куда я летом ненадолго приезжала погостить к бабушке, один телевизор был на весь соседний со станцией посёлок. Запомнилось, потому что один раз я видела, как его вынесли из дома на улицу и устроили для всех просмотр кинофильма. Не помню, конечно, какого. Зато помню огромный песчаный пляж на берегу Финского залива, теплую прозрачную воду по колено, сколько ни иди, а еще лес – густой, высокий, ягодно-грибной.

В общем, ни мобильных, ни телевизоров, ни, разумеется, какого бы то ни было Интернета, социальных сетей и прочего, без чего сегодня даже не самое молодое поколение обойтись не может. Пустыня… Зато страна была самой читающей в мире, а значит, и самой образованной. Зато снималось настоящее кино, настоящими режиссерами и с настоящими артистами. Вот это и есть то прошлое, о котором хочется напомнить читателю того поколения, которое выросло в самой читающей стране, и рассказать читателю уже, к сожалению, не самой читающей страны о том, чем и как жили в то далекое от них время, когда молоды были их бабушки и дедушки, их мамы и папы.

Когда-то я очень любила читать романы. Прелести небольших сочинений, прежде всего рассказов, не понимала, и только со временем, с опытом, с возрастом я поняла, что один и тот же сюжет можно растянуть на 800 страниц, а можно уместить в 20, причем вторым будешь зачитываться с не меньшим удовольствием, чем первым.

И в сегодняшнем суетном, бегущем, непрерывно будоражащем какими-то вызовами мире успеть бы прочитать и пережить те мгновения, из которых складывается и жизнь, и эта книга.

Страсти по музе

Чудесное это было время. Теперь, на достаточном расстоянии, оно кажется и еще чудесней. А как же иначе, ведь два раза в неделю Аня Зябликова ездила на занятия в клуб юных поэтов во дворец на пересечении Невского и Фонтанки. Она садилась на десятый троллейбус, и он катил ее мимо тех ленинградских достопримечательностей, которые кто-то мечтает увидеть хотя бы раз в жизни, а ей выпадало счастье лицезреть дважды в неделю, причем по пути сначала туда, потом обратно.

По каким это было дням недели, сказать теперь невозможно, потому что ездила Аня туда не один год, и дни в разные годы выпадали разные. И только один день оставался неизменным – суббота.

Клубные субботы собирали всех, независимо от возраста, даже малышню. Отдельные ее представители, конечно, оказывалась там нечасто и случайно, но если оказывались, то завороженно застывали, наблюдая за происходящими в обычно чопорных апартаментах бурными спорами. О чем спорили взрослые и старшие, было, конечно, не очень понятно, но интересно до мурашек. Главное же, что поражало, – это отношение: малышню здесь уважали, и не только слово давали, но выслушивали и воспринимали на равных.

Аня не часто бывала на субботах, но любила их. И если другие дети летали, то есть росли, во сне, то Аня воспаряла во время кипевших на субботах страстей и росла таким образом не по дням, а по субботам.

На одной из таких суббот известный поэт, участвовавший в заседании, даже удивился небольшому замечанию, которое десятилетняя Аня Зябликова сделала во время обсуждения новой поэмы девятиклассника. Герой поэмы был уверен, что обязательно встретится в мире ином со своей возлюбленной, и Аня спросила:

– А если один из них попадет в рай, а другой в ад?

Известный поэт поинтересовался, кто эта девочка. История сия, конечно, никакого продолжения не имела, но Аня запомнила реакцию поэта, и когда через шесть лет он вел у них семинар вместо долго болевшей руководительницы кружка, припомнила его слова, тем более что и еще раз заслужила его похвалу.

Поэт к тому времени, кажется, был уже не просто известен, но популярен. Поначалу занятия с юными дарованиями его увлекли. Ребята, стараясь проявить себя перед поэтом на все сто, не оставляли живого места в сочинениях друг друга. Попала под этот перекрестный огонь и Аня Зябликова, как и все остальные, стойко выдерживавшая холодный душ дружеских наставлений. Поэт подвел черту под этим критическим водопадом:

– Много дельных замечаний, но одного стихотворения вы не заметили, а оно по-настоящему лирическое.

Аня была удивлена: обычно хвалили совершенно другие ее стихи, напористые, надрывно ритмичные, с оригинальными рифмами, хорошо звучавшие со сцены на разных там смотрах школьной художественной самодеятельности. А это и написалось-то как-то быстро, невзначай, попутно с теми, другими, которые одним нравились, а другими разоблачались. Чего тут особенного – восемь ничего, кажется, не значащих строчек.

Ты прибегай встречать поезда,Ты провожай их в заветную даль,Ты оставайся и вновь приходиК станции той на моем пути.Ты приноси к поездам сирень,Ты приноси ее каждый день,Может, однажды, средь хмурого дня,С белой сиренью встретишь меня…

Аня, конечно, прислушалась к мнению поэта: все-таки популярен, как не прислушаться. Но недоумение по этому поводу надежно поселилось в ее сознании.

А поэт тем временем к новой своей работе заметно охладел. То ли потому, что был он натурой увлекающейся, а следовательно, и очень непостоянной, то ли юные дарования были не очень даровитыми и разочаровали его, то ли… Мало ли еще причин можно найти, чтобы объяснить его исчезновение?

Таким он и остался в памяти Ани Зябликовой: сдержанным, знающим себе цену, немного утомленным своей известностью и каким-то очень далеким от них, ждавших все же от поэта чего-то другого, а потому и несколько разочарованных. Хотя след этого впечатления исчез из памяти довольно быстро: известный поэт оказался только небольшим эпизодом в этой уже тогда большой жизни.

Но никак не покидала Аню мысль, которая зародилась в ней во время последнего обсуждения: ей почему-то казалось, что поэт, похвалив ее за такое пустячное сочинение, намекнул ей, что поэзия – не для нее, а может, что она – не для поэзии.

Еще какое-то время, наверное, по инерции, Аня Зябликова продолжала писать стихи и ездить с Васильевского на Невский, точнее, ездить до самого окончания школы, а писать нечасто, по случаю, по настроению – иногда. Все-таки, как известно, «привычка свыше нам дана». Может быть, любимые классики и не одобрили бы эту метаморфозу, а может, напротив, рады были, что их полку, не их, разумеется, потому как классики, а просто полку, не прибыло. Лучше остановиться вовремя, не смущать литературный Олимп.

Так бы и закончилась эта история, только начавшись, если бы лет так через пятнадцать Аня Зябликова, уже, правда, не Зябликова, а Соболева, не испытала нечто вроде второго пришествия – вдруг очень отчетливо проявившегося у нее желания писать. Это и был как раз тот случай, когда она поняла: не писать не может. Теперь уже не стихи, а прозу, которая вдруг полилась из-под ее пера, настойчиво пробивая себе дорогу в мир людей, желая поделиться с ними если и не самым сокровенным, то многим. Видно, муза, пробудившись после долгого сна, повзрослела и уже не собиралась рисковать, пускаясь в поэтические авантюры, а предпочла им пусть и не холодный, а так, прохладный анализ, спокойную сосредоточенность и усердие – мудрствование.

Трудно сказать, какой получилась повесть. Но поэтические опыты прошлых лет не прошли даром: писала Аня неплохо, было у нее и чувство стиля, а в последние годы проклюнулась еще и ироническая жилка (жизнь постаралась). Друзья советовали послать повесть в молодежный журнал, и Аня совету последовала.

Где-то через полгода она по случаю оказалась в Москве и решила наведаться в редакцию, чтобы узнать о судьбе своего творения.

В комнате, заставленной шкафами с рукописями, довольно-таки молодой еще человек с не очень внятной, а потому и не запоминающейся внешностью ловко отыскал папку с Аниной повестью и еще более ловко пробежал взглядом по нескольким страницам. Во время этого беглого осмотра лицо его ни на минуту не покидала маска мягкой снисходительности и бывалости.

– Что я могу сказать? Вот здесь у вас на второй странице слово «странный». Дальше можно не читать. Ничего хорошего от такого сочинения ждать не приходится.

Позже, уже дома, Аня, находясь под впечатлением этого увещевания, в словаре языка Пушкина прочитала, что в своих сочинениях тот употребил прилагательное «странный» 126 раз. Видно, Пушкину не встретился такой «румяный критик», ему хватало других.

– О чем вы пишете? О школе? Нет, это не годится: какие могут быть сложности у учителей? О школьниках надо писать. У них такие судьбы, такие проблемы. А это не пойдет.

Видимо, этому (так и хочется продолжить пушкинским – «насмешнику толстопузому», но пуза-то у визави, кажется, и не было, тогда еще не нарастил – какие его годы!) «наставнику» с наставниками не очень повезло, раз он в курсе, что «там» проблемы. Вот и писал бы сам, но его хватало, знать, только на отповеди.

Что бы с нами стало, если бы на нашем пути не возникали подобные доброхоты, всегда точно знающие, что хорошо и как надо? Неужели бы мир перевернулся?

Аня вернулась немного опустошенной, но помудревшей. Правда, писать перестала. Положила папку с рукописью на полку, подальше, чтобы не смущала. И стала ждать, когда муза снова перебежит ей дорогу.

Последыш

Тосе жилось легко и просто. Не то чтобы она прикладывала к этому какие-то усилия – просто так получалось. Ее братья и сестра постоянно были сосредоточенны и серьезны. Один учился в институте, другой страдал от полученной на войне контузии и никак не мог разобраться с семейными проблемами, сестра работала и заканчивала техникум.

Тося была в семье последышем, и то ли до нее все приличные родительские гены были уже растрачены, то ли они повеселились, сложившись в такую замысловатую комбинацию, которую ей теперь приходилось распутывать. Но она была не в претензии, собственно, она об этом и не задумывалась. Жила себе и жила, довольно, кстати, неплохо.

Как-то незаметно промелькнула школа, и Тося начала работать кассиром в гастрономе. Особенно первое время она страшно уставала, но на этом тоже не зацикливалась, а после работы, прихватив лаковые туфельки сестры, надев ее лучшую крепдешиновую блузку, устремлялась на танцы. Сестра первое время даже не замечала этого, а хватилась только тогда, когда Тося позаимствовала (без ее, разумеется, ведома) шикарный отрез на пальто, подаренный братом. Правда, было уже поздно: Тося к этому времени справила себе туфли и несколько платьев, а сшитое в ателье пальто сестре все равно было мало.

Были, конечно, отдельные неприятности, которые иногда омрачали ее легкую жизнь. Во-первых, это ее волосы. Все вокруг хвастались перманентом, кардинально менявшим их внешность, а у Тоси, как назло, волосы были от природы вьющимися. Тогда она тоже решила сделать «химию», и на ее голове теперь красовался мелкий бес, прямо как у Анджелы Дэвис, только рыжего цвета. Тогда Тося еще не знала, что эта прическа через шесть месяцев не исчезнет, а дарована ей навсегда. Тоже, наверное, шутка генов.

Вторая неприятность случилась на работе. Два-три раз Тося брала из кассы «в долг» до зарплаты какую-то мелочь: нельзя было упустить «шпильки», придержанные в обувном знакомой продавщицей, пришло время расплатиться в ателье за пальто, что-то еще было (трудно вспомнить). Вот она и позаимствовала в кассе, а потом, наверно, забыла вернуть, а может, еще просто не успела. А тут ревизия – и недостача. В течение трех дней деньги надо было возвратить, иначе грозил суд. Вот бы здесь Тосе и задуматься. Но помог отец. Она была его любимицей, и не то чтобы он ее баловал, нет, у него на это не было времени: он был полностью поглощен своими опытами на мышах, однако здесь не выручить не мог. Вот так все просто и закончилось.

Третья неприятность была как раз с отцом связана. Он как-то уехал в свой мышиный питомник в Каннельярви и не вернулся: сердце. Тося, правда, в то время разводилась с первым мужем, поэтому как-то легко пережила и этот эпизод.

Развод неприятностью не был, потому что Тосе подвернулась более удачная партия: у ее нового избранника, Паши, была своя жилплощадь, а союз с Генкой протекал в тесном соседстве с его родителями, почему-то Тосю не очень жаловавшими. Понятно, что это добавляло проблем, к чему Тося не привыкла. В память о Генке у нее остался жизненный опыт – аборт, который обернулся бесплодием. Но это ее вовсе не волновало, напротив, делало жизнь еще проще.

Паша во многом был похож на Тосю – прежде всего тем, что тоже легко жил, не задумываясь. Это она так считала, на самом же деле забот и проблем у Паши хватало, но он умел не перекладывать их на других и решал сам, не считая их непреодолимыми. А еще Паша любил Тосю, по-настоящему, поэтому, узнав, что детей у них не будет, предпринял мыслимые и немыслимые усилия, чтобы помочь жене вылечиться. К тому же специалисты говорили, что это вполне возможно, надо только захотеть. Но Тося-то как раз и не хотела. Она, конечно, Паше об этом не говорила, чтобы не усложнять жизнь, но ничего и не предпринимала, потому как всякие там процедуры, режимы, пилюли, грязи, курорты и прочее требовали усилий и затрат, а в молодости так много других вещей, которые хочется успеть!

Поначалу Паша этого не замечал, наверное, он попросту потерял голову от любви, а однажды даже чуть не потерял ее и взаправду. Они тогда всем большим Тосиным семейством возвращались с кладбища, собравшего их на годовщину смерти отца. Немножко, конечно, выпили, поминая старика (хотя можно ли назвать его стариком, если умер он, не дожив до пятидесяти пяти), и Паша разухарился: никто глазом не успел моргнуть, как он взлетел на огромную березу. Он добрался до самой макушки, и та не выдержала атаки восторженно-влюбленного, вместе с ним обрушившись с огромной высоты на стоявших в беспомощном онемении родственников. В памяти у Паши остался только вой сирены «Скорой помощи» и огромные испуганные глаза пятилетней Тосиной племянницы.

Поправлялся он медленно, и после выписки еще долго ходил с палочкой. А тут Тосе наконец представилась возможность поехать в санаторий, чтобы лечить свои женские болячки, и он, конечно, с радостью согласился на ее отъезд. Паша очень скучал без жены, тем более что времени свободного у него было достаточно: работать ему пока не разрешали. Спасала Тосина племянница: он забирал ее из садика, гулял с ней в парке, ходил в цирк. А еще он любил смотреть, как она сосредоточенно рассматривает картинки в своих детских книжках. Читать она еще не умела, и Паша с удовольствием принимал на себя эту обязанность. Девочка слушала внимательно, сосредоточенно, как-то по-взрослому, и серьезными были даже ее тоненькие косички, уложенные сзади корзинкой.

Когда Тося вернулась и объявила, что выходит замуж за другого, Паша, конечно, был потрясен. Он уже спал и видел, что и у них с Тосей будет такая же смышленая малышка, ласковая и забавная, что она так же заботливо будет подавать ему палочку и так же смешно уплетать макароны, которые он научит ее со свистом вдувать в рот.

Да, Тося встретила в санатории человека. Да, он ее полюбил. Да, она решила выйти за него замуж. Чего же тут странного: у него отдельная квартира, а ей надоело жить в коммуналке, она заслуживает большего. Ну и что же, что он туберкулезник: если бы не его болезнь, ему не дали бы отдельную квартиру, к тому же лечение на него действует очень хорошо, и он не заразен.

Тосе были безразличны чужие страдания, она просто не знала, что это такое, поэтому и сочувствовать им не могла. Перебралась к новому мужу, блаженно радовалась отдельной квартире, внимательности и заботливости Аркадия и тому, что он не доставал ее просьбами о детях. Туберкулезнику о них лучше не мечтать, считала она. Аркадий с ней соглашался, но детей все-таки любил, и все свои нерастраченные отцовские чувства тоже обратил на Тосину племянницу, которая к этому времени уже подросла и начала ходить в школу.

Уже традицией стало, что Аркадий утром первого сентября приносил девочке огромный букет цветов, с которым она, важная и счастливая, уходила в школу. Ее букет всегда был самым красивым. У Аркадия был прекрасный вкус, и вообще он любил дарить цветы, но делал это очень редко: Тося не понимала, что в цветах такого особенного, что все тетки от них тащатся, по ней так лучше что-нибудь более материальное.

А однажды Аркадий не пришел. Случилось несчастье: он заснул в кровати, и непотушенная сигарета обернулась страшной бедой. Тосю, правда, это не очень взволновало: у нее была очередная история и планы на нового мужа. Правда, жить с ним было негде: не приводить же его к Аркадию, в квартире которого она была прописана. Так что несчастный случай оказался Тосе очень на руку. Теперь она становилась обладательницей отдельной квартиры. Правда, в милиции пришлось доказывать, что к пожару она не имеет никакого отношения, хотя у соседей (вечно им больше всех надо, нашлись борцы за справедливость, не коммуналка ведь, все равно квартира им не достанется!)

была другая точка зрения: они, якобы, видели ее в тот день на площадке. А Тося и не скрывала: да, она заходила в тот день за вещами, но к тому, что муж напился и заснул с сигаретой на диване, она отношения не имеет.

Тосины оправдания ничего не меняли в ее отношениях с окружающими: и братья, и сестра уже давно отвернулись от нее, а мать как-то незаметно скончалась, Тося даже не помнила как. Все это тоже ее не задевало, она привыкла ничему не придавать значения. Важно было только то, что сожитель оказался пройдохой, вытащил из нее все деньги, доведя до новой растраты, и исчез, предоставив ей возможность самой разгребать свои авгиевы конюшни. (Где-то она слышала это выражение, и ей показалось, что оно как нельзя лучше подходит к этой ситуации.)

Видимо, ее удача отвернулась от нее. Родственники не смогли (или не захотели!) собрать нужную на покрытие растраты сумму, даже старший брат, занимавший какую-то важную должность и не вылезавший из-за границы, одолжил ей только половину от необходимого. Впрочем, она и не собиралась ему эти деньги возвращать, как-нибудь перебьется! Очевидно, что-то такое он и предполагал, поэтому не очень-то и постарался. Процесс был недолгим, и с учетом долголетней и безупречной Тосиной работы ей присудили только возмещение материального ущерба, сумму которого теперь в течение трех лет должны были вычитать из зарплаты.

Жизнь продолжалась, может быть, уже не так легко и просто, как прежде, но в отдельной квартире, без особых забот, без мозолившей глаза племянницы, делавшей там какие-то успехи в науке (Тося узнавала об этом от дальних родственников, потому как с близкими не зналась), а главное – по собственному сценарию, который предстояло еще пройти до конца, до той точки, когда она легко и просто сможет закончить этот путь. То, что не останется после нее ни следа, ее совершенно не беспокоило. Она просто об этом никогда не задумывалась. Задумываться – это удел тех, кто живет по-другому.

Детская интуиция

Интуиция у детей просто потрясающая, почти как у собак и котов. То закатывающееся в плаче дитя вдруг мгновенно замолкает на руках совершенно чужого человека, то в ответ на сюсюканье и улюлюканье какой-нибудь добродушной на первый взгляд тетки начинает реветь белугой. А нелюбовь к кому-нибудь порой становится пророческой.

Маленькая Даша не любила тётю Полину. Может быть, причиной этого была не только интуиция. Эту тетю Полину не любила ее мама, и Даша, конечно, не раз слышала, как она с кем-нибудь из соседей обсуждала свою невестку. Тетя Полина была женой старшего маминого брата. А еще Даша очень любила свою бабушку, которая теперь жила вместе со старшим сыном и его женой. Те, как рассказывала мама своей подруге, уговорили ее съехаться с ними. Две комнаты в центре Ленинграда они сумели обменять на двухкомнатную квартиру в Пушкине. Комната, в которой жили молодые, была проходной, а бабушку поселили «как госпожу» (это так тетя Полина говорила) – в дальней, непроходной комнате, но довольно тесной, особенно относительно ее ленинградской двадцатиметровой, а главное – темноватой.

Теперь Даша перестала бывать у бабушки, а раньше очень любила оставаться с ней: бабушка была замечательная рукодельница, шила, вязала, вышивала, и из многочисленных лоскутков, которые оставались у бабушки после кройки, они вместе придумывали всякие наряды для Дашиных куколок.

В один из таких дней Даша и увидела впервые тетю Полину. И она сразу ей не понравилась. Девочка заметила, как та по-хозяйски осматривает бабушкину комнату, щупает ажурную скатерть на бабушкином столе, переставляет мраморных слоников на высоком комоде, с которого свешивались многочисленные кисточки, которыми бабушка украсила связанную ею салфетку, укрывавшую комод. Даша помогала ей, подавая аккуратно нарезанные плотные нити, которыми бабушка перевязывала кистяные горлышки, а потому особо ревниво наблюдала за тем, как теребит тетя Полина их с бабушкой рукоделие. А вообще эта тетя Полина напоминала Даше Бастинду из ее любимой сказки. Эту сказку бабушка не раз читала Даше и даже вышила для нее коврик с Тотошкой, который висел около Дашиной кроватки.

Даша слышала, как мама отговаривала бабушку менять комнату. Но бабушка жалела своего первенца, получившего на войне контузию. А еще она переживала, что первая семья у него не сложилась, и старший внук (получается, двоюродный Дашин брат, а она его никогда даже не видела) растет без отца.

В той квартире, в которую теперь переехала бабушка, Даша была на ее именины – в Татьянин день. Девочка хорошо помнила, как они ехали на электричке, потом шли пешком по заснеженным улицам тихого городка, стараясь побыстрей попасть в тепло. Но лучше всего Даша запомнила этот дом, в котором теперь жила ее бабушка. Она и была-то там всего один раз, а помнила так отчетливо! Длинная вытянутая квартира. В ней не было даже намека на то тепло и уют, которым всегда отличался бабушкин дом. Даша почувствовала это, как только переступила порог.

Тетя Полина подозрительно покосилась на туфельки, которые Даша надела, сняв валенки, а потом сказала, обращаясь к ее маме:

– Смотри, чтобы твоя Дашка полы здесь не поцарапала! Паркет только что лаком покрыли.

Даша, конечно, на это внимания не обратила, но сидела смирно и была непривычно молчалива. Она даже ни разу ничего не попросила, сидя за столом, и ела только то, что ей положили на тарелку. А потом тихонько выползла из-за стола и, забравшись на табуретку, прильнула к окну. Даше было совершенно безразлично, что тетя Полина что-то говорит маме о Дашиной невоспитанности, наверное беспокоясь за свое окно, тоже, видно, чем-то там покрытое и не рассчитанное на присутствие в доме детей.

А Даша просто старалась не смотреть на бабушку, которая показалась ей такой же печальной, как картинка за окном: заснеженный двор, одиноко стоящее посреди него невысокое деревце, на котором сидело несколько нахохлившихся воробьев, наверное уныло ожидавших сердобольных старушек, которые что-то не торопились выносить им пшена или хлебных корок…