Рассказчица

– Я считаю, большое везение, что мы все родились в одной семье, – заметил Феликс.

– Так и есть! Я тоже часто думала об этом. А еще я часто думала, как было бы ужасно, если бы дедушка Кинг с бабушкой Кинг не поженились. Полагаю, тут ни одного из нас сейчас не было бы, а если бы мы и были, то частично – кем-то другим, а это почти так же плохо. Когда я думаю об этом, меня переполняет благодарность за то, что поженились именно дедушка Кинг и бабушка Кинг, хотя пережениться могло множество других людей.

Дрожь прошла по спинам у нас с Феликсом. Мы почуяли, что избежали чудовищной опасности – родиться кем-то другим. И ведь только Рассказчица смогла донести до нас мысль о чудовищности этой опасности и о том, как ужасно мы рисковали все те годы, пока ни нас, ни наших родителей не существовало на этом свете.

– А кто живет вон там? – спросил я, показывая на домик за полями.

– О, это усадьба Несуразного Человека. Его имя Джаспер Дейл, но все зовут его Несуразным Человеком. Ходят упорные слухи, что он пишет стихи. Он называет свой дом Золотой Вехой[1], и я знаю почему, ведь я читала стихи Лонгфелло. Он никогда не появляется в обществе из-за своей несуразности. Девушки смеются над ним, и ему это неприятно. Я знаю одну историю про него, расскажу вам как-нибудь.

– А чей тот, другой дом? – спросил Феликс, глядя на обращенную к западу долину, где среди деревьев виднелась серая крыша.

– Старой Пег Боуэн. Она очень странная. Зимой живет с кучей домашних зверей, а летом бродит по окрестностям и выпрашивает еду. Говорят, она сумасшедшая. Нас, детей, всегда пугали: мол, будете себя плохо вести, попадетесь в лапы Пег Боуэн. Теперь я не так боюсь ее, как раньше, но мне бы все равно не хотелось угодить ей в лапы. Сара Рэй жутко ее страшится, а Питер Крейг утверждает, будто она ведьма и из-за этого плохо сбивается масло. Но в такое я не верю. Ведьмы нынче большая редкость. Может, где-то в мире они и остались, но вряд ли хоть одна есть здесь, на острове Принца Эдуарда. Вот в давние времена их было пруд пруди. Я знаю несколько отличных историй про ведьм, расскажу вам как-нибудь. У вас кровь в жилах застынет.

Мы не сомневались. Если кто-то и мог заставить нашу кровь застыть в жилах, так только эта девочка с невероятным голосом. Но сейчас стояло майское утро, и наша кровь как ни в чем не бывало текла себе по жилам. Мы предложили заняться кое-чем более приятным – все-таки зайти в сад.

– Хорошо. Про него у меня тоже есть истории, – согласилась Рассказчица. Мы пересекли двор в сопровождении Падди, помахивающего хвостом. – Как же здорово, что наступила весна. Зимняя красота заставляет особенно ценить весну.

Засов щелкнул под рукой Рассказчицы, и через мгновение мы оказались в саду Кингов.

Глава 3. Легенды старого сада

За пределами сада трава едва начинала пробиваться, но здесь, на солнечном южном склоне, под защитой елей, со всех сторон укрывающих ее от ветров, она уже улеглась чудесным бархатистым ковром. Пушистыми серыми комочками пробивалась яблоневая листва, а у подножия Кафедрального валуна даже виднелись белые с фиолетовыми прожилками фиалки.

– Все как описывал отец, – блаженно выдохнул Феликс, – а вон там колодец с китайской крышей.

Приминая первые побеги мяты, мы поспешили туда. Колодец был очень глубокий, а надземную его часть сложили когда-то из грубого, неотесанного камня. Диковинный, похожий на пагоду навес, сработанный дядей Стивеном после возвращения из поездки в Китай, укрывали пока еще безлистые лианы.

– Тут очень красиво, когда появляются листья: лианы висят, как длинные гирлянды, – сказала Рассказчица. – Птицы строят в них гнезда. Пара диких канареек прилетает сюда каждое лето. А между камнями растут папоротники – сколько хватает глаз. Вода вкусная. Дядя Эдвард в своей лучшей проповеди – о Вифлеемском колодце, откуда солдаты Давида брали для царя воду, – описал старый колодец своего родного дома, вот этот самый, и рассказал, как жаждал этой сверкающей воды, странствуя в далеких землях. Так что колодец довольно знаменит.

– Ой, тут чашка совсем как во времена отца, – воскликнул Феликс, показывая рукой на старомодную неглубокую чашу дымчато-голубого цвета, стоящую на полке внутри.

– Это именно та чашка, – многозначительно произнесла Рассказчица. – Удивительно, правда? Она здесь уже сорок лет, сотни людей пили из нее, и чашка не разбилась. Тетя Джулия однажды уронила ее в колодец, но ее смогли выудить, совершенно целую, только маленький кусочек на ободке откололся. Думаю, она связана с благополучием семейства Кинг, – что-то вроде «Удачи Иденхолла»[2] из стихов Лонгфелло. Это последняя чашка второго из лучших сервизов бабушки Кинг. А первый до сих пор в полной сохранности. Он у тети Оливии. Уговорите ее как-нибудь показать. Сервиз очень красивый, с красными ягодками, и там смешной пузатый маленький сливочник. Тетя Оливия достает сервиз только на семейные торжества.

Мы напились воды из синей чашки и отправились искать свои личные деревья. Нас ждало разочарование: они оказались довольно большими и крепкими. Нам-то казалось, что им по-прежнему следовало пребывать в стадии саженцев, ведь мы все еще дети.

– Твои яблоки довольно вкусные, – сообщила мне Рассказчица, – а Феликсовы годятся только на пироги. Те два больших дерева позади – в честь двойняшек, ну, знаете, моей мамы и дяди Феликса. На них такие приторно-сладкие яблоки, что есть их можем только мы, дети, да еще мальчишки-французы. А вон та высокая стройная яблоня, у которой все ветки вытянуты вверх, выросла сама по себе, и никто не ест яблок с нее, такие они кислые и горькие. Даже свиньи их не хотят. Тетя Джанет как-то попыталась сделать с ними пирог, сказала, дескать, не в силах видеть, как добро пропадает. Но после той попытки все и закончилось: она решила, что лучше пусть пропадают одни яблоки, чем яблоки и сахар. Потом она попробовала отдать их поденщикам-французам, но те даже домой не соизволили их взять.

Слова Рассказчицы падали в утренний воздух точно россыпь жемчуга и алмазов. Даже предлоги и союзы в ее речи обладали невыразимым очарованием, намекая на тайны, смех и волшебство, вплетенные во все, что она упоминала. Яблочные пироги, дички с кислыми плодами и свиньи – все немедленно приобретало романтический флер.

– Мне нравится, когда ты говоришь, – торжественным, чопорным тоном заявил Феликс.

– Всем нравится, – невозмутимо ответствовала Рассказчица. – И я рада, что тебе нравится моя речь. Но я хочу, чтобы я сама тебе нравилась тоже – так же, как Фелисити и Сесили. Не больше. Раньше мне хотелось, чтобы больше, но это позади. В тот день, когда пастор вел занятия у нашего класса в воскресной школе, я узнала, что это эгоистично. Но я бы хотела, чтобы я нравилась вам так же.

– Ну, мне-то ты точно будешь нравиться, – решительно пообещал Феликс. Полагаю, он припомнил, как Фелисити назвала его толстяком.

Тут к нам присоединилась Сесили. Оказалось, что сегодня черед Фелисити помогать на кухне с завтраком, поэтому она прийти не смогла. Мы все отправились на Тропу дяди Стивена.

Тропа представляла собой двойной ряд яблонь в западной части сада. Дядя Стивен был первенцем Абрахама и Элизабет Кинг, но не унаследовал от отца его непреходящей любви к лесам, лугам и великодушию теплой красноватой земли. Бабушка Кинг была урожденная Уард, и моряцкая кровь взяла в дяде Стивене свое. Ему приспичило отправиться в море, несмотря на уговоры и слезы безутешной матери. Он вернулся домой из морских странствий только для того, чтобы высадить в саду свою аллею привезенных из дальних стран саженцев, а затем снова ушел в море, и больше про его корабль никто ничего не слышал. Первая седина появилась в темных бабушкиных волосах именно в те месяцы ожидания. Впервые тогда сад услышал звуки плача и был осенен скорбью.

– Здесь просто чудесно гулять, когда все цветет, – сказала Рассказчица. – Как будто ты внутри сна о волшебной стране и идешь по королевскому дворцу. И яблоки очень вкусные, а зимой тут отлично кататься с горки.

С Тропы мы направились в юго-западный угол, к Кафедральному валуну – огромному серому камню высотой с человека. Спереди он был гладкий и прямой, зато на задней его части располагались сработанные природой «ступеньки», и в середине этой «лестницы» был небольшой уступчик, на котором удобно стоять. Валун играл важную роль в забавах наших дядей и тетей, по необходимости служа укрепленным замком, индейским укрытием, троном, церковной кафедрой или концертной площадкой. Свою первую проповедь дядя Эдвард прочел именно на этом сером камне в возрасте восьми лет. Тетя Джулия, чей голос будет потом услаждать тысячи слушателей, пропела свои первые мадригалы тоже здесь.

Рассказчица взобралась на уступчик, уселась на край валуна и посмотрела на нас. Пат, то есть Падди, важно устроился у подножия и принялся элегантно умывать мордочку лапой.

– Так что там насчет историй про сад, – напомнил я.

– Есть две самые главные, – откликнулась Рассказчица. – История о поцелованном поэте и сказание о семейном привидении. Какую из них хотите послушать?

– Расскажи обе, – алчно попросил Феликс, – но давай сначала про призрака.

– Ну не знаю. – На лице Рассказчицы были сомнения. – Такого рода истории лучше рассказывать в сумерках в каком-нибудь темном месте. Тогда у вас дух от страха вышибет.

Мы рассудили, что предпочтительнее, если наш дух не вышибет от страха, и потому проголосовали за семейное привидение.

– Истории о привидениях утром как-то спокойнее слушать, – сказал Феликс.

Рассказчица начала, а мы жадно внимали. Сесили, знающая эту легенду наизусть, слушала с таким же вниманием, как и мы. Потом она объяснила мне, что, как бы часто Рассказчица ни повторяла историю, та всегда казалась такой же свежей и новой, как в первый раз.

– Давным-давно, – начала Рассказчица, и ее голос сразу погрузил нас в недостижимую древность, – когда дедушка Кинг еще не родился на свет, здесь с его родителями жила одна его кузина-сирота. Звали ее Эмили Кинг. Она была совсем маленькая и очень милая. У нее были ласковые карие глаза, которые от скромности никогда ни на кого не смотрели прямо – совсем как у Сесили, – и длинные темные кудри, как у меня. А на одной щеке у нее была крошечная родинка в виде розовой бабочки – вот здесь.

Разумеется, никакого сада тогда еще не существовало. Здесь было просто поле, но в поле росло несколько белых берез – прямо там, где сейчас раскидистое дерево дяди Алека, и Эмили любила сидеть в этой березовой рощице среди папоротников и читать или шить. Был у нее возлюбленный. Звали его Малкольм Уард, и он был красив, словно принц. Она любила его всем сердцем, и он любил ее так же, но они никогда не заговаривали об этом. Они встречались под березами и беседовали о чем угодно, кроме любви. Однажды он сказал ей, что назавтра собирается прийти сюда и задать очень важный вопрос, и ему хотелось бы, чтобы она ждала его в их березняке. Эмили обещала встретиться с ним. Я уверена, что она всю ночь не сомкнула глаз, думая и гадая, что это за важный вопрос, хотя, вообще-то, прекрасно все понимала. Со мной, во всяком случае, было бы именно так. На следующий день она оделась в свое лучшее голубое муслиновое платье, расчесала локоны и с улыбкой отправилась к березам. Она сидела там в ожидании и предавалась приятным мыслям, когда прибежал соседский мальчишка, ничего не знавший о ее любви, и закричал, что Малкольм Уард случайно застрелил себя из ружья. Эмили только возложила руки себе на сердце – вот так – и упала в папоротники, побелевшая и сломленная. Потом она пришла в себя, но никогда с тех пор не плакала и не скорбела открыто. Она переменилась. Совершенно не походила на прошлую себя и была счастлива только тогда, когда, одетая в голубое муслиновое платье, ждала под березами. С каждым днем она становилась бледнее и бледнее, а ее розовая родинка все больше краснела, пока не стала походить на пятно крови на белой щеке. С наступлением зимы Эмили умерла. Но следующей весной, – тут Рассказчица заговорила шепотом, но ее шепот был такой же внятный, как и громкий голос, – пошли слухи, что ее по-прежнему можно встретить под березами. Неизвестно, кто рассказал это первым, но видели ее многие. Дедушка видел ее, когда был маленьким мальчиком. И моя матушка однажды тоже видела ее.

– А ты ее видела? – скептически вопросил Феликс.

– Нет, но однажды увижу, если только не перестану верить в нее, – с уверенностью ответила Рассказчица.

– Я бы не хотела ее увидеть. Я бы испугалась, – сказала Сесили, вздрогнув.

– Тут нечего бояться, – утешительно произнесла Рассказчица. – Это же не какое-то чужое привидение. Это наше семейное привидение, так что оно не причинит нам вреда.

Мы не были так уж в этом уверены. Кто их знает, этих привидений, даже если они семейные. Благодаря Рассказчице эта история стала для нас совершенно реальной, и мы радовались, что услышали ее не вечером. Как после такого возвращаться в дом среди теней и колеблющихся веток сада? Нам и так-то было страшно поднять глаза – вдруг увидим эту одетую в голубое платье Эмили под деревом дяди Алека. Однако увидели мы только быстро шагающую по зеленой лужайке Фелисити с развевающимися золотым облачком волосами.

– Фелисити боится, что пропустила что-нибудь, – заметила Рассказчица. – Ну что, Фелисити, готов у вас завтрак или я успею рассказать мальчикам историю о поцелованном поэте?

– Завтрак готов, но мы не можем сесть за стол, пока папа не разобрался с заболевшей коровой, так что, скорее всего, времени у тебя хватит, – ответила Фелисити.

Мы с Феликсом не могли оторвать от нее глаз. Румяные щечки, блестящие от спешки глаза, ее лицо – будто роза… истинное воплощение юности. Но стоило заговорить Рассказчице – и мы забыли о Фелисити.

– Примерно через десять лет после женитьбы дедушки и бабушки Кинг их навестил один молодой человек – дальний родственник бабушки и Поэт. В то время он стоял на пороге своей славы, а потом сделался очень известным. Как-то он отправился в сад писать стихотворение и задремал, положив голову на скамейку, стоявшую раньше под дедушкиным деревом. В этот момент туда пришла наша двоюродная бабушка Эдит. Конечно, тогда она не была бабушкой, ей было всего восемнадцать лет, и у нее были алые губы, черные-черные волосы и глаза. Говорили, что она та еще проказница. Ее какое-то время не было дома, и, вернувшись, она не сразу узнала о госте. Увидев спящего Поэта, она решила, что это кузен из Шотландии, которого как раз поджидали. Тут она на цыпочках подкралась к нему – вот так, наклонилась – и поцеловала в щеку. Он открыл свои большие голубые глаза и посмотрел прямо в лицо Эдит. Она стала пунцовой, будто роза, поскольку поняла, что совершила ужасную ошибку: это точно не был ее шотландский кузен, ибо она знала из его писем, что глаза у того темные, как у нее самой. Эдит бросилась бежать и спряталась, а потом, когда узнала, что юноша – известный поэт, ей стало еще хуже. Но вскоре он написал одно из самых прекрасных своих стихотворений и отправил его Эдит, и затем его напечатали в одной из книг.

Мы все это видели своими глазами: задремавший гений, озорная девушка, чьи алые губы касаются загорелой щеки легко, словно цветочный лепесток.

– Надо было им пожениться, – сказал Феликс.

– Ну, в книжке тем бы и кончилось, но ведь речь о реальной жизни, – ответила Рассказчица. – Иногда мы разыгрываем эту историю. Мне нравится, когда Поэта играет Питер. А когда Дэн – не нравится, потому что он весь в веснушках и слишком крепко сжимает веки. Но Питера почти невозможно уговорить быть Поэтом, разве что Фелисити выступает в роли Эдит, а вот Дэн легко соглашается.

– Какой он, этот Питер? – спросил я.

– Питер просто замечательный. Его мать живет на Маркдейл-роуд и зарабатывает стиркой. Отец Питера сбежал и бросил их, когда Питеру было всего три года. Он так и не вернулся, и неизвестно, жив он вообще или нет. Ну разве это не милые семейные отношения? Питер работает ради пропитания с шести лет. Дядя Роджер устроил его в школу, а летом платит жалованье. Питер нравится нам всем, кроме Фелисити.

– Я неплохо отношусь к Питеру, когда он помнит свое место, – чинно изрекла Фелисити, – но мама говорит, вы все преувеличиваете его важность. Он всего лишь мальчишка-батрак, у него плохое воспитание и почти никакого образования. Не думаю, что мы с ним ровня, что бы ты ни говорила.

Смешинка пробежала по лицу Рассказчицы – будто игривый ветерок прогнал волны по полю спелой пшеницы.

– Питер настоящий джентльмен и намного интереснее, чем ты когда-нибудь будешь, воспитывай и образовывай тебя хоть сто лет, – сказала она.

– Он едва умеет писать, – спорила Фелисити.

– Вильгельм Завоеватель вообще не умел писать, – возразила Рассказчица.

– Он никогда не ходит в церковь и никогда не молится, – парировала Фелисити.

– А вот и неправда, – запротестовал сам Питер, внезапно появившись в прорехе живой изгороди. – Иногда я молюсь.

Этот Питер оказался сухопарым складным парнем с веселыми черными глазами и густыми черными кудрями. Несмотря на весеннюю прохладу, он был босой. Костюм его состоял из линялой клетчатой рубашки и потрепанных вельветовых бриджей, но он носил свои лохмотья с неосознаваемым им самим ощущением, будто это изящное пурпурное одеяние, и от того казалось, что одет он куда лучше, чем на самом деле.

– Ты молишься очень редко, – настаивала Фелисити.

– Бог скорее захочет выслушать меня, ежели я не стану надоедать ему постоянно, – ответил Питер.

Для Фелисити это явно приравнивалось к ереси, а вот Рассказчица, судя по ее виду, считала, что тут имеется здравое зерно.

– В любом случае ты никогда не ходишь в церковь, – продолжала Фелисити, твердо намеренная не проиграть этот спор.

– Я не хожу в церковь, потому как не решил, кем заделаться – методистом или пресвитерианином[3]. Тетя Джейн была методистка. Моя мать, по совести говоря, ни то ни се, а я намерен быть хоть кем-то. Это вроде как более прилично, ежели ты методист, пресвитерианин или еще кто-нибудь, лишь бы не никто. Как определюсь, куда податься, так и буду ходить в церковь не хуже вас.

– Это не то же самое, как уже родиться кем-то, – заносчиво заявила Фелисити.

– А я думаю, что куда как лучше выбрать свою веру, чем просто принять ту, что уже есть у твоей родни, – не сдавался Питер.

– Ну ладно, не ссорьтесь, – вмешалась Сесили. – Фелисити, оставь Питера в покое. Питер, это Беверли Кинг, а это Феликс Кинг. Мы все подружимся, и у нас будет чудесное лето. Только подумайте, как теперь можно играть! Но если начнутся дрязги, все будет испорчено. Питер, ты чем сегодня занят?

– Бороню лесное поле и перекапываю грядки вашей тете Оливии.

– Мы с тетей Оливией посадили вчера душистый горошек, – вставила Рассказчица, – и у меня теперь есть своя маленькая грядка. В этом году я не стану выкапывать семена, чтобы посмотреть, пустили ли они ростки. Это вредно. Попробую развивать терпение, и не важно, сколько времени потребуется, чтобы им прорасти.

– Я сегодня помогаю маме с посадками в огороде, – сказала Фелисити.

– А мне никогда не нравился огород, – отозвалась Рассказчица. – Разве что если я голодная. Вот тогда я не прочь пойти посмотреть на симпатичные ровные ряды лука и свеклы. Зато я люблю цветники. Если бы я могла жить в саду, то всегда была бы хорошей.

– Адам и Ева все время жили в саду, – заметила Фелисити, – и у них совершенно не получилось быть всегда хорошими.

– Возможно, если бы они жили не в саду, то не смогли бы оставаться хорошими так же долго, – предположила Рассказчица.

Тут нас позвали завтракать. Питер и Рассказчица выскользнули через дыру в живой изгороди, за ними последовал Падди, а мы все отправились через сад к дому.

– Ну, что вы думаете о Рассказчице? – спросила Фелисити.

– Она просто замечательная, – с воодушевлением ответил Феликс. – Никогда не слышал, чтобы так рассказывали истории.

– Но готовить она не умеет, – заявила Фелисити, – и цвет лица у нее не очень. К тому же она говорит, что хочет стать актрисой, когда вырастет. Ужас, правда?

Мы не поняли почему.

– Да потому, что актрисы всегда плохие люди, – объяснила шокированная Фелисити. – Но смею предположить, Рассказчица все-таки пойдет в актрисы, как только сможет. Ее отец будет стоять за нее. Он, знаете ли, художник.

Фелисити явно полагала, что всякие там художники, актрисы и прочие отщепенцы – одного поля ягоды.

– Тетя Оливия говорит, что Рассказчица обворожительная девочка, – сказала Сесили.

Вот он, тот самый эпитет! Мы с Феликсом сразу поняли, что это идеальное попадание в яблочко. Да, Рассказчица обворожительна, тут и обсуждать нечего.

Дэн спустился только к середине завтрака, и тетя Джанет так отчитала его, что мы быстро намотали на ус: лучше нам, по едкому местному выражению, «не попадаться на ее острый язык». Так или иначе, нас очень радовала перспектива провести здесь лето: смотреть на Фелисити, слушать дивные истории Рассказчицы, служить предметом восхищения Сесили, играть с Дэном и Питером. Чего еще желать здравомыслящим людям?

Глава 4. Свадебная фата гордой принцессы

Прожив две недели в Карлайле, мы совершенно освоились, и нам была предоставлена свобода, как и всей здешней мелюзге. Мы крепко сдружились с Питером и Дэном, Фелисити и Сесили, Рассказчицей и бледной сероглазой Сарой Рэй. Разумеется, оставалась учеба в школе, и помимо нее у каждого из нас были свои домашние обязанности, за добросовестное исполнение которых мы несли полную ответственность. Тем не менее на игры оставалась куча времени. Даже у Питера высвободилось много часов, когда закончилась посевная.

В целом мы прекрасно ладили друг с другом, несмотря на мелкие различия во мнениях. А что до взрослых обитателей нашего маленького мира, то и они вполне нас устраивали.

Тетю Оливию мы обожали за красоту, веселость и добродушие, а кроме того, она довела до совершенства редкое искусство предоставлять детей самим себе. Если мы оставались приемлемо чистыми, не ссорились и не употребляли бранных слов, тетя Оливия нас не трогала. Тетя Джанет, напротив, давала нам столько добрых советов и так часто говорила нам делать то и не делать се, что мы не запоминали и половины ее наставлений и даже не пытались им следовать.

Дядя Роджер оказался, как нас и предупреждали, довольно благодушным человеком и любителем поддразнить. Он нам нравился, хоть порой и накатывало неприятное чувство, что смысл его замечаний не ограничивается банальным значением сказанных слов. Иногда нам чудилось, будто дядя Роджер попросту насмехается над нами, и суровая серьезность юности протестовала против подобного обращения.

Самые теплые чувства испытывали мы к дяде Алеку. Нас не покидало ощущение, что в нем мы всегда найдем друга и защитника, – не важно, что мы натворили и чего не выполнили. Его слова никогда не приходилось выворачивать наизнанку, чтобы понять их смысл.

Социальная жизнь молодежи Карлайла крутилась вокруг обычной и воскресной школ. Мы особенно прикипели к воскресной школе, ибо нам здорово повезло с учительницей: уроки у нее получались настолько интересными, что мы больше не рассматривали походы туда как докучливую еженедельную повинность, а наоборот – ждали занятий с нетерпением, предвкушая удовольствие, и старались придерживаться благих советов нашей наставницы (по крайней мере, по понедельникам и вторникам – боюсь, что с течением недели воспоминания о заповедях как-то тускнели).

К тому же учительница глубоко увлекалась миссионерством, и однажды разговор на эту тему вдохновил Рассказчицу самостоятельно проделать домашнюю миссионерскую работу. Ей пришла в голову единственная возможная в наших условиях миссия – убедить Питера ходить в церковь.

Фелисити не одобрила ее затею и прямо заявила об этом.

– Он понятия не имеет, как вести себя в церкви, поскольку ни разу в жизни не ступал за церковный порог, – предостерегла она Рассказчицу. – Он наверняка сделает что-нибудь ужасное, и тебе будет стыдно, и ты пожалеешь, что вообще позвала его, и мы все осрамимся. Вносить свою маленькую лепту на благо язычников, чтобы к ним поехали миссионеры, – это правильно. Язычники далеко, и нам лично не надо иметь с ними дело. Но сидеть на церковной скамье рядом с батраком я не желаю.

Однако Рассказчица продолжала бесстрашно уговаривать неподатливого Питера. Задача была не из простых. Питер не принадлежал к числу тех, для кого ходить в церковь – самое естественное дело; к тому же, утверждал он, ему все еще не удалось решить, куда податься – в пресвитериане или в методисты.

– Между ними нет ни малейшей разницы, – убеждала его Рассказчица. – И те и другие окажутся в раю.