Как палитра цветов

— Бабуль, — её голос сорвался, став тонким и прозрачным, как в семь лет. — Я соскучилась.

Три слова. Простых, как три глотка воздуха после долгого плача. В них не было страха. Была тоска — тихая, всепоглощающая, по тому единственному месту в мире, где её не нужно было объяснять. Где она была просто Ласточкой.

В трубке послышался тихий, сдавленный звук — то ли вздох, то ли сдерживаемое всхлипывание.

— Я знаю, ласточка. Я знаю. Я тоже. Каждый день, — голос бабушки стал мягким, обволакивающим. — И знаешь что, Тэгу тоже по тебе скучает. Воздух тут другой стал, пустой, без твоего смеха. Обещай, что приедешь. Городу без тебя тоскливо.

Карина кивнула, словно бабушка могла это видеть, и тёплая волна стыда и тоски накрыла её с головой. Она вспомнила узкие улочки, запах жареных блинчиков с уличного лотка и ту особую, горную тишину, что опускалась на город вечером.

— Обещаю, бабуль. Очень скоро. Как только смогу.

— Жду, солнышко. А теперь иди домой. И напиши, как дойдёшь. Чтобы я не волновалась.

— Хорошо. Спокойной ночи, бабуль.

— Спи спокойно, ласточка моя. И не грусти. Всё наладится.

Связь прервалась. Тишина, что наступила после, была уже иной не давящей пустотой, а тихим, усталым затишьем, наполненным эхом тёплых слов и обещанием далёкого, но такого родного города. В груди, оттеснив ледяной камень, теплился маленький, но твёрдый огонёк точка на карте, куда можно вернуться.

Карина медленно поднялась со скамейки, и её взгляд, скользнув по тёмной аллее, наткнулся на слабый, тёплый огонёк. Под деревянным навесом, украшенным гирляндами лампочек, мерцал мягкий жёлтый свет, создавая уютный островок среди ночной тишины парка. У самого выхода из парка, под старым фонарём, стоял небольшой столик, за которым сидела женщина с длинными седыми волосами, собранными в косу. Лет шестидесяти, может, чуть моложе. На бархатной подложке, тёмно-синей, почти чёрной, переливались украшения. Среди множества камней и металлов особенно выделялись нефритовые изделия — браслеты из полированных бусин и кольца с овальными кабошонами.

В Корее нефрит — не просто камень. Это тихая мудрость, защита от сглаза и тревог. Пэкок — белый нефрит — для чистоты помыслов. Чхонок — зелёный, как весенняя трава после дождя — для здоровья и долголетия. Бабушка Карины носила такое колечко на мизинце, стёртое до матовой гладкости, и говорила, что оно «держит пульс в покое».

И вот сейчас, под тусклым светом, эти камни лежали перед ней. Браслеты из отполированных бусин, прохладных и тяжёлых на вид. Кольца с овальными кабошонами, в которых даже при таком слабом освещении угадывалось внутреннее свечение, глубокая, застывшая дымка, словно в них застыло дыхание веков. Они не сверкали. Они «светились» изнутри — сдержанно, по-восточному.

Что-то в этой картине, одинокий огонёк в ночи, спокойная фигура женщины и эти тихие, мудрые камни — заставило ноги Карины сами понести её туда. Она подошла молча, не поднимая глаз, и просто смотрела. В голове пронеслась странная, отстранённая мысль: «Почему она ещё тут? Уже поздно. Все разошлись». Но женщина сидела неподвижно, словно была частью пейзажа — хранительницей этого маленького островка спокойствия и древних традиций посреди ночного парка.

Пальцы сами потянулись к одному из колец — простой серебряной оправе с овальным кабошоном цвета молодого бамбука. Камень был прохладным и неожиданно тёплым на ощупь одновременно.

— Для такой милой и задумчивой девушки, — раздался спокойный, немного хрипловатый голос, — я могу сделать хорошую скидку. Выбирай, что понравилось. Каждое, с добрыми мыслями. Нефрит любит, когда его выбирают сердцем, а не глазами.

Карина наконец подняла глаза. Женщина смотрела на неё не с навязчивым ожиданием продавца, а с тихим, понимающим вниманием. В её взгляде не было вопроса. Был простой, безмолвный покой, похожий на свет самого камня.

— Оно… красивое, — насильно выдавила из себя Карина, вертя кольцо в пальцах. Она чувствовала, как гладкая поверхность камня будто впитывает дрожь её рук.

— Чхонок, — мягко поправила женщина, и в её голосе прозвучала тихая уверенность знающего человека. — Зелёный нефрит. Он не для красоты, а для равновесия. Говорят, забирает тревогу и отводит дурные мысли, дарит покой. Тебе, кажется, это сейчас нужнее всего.

Карина не стала спрашивать, почему та так решила. Она просто кивнула, сжав холодное серебро и тёплый камень в ладони. В этом простом жесте, в выборе этого тихого, мудрого талисмана у незнакомой женщины в ночном парке, было что-то важное. Не магия, а сам акт, шаг к тому, чтобы позволить себе маленькую, тихую защиту и нежность посреди всеобщего хаоса. Девушка медленно подняла взгляд на женщину, и в этот миг что-то изменилось. Спокойная мудрость в глазах продавщицы померкла, уступив место чему-то острому, пронизывающему и… знающему. Её улыбка не исчезла, но стала иной — не тёплой, а кривой, словно всплывшее на поверхность давнее предупреждение. Губы женщины шевельнулись, и голос прозвучал тише, но с такой металлической чёткостью, что слова врезались в сознание, как лезвие:

— «Когда туман рассеивается, отдельные предметы яснее предстают перед глазами. И да, ещё, берегись ночи четверга. Ибо достанется поделом.»

Фраза повисла в холодном воздухе, странная и зловещая. А затем взгляд женщины снова смягчился, вернувшись к прежнему, почти добродушному выражению, будто ничего и не произошло.

— Так берём или нет, милая? Мне завернуть? — спросила она обыденным тоном, указывая на кольцо.

Внутри Карины всё сжалось в ледяной ком. Это был не страх в чистом виде — а первобытная, инстинктивная тревога, щекочущая основание черепа. Её пальцы сами разжались. Она почти швырнула кольцо обратно на бархат, отшатнувшись, как от огня.

— В… в другой раз, — выдавила она, голос сорвался на полушепот.

Она не помнила, как поклонилась коротко, резко, машинально. Развернулась и пошла, а через секунду её шаг перешёл в бег. Спину пронзил ледяной холод.

— А ты уверена, что будет другого раза? — донёсся вслед её голос, громкий, ясный и пронизанный странным, горьким весельем. А затем — смех. Громкий, раскатистый, не женский, а какой-то древний, будто треснувший колокол. Он преследовал её, врезаясь в такт стучащему сердцу.

Карина бежала по аллее, выбегая из парка. Воздух был, но её лёгкие, казалось, забыли как его вдыхать, он не наполнял лёгкие, а рвался в горле сухими, колючими клочьями. Улицы, огни, люди — всё расплылось в слепящем мареве паники. «Что это было? — стучало в висках. — Местная сумасшедшая, ведьма, ей-богу. На первый взгляд показалась такой доброй…».

Мурашки, не сходившие с кожи, кричали обратное. Они кричали о том, что слова эти легли в душу с мертвецкой точностью, как ключ в замок, которого она ещё не видела. И смех тот звенел в ушах, сливаясь со звуком собственных шагов, уносящих её прочь — от парка, от фонаря, от тёмного бархата с нефритовыми глазами, которые, казалось, всё ещё смотрят ей в спину.

Она прижалась спиной к холодной стене какого-то здания, пытаясь отдышаться. Рука сама потянулась к карману, где лежал телефон. Экран вспыхнул, осветив её бледное лицо. Никаких сообщений. Только время: 21:47. До полуночи ещё больше часа. До четверга — целая вечность.

«Достанется поделом». Слова всплыли в памяти, и по спине пробежал холодок. Это не было похоже на обычное суеверие или бабкину страшилку. Это было предупреждение. Но за что? Что она такого сделала?

Карина медленно пошла по улице, стараясь успокоиться. «Просто сумасшедшая старуха, — убеждала она себя. — В каждом городе есть такие. Продаёт побрякушки и пугает прохожих ради смеха». Но внутри всё сжималось от необъяснимого страха. Она вспомнила нефрит. Тёплый, гладкий камень. Бабушка носила похожее кольцо. Для равновесия. Чтобы отвести дурные мысли.

Она свернула в знакомый переулок, ведущий к дому. Подъезд встретил её привычным запахом сырости и жареной лапши из соседней квартиры. Лифт, как всегда, пах дешёвым освежителем. Она нажала кнопку своего этажа и уставилась в исцарапанное зеркало.

В отражении на неё смотрела девушка с огромными, тёмными глазами. В них больше не было ни усталости, ни обиды. Только настороженность и странное, новое чувство — ожидание. Двери лифта открылись с привычным скрипом.

Квартира встретила тишиной. Родители спали. Или делали вид.

Она стянула с плеч куртку и, не глядя, бросила её на крючок. Попала, конечно же, мимо. Куртка с тихим шорохом сползла на пол, но поднимать её Карина не стала. Потом.

Карина наклонилась, чтобы расшнуровать кеды. Пальцы не слушались, узлы затянулись в тугой, упрямый комок.

И в этот момент дверь её комнаты — её личной крепости, её «скорлупы» — медленно, со скрипом отворилась. Карина замерла, так и не разогнувшись. В проёме стояла мать. Она стояла, скрестив руки на груди, и в её позе было что-то непривычно жёсткое, чужое. Но не это заставило Карину замереть на пороге.

В руке матери была зажата смятая пачка сигарет.

Карина почувствовала, как ледяная волна поднимается от живота к горлу. Это была та самая пачка, которую ей вчера оставила Сара. Она даже не успела её спрятать, просто бросила на тумбочку у кровати, когда переодевалась. Забыла взять с собой.

— Ты ничего не хочешь мне объяснить? — голос матери прозвучал глухо и низко, совсем не так, как обычно. В нём не было привычной усталости или раздражения. В нём была сталь.

Карина медленно сняла кроссовки, стараясь не делать резких движений. Взгляд метнулся к двери её комнаты. Закрыта. Но мать уже была там. Она уже всё видела.

— Это не моё, — слова вырвались сами собой, жалко и фальшиво.

Мать усмехнулась, и это было страшнее любого крика. Она шагнула вперёд, сокращая дистанцию, и сунула пачку почти под нос дочери.

— Не твоё? А чьё же? Или ты скажешь, что это твой отец решил вспомнить молодость? — мать говорила тихо, но каждое слово било наотмашь. — Ты хоть представляешь, как я пахала сегодня? Как у меня гудят ноги? Я хочу, чтобы хоть в доме был порядок… А тут? Сигареты? В моей квартире? В комнате моей дочери?

Карина выпрямилась, чувствуя, как внутри закипает глухая ярость. Защитная реакция.

— Твоя дочь уже взрослая! — выплюнула она, глядя матери прямо в глаза. — Я не младенец! И это моя комната! Что ты вообще там делала?

— Искала твою школьную форму! — голос матери сорвался на крик. — Завтра у тебя контрольная! Я хотела их постирать и погладить. А нашла… вот это!

Она швырнула пачку на пол. Картон глухо ударился о линолеум и отлетел под обувную полку.

— Ты хоть понимаешь, что это яд? Что это убивает? — мать схватила Карину за плечи, пальцы впились в кожу через толстовку. Её трясло. — Я же… я же не для этого тебя растила! Не для того, чтобы ты… чтобы ты себя гробила!

В её глазах стояли слёзы. Не злые, а отчаянные. Карина смотрела на неё и видела не просто уставшую женщину. Она видела страх. Животный страх матери за своего ребёнка.

Но злость была сильнее.

— А для чего ты меня растила?! — крикнула Карина в ответ, сбрасывая её руки. — Чтобы я жила в этом аду? Слушала ваши скандалы? Видела, как вы ненавидите друг друга и меня заодно?! Думаешь, сигарета — это самое страшное, что здесь происходит?!

Она сама не заметила, как перешла на визг. Мать отшатнулась, будто её ударили по лицу. На секунду в её глазах мелькнула боль, но тут же сменилась холодной яростью.

— Пошла вон, — тихо и чётко произнесла она.

— Что?

— Вон из моей квартиры! — голос матери сорвался на фальцет. — Раз ты такая взрослая! Раз тебе так плохо с нами! Иди! Иди к своим друзьям-наркоманам! Кури! Пей! Делай что хочешь!

Она махнула рукой в сторону двери. Карина оцепенела. Это был удар ниже пояса.

— Ты… ты серьёзно? — прошептала она.

— Абсолютно! — мать отвернулась к стене, плечи её затряслись.

Карина стояла посреди коридора, оглушённая. Воздух в квартире стал густым и тяжёлым, им было невозможно дышать. Взгляд упал на скомканную пачку. Она моргнула, и оцепенение спало. Вместо него пришла другая волна — холодная, пустая. Она наклонилась и подняла куртку. Стряхнула невидимую пыль. Движения были механическими, чужими, будто она наблюдала за собой со стороны.

Она уже взялась за холодную ручку входной двери, когда из гостиной донёсся голос. Низкий. Спокойный. Не просящий.

— Карина.

Она замерла, не оборачиваясь.

Отец стоял в проёме гостиной. Он не повышал голос. Не кричал. Просто стоял — тень на фоне жёлтого света из комнаты.

— Зайди в свою комнату, — сказал он ровно, словно просил подать соль.

Карина медленно повернула голову. Её ладонь всё ещё лежала на дверной ручке. Холод металла отдавал в пальцы.

— Зачем? — спросила она так же тихо.

Отец не ответил. Он просто стоял и смотрел на неё в упор, и в этом взгляде не было ни гнева, ни жалости. Только усталое спокойствие человека, который уже всё решил.

Карина отпустила ручку. Пальцы не слушались пришлось разжимать их силой. Металл отпустил её неохотно, с тихим щелчком. Она прошла мимо отца, не поднимая глаз. Коридор показался длиннее, чем обычно. Каждый шаг отдавался в грудной клетке — глухо, тяжело, как удары по воде. Дверь в её комнату была приоткрыта. Девушка толкнула её, и та поддалась с протяжным скрипом, будто тоже не хотела её впускать.

Она переступила порог. Комната встретила её темнотой и запахом пыльным, знакомым, своим. Кровать, стол, стопка книг на подоконнике. Всё на своих местах. Всё, как всегда. Только теперь это чувствовалось иначе не как убежище, а как клетка.

Карина медленно опустилась на край кровати. Пружины старого матраса жалобно скрипнули. Она не включала свет. Просто сидела в темноте, сжимая край простыни, и смотрела в одну точку на полу. Сердце колотилось где-то в горле.

Отец вошёл следом. Он не закрывал дверь оставил приоткрытой, и из коридора пробивалась тонкая полоска света. Он встал в проёме, сложив руки на груди. Не внутри. Не снаружи. На границе.

Отец смотрел на неё долго, очень долго. А потом тихо, почти без интонации, спросил:

— Ты куришь?

Вопрос повис в воздухе — простой, короткий, без крика. Но именно от этой простоты он казался особенно тяжёлым. Карина подняла на него взгляд. В голове пронеслось: «Сказать правду? Соврать? Снова это жалкое «не моё»?»

Она опустила глаза на свои руки, сжатые в замок на коленях.

— Нет, — ответила она. Голос прозвучал хрипло, но твёрдо. — Не курю.

Отец не шевельнулся. Он просто продолжал смотреть на неё, и в его молчании не было ни веры, ни недоверия. Только ожидание.

— Это сигареты моего одноклассника, — добавила Карина, поднимая голову. Глаза встретились с отцовскими. — Он оставил вчера у меня. А я забыла убрать.

Отец кивнул — один раз, коротко, будто принимая факт к сведению, но не вынося вердикта.

— Твоя мать не знает, с кем ты дружишь на самом деле, в принципе как и я, — сказал он вдруг, и в голосе его послышалась странная, горькая нотка. — Она видит только то, что боится увидеть. Дурную компанию. Сигареты. Испорченную дочь.

Он сделал паузу, и в тишине комнаты было слышно только, как где-то за стеной тикают старые часы.

— А я вижу, что ты устала, — закончил он.

Карина замерла. Эти слова ударили сильнее, чем любой крик. Сильнее, чем «пошла вон». Сильнее, чем вся сцена в прихожей. Она почувствовала, как в глазах защипало, и отвернулась, чтобы он не видел. Но он и не смотрел. Он стоял в дверях, глядя куда-то мимо неё — в окно, за которым чернела ночь.

— Я не буду читать тебе нотации, — сказал он наконец. — Ты уже не маленькая. Но и взрослой ты станешь не тогда, когда захочешь, а когда научишься отвечать за последствия.

Он выпрямился, отлепился от косяка. И вышел, притворив за собой дверь.

Карина осталась одна. Сидела на краю кровати, сжимая в пальцах край одеяла, и смотрела в одну точку на стене. В груди было странно — не пусто и не больно. А так, будто что-то сдвинулось, встало на другое место, и дышать стало чуть легче. Но в ушах всё ещё звучал голос матери: «Пошла вон». И голос отца: «Я вижу, что ты устала».

Она не знала, что из этого страшнее.

Пальцы нащупали в кармане толстовки мятый уголок. Зажигалка. Дешёвая, пластиковая, прозрачная. Она всегда носила её с собой — на всякий случай. На случай, если внутри станет нечем дышать.

Карина вытащила зажигалку и сжала в кулаке. Холодный пластик врезался в ладонь.

Она соврала.

Всем.

Всё было гладко, чисто, убедительно — каждое слово лежало ровно, как карты в крапленой колоде.

И самое страшное — они поверили. Или ей только показалось?

Она сунула зажигалку обратно в карман и закрыла глаза. Во рту всё ещё стоял привкус ментола — горький, холодный, привычный. Её собственный маленький яд.

Никто не знает.

Уже полгода.

Она лежала на спине, уставившись в потолок. Майка липла к влажной коже. Шорты сбились, но переодеваться заново не было сил. Глаза закрылись — и сразу вспышка.

Чёрная кровь на коленях. Холодный пол ванной. Зеркало, в котором лицо казалось чужим.

Она перевернулась на бок, подтянув колени к груди.

Запах кимчи на кухне. Мамина улыбка, тёплая, но какая-то надломленная. Яблоко в руке. Деньги от отца — бумажка, пахнущая его карманом.

Карина сжала веки плотнее.

Крыша. Ветер. Его губы — требовательные, жадные. Сигарета, выпавшая из пальцев. Руки на талии, на голой коже.

«После школы. Жди у главных ворот».

Она вздрогнула и перевернулась на другой бок.

Столовая. Смех Сары. Голос Ёсу — звонкий, как монетка. Юна рядом, её рука на локте. Обещание: «Будет весело».

Девушка повернулась на живот.

Книга. Тёмно-синий переплёт. Пальцы Юнгёка, оставляющие её на парте. Строчки Бодлера: «Богат, но бессилен».

Она закусила губу.

Дом. Родители с тряпками. Запах хлорки. «Твоя кузина приедет жить» Визг. Собственный визг, сорвавший горло.

Карина открыла глаза и уставилась в темноту комнаты. Сердце колотилось где-то в горле.

Парк. Фонари. Женщина с нефритом. «Берегись ночи четверга».

И смех. Тот смех — древний, треснувший колокол.

Она зажмурилась снова, но перед внутренним взором уже стояло другое:

Мать с пачкой сигарет. «Пошла вон». Отец в дверях. «Я вижу, что ты устала».

Зажигалка в кармане. Ментол на губах.

«Никто не знает. Уже полгода».

Она прижала ладони к лицу и долго лежала так, чувствуя, как пульс отдаёт в кончики пальцев. Мысли метались, как мотыльки, обжигаясь о воспоминания, но не находя выхода.

Она начала плакать. Сначала тихо — просто влага под веками, которую нельзя было удержать. Потом плечи дрогнули, и слёзы потекли горячими дорожками к вискам, к ушам, к подушке. Она плакала беззвучно, по-детски шмыгая носом, и это было хуже любого крика.

Она не знала, о чём именно плачет. Обо всём сразу. О чёрной крови во сне. О мамином голосе, который сказал «пошла вон». Об отце, который увидел её усталость, но не спросил, отчего она устала. О Сокджуне, чьи губы всё ещё горели на её губах фантомным огнём. О кузине, которая скоро войдёт в её комнату и займёт её место. О книге Бодлера, которая пахла пылью и пониманием. О старухе, которая знала что-то, чего Карина знать не хотела.

Она плакала о том, что соврала всем, и о том, что самой себе врать уже не получается. Она хотела, чтобы кто-нибудь вошёл. Мать. Отец. Кто угодно. Чтобы увидели, что она разваливается на части, и сказали бы хоть слово. Но дверь оставалась закрытой. В коридоре было тихо.

Карина плакала долго. До тех пор, пока не кончились слёзы, а вместе с ними — и силы. Она просто лежала. В тёмной комнате. В мокрой от слёз подушке. Одна.

Карина не знала, сколько прошло времени. Пять минут. Десять. Час. Тело уже начало проваливаться в чёрную воду, глубокую, тягучую, бездонную. Но тут резкая, назойливая вибрация разорвала тишину. Телефон на тумбочке зажужжал, заскользил по деревянной поверхности, словно живой, словно его лихорадило от нетерпения.

Она отдёрнула руку, будто обожглась. Сердце пропустило удар. Секунду она просто смотрела на светящийся экран в темноте белый призрак в чёрной комнате, не в силах пошевелиться. Телефон продолжал вибрировать. Настойчиво. Требовательно. Неумолимо.

Время на экране высветилось холодным белым: «00:00».

Ровно полночь.

Час, когда всё становится невыносимо реальным. А под временем, имя, которое она надеялась не увидеть сегодня. Которое боялась увидеть. Которое ждала, сама себе в этом не признаваясь.

«Сокджун.»

Карина замерла. Палец завис над экраном, не смея коснуться.

В голове пронеслось всё сразу — калейдоскопом осколков: крыша, ветер, его губы на её губах, его шёпот, от которого подкашивались колени; приказ у главных ворот, стальной и непреклонный; его лицо, искажённое обидой, когда она оттолкнула его при Юне. Всё это вспыхнуло и погасло, оставив после себя только дрожь в пальцах.

«Ответить? Сбросить? Притвориться, что сплю?»

Экран погас. Тишина — такая густая, что заложило уши.

Но через секунду — снова вибрация. Снова его имя.

Он не отставал.

Она медленно выдохнула — выдох получился ломаным, неровным, как её пульс, Карина взяла телефон дрожащими пальцами и провела по экрану в сторону зелёной трубки. Поднесла к уху.

— Алло? — её голос сел, охрип от слёз и тишины. Чужим голосом. Голосом человека, который только что утонул и не успел отдышаться.

В трубке — тишина. А потом голос. Резкий. Без предисловий. Без «привет».

— Ты плакала?

Это был вопрос. Но произнесённый так, что прозвучал как удар. Ладонью по столу. В лоб. Бесцеремонный, грубый, не оставляющий пространства для лжи.

Карина застыла. Слова застряли в горле — горьким комком соли, который нельзя ни проглотить, ни выплюнуть. Она открыла рот — и ни звука. Воздух кончился.

— С чего ты взял? — наконец выдавила она. И голос предательски дрогнул, рассыпавшись на конце фразы.

В трубке — тишина. Короткая, но тяжёлая, как гранитная плита.

— Голос, — ответил он просто.

И замолчал. Этого было достаточно. И этого было слишком много. Он услышал то, что она прятала ото всех. Даже от себя.

— Зачем ты позвонил? — спросила она шёпотом. Словно боялась, что кто-то, кроме него, услышит.

Пауза. Тягучая, как смола. Она слышала его дыхание ровное, глубокое, и от этого тишина становилась только громче.

— А ты как думаешь? — ответил он вопросом на вопрос.

Без вызова. Без насмешки. Просто вопрос.

Карина сглотнула.

Она не знала ответа. Или знала, но боялась его признать. Признать — значит дать этому имя. А имя, уже приговор.

Карина кусает губу. До боли. До металла на языке.

В темноте — только его дыхание в динамике. Тихое. Ровное. Как шёпот воды, разбивающейся о камни.

— Ты не ответил, — говорит она наконец. — Зачем ты позвонил?

Голос хриплый. Сорванный. Немного злой. Немного сломанный. Словно она держала этот вопрос в горле весь день и только сейчас позволила ему выйти.

— А ты, не спрашиваешь, почему я ждал тебя. — говорит Сокджун, и в его голосе появляется что-то новое. Что-то, чего она не слышала раньше.

Он молчит секунду.

— Почему я до сих пор не сплю. Почему набрал тебя в полночь, зная, что ты либо пошлёшь меня, либо разорвёшь трубку.

Тишина. Густая, как патока. Она заполняет уши, лёгкие, комнату.

— Я и сам не знаю, зачем я позвонил, — говорит он вдруг, и голос его теряет сталь. Становится проще. Человечнее. Почти растерянным. — Знаю только, что не мог не позвонить.

Карина закрывает глаза.

В груди — тепло. Смешанное со страхом. Оно разливается под рёбрами, тяжёлое и липкое. Когда кто-то знает тебя настолько, что слышит слёзы сквозь телефон, это либо спасение, либо ловушка.

— Карина, — говорит он. Резко. Как перед прыжком в ледяную воду. — Я хочу увидеть тебя.

Молчание. Сейчас полночь. Она в мокрой подушке, в липкой майке, с опухшими глазами. Она комок нервов и соли под одеялом.

— Зачем? — почти беззвучно спрашивает она. Словно боится, что громкий голос разбудит надежду.